История одного дня

      Весь год Драко прожил как в тумане. Всё, что его окружало, казалось ему ненастоящим, выдуманным… пустым. В воспоминаниях зияла огромная дыра, которую он не мог ни чем восполнить.       Каждую ночь во сне он гнался за кем-то, кого отчаянно хотел вспомнить, но не мог. И эти сны были хуже тех кошмаров с зелёной вспышкой и Волан-де-Мортом, которого Драко ненавидел всей душой. Душой, которая болела с каждым новым днём всё больше, а он не мог понять почему.       Малфой знал только то, что он попал во временную петлю и смог выбраться. Это всё, что сообщила ему мама. Она отказывалась выдавать подробности, боялась, что сыну вновь станет так же мучительно больно, как в ту роковую ночь, которую Драко помнил лишь обрывками. Нарцисса говорила о том, что воспоминания — тонкая материя и, когда он выбрался из временной темницы, то сил на то, чтобы сохранить память о Петле просто-напросто не осталось. Он словно болел, и болезнь ударила по самому хрупкому органу, не оставляя никаких альтернатив, кроме как избавления от очага боли.       Он был не в состоянии выносить грустный взгляд матери, которым она одаривала его каждый божий день. Он не мог терпеть чересчур трепетного отношения к нему, её осторожно подобранных слов. Нарцисса считала, что так оберегала сына, но делала лишь хуже. Драко не мог винить её, она правда хотела как лучше. Но ему нужно было время справиться с депрессией самостоятельно, и поэтому он отправился обратно в школу. Нарцисса согласилась отпустить его только после того, как узнала, что Поттер с друзьями, газеты с изображением которых она прятала, возвращаться на учёбу не планируют. Своё пристальное внимание к персоне шрамоголового мама объяснила тем, что не хотела бы, чтобы Драко учился с персоной нон-грата номер один. Малфой не был дураком, чувствовал подвох, но расспрашивать не стал. Ответа всё равно не получит.       В Хогвартсе было лучше, чем дома. Он любил бродить по коридорам в одиночестве, в некоторых местах задерживался дольше обычного. Излюбленным местом стал заброшенный сто четвёртый кабинет. Он не знал, почему выбрал именно его. Драко просто туда тянуло. Только там он мог успокоиться, если что-то шло не так.       Когда настало время пасхальных каникул, мать отчаянно просила его вернуться в мэнор, провести это время с ней и отцом. И Драко не стал противиться. Кто знал, что ему предстояло пережить по возвращении домой? И кто знал, что с последнего посещения мэнора зимой там произошли крупные изменения, от которых переворачивались все внутренности.       В один из дней обеспокоенная Нарцисса подошла к ним с Люциусом и попросила взглянуть на кое-кого. Живот тут же стянуло в узел от страшного предчувствия. Хозяйка поместья ни за что бы не потревожила покой сына, но, по всей видимости, обстоятельства были исключительными. Нарцисса и Люциус зло спорили, а Драко не был уверен — хотел ли он знать, о чём именно. Но осознание пронзило его стрелой, как только он вошёл просторную гостиную, пропитанную страхом и отчаянием.       — Драко, подойди сюда… Это Поттер? — Люциус тянул его за рукав пиджака.       Он неохотно глядел на прибывших пленников, а в голове билась лишь одна мысль: лучше бы он остался в Хогвартсе. Видеть пытки, Пожирателей Смерти, Тёмного Лорда отнюдь не было никакого желания. Дурак, что согласился приехать. Сбежать бы в свой заброшенный кабинет и остаться там навсегда.       Человек перед ним был уродливым, с красными щеками и глазами-щёлками. Длинные волосы, натянутая кожа на месте шрама… может быть это и Поттер, а может и нет. Ему всё равно. Ему уже давно на всё плевать.       — Не знаю, — пробормотал Драко и отошёл к Нарциссе.       — А грязнокровка? — прохрипел Фенрир Сивый.       Драко перевёл взгляд, который на секунду задержался на Уизли. Боже, да даже дурак смог бы опознать его. А рядом с ним стояла скрюченная от неудобного положения девушка, которая со страхом смотрела прямо в серебряные глаза Драко.       Дышать стало в разы труднее. Бывшая гриффиндорка прожигала дыру этими прекрасными чёрными глазами. Одними губами прошептала «Драко», и миллион мурашек прошёлся по его затылку.       Малфой стоял и не мог отвести от неё взгляда. Не мог пошевелиться, будто в него запустили сильнейшим обездвиживающим заклятьем. Что за щемящее чувство в груди? Почему так сильно давит? Он смотрел на Грейнджер, а сердце падало и разбивалось на тысячи осколков. Прошли какие-то доли секунды, а казалось — целая вечность. Голова закружилась. Такое с ним часто бывало, когда он рылся в своих воспоминаниях. Его сознание даже не старалось найти опору. Внутри всё падало только от одного взгляда на Гермиону, которая, при всём страхе, что испытывала, старалась гордо держать голову, нагло вскидывая подбородок.       Один из его любимых жестов.       Это обрывистое воспоминание полоснуло по коже лезвием. Отчаянно захотелось броситься к Грейнджер. Откуда этот порыв?       Он подошёл ближе и услышал почти неуловимый запах манго. На секунду прикрыл глаза в удовольствии, вдохнул полной грудью, вспомнил ямочки на спине. Что с ним такое? Драко было потянулся, чтобы дотронуться до лица девушки, но Нарцисса заметила это странное движение сына. Она перехватила его руку и отвела подальше от пленницы, качая головой, взглядом стреляя в Люциуса. Но Фенрир остался недоволен. Ему нужны были ответы.       — Ну? Это Грейнджер?       Боже, конечно это она. И Уизли. И Поттер.       Всё нутро Драко взвыло, отказывалось выдавать бывших однокурсников. И этому не было объяснения.       — Не знаю… Может быть… — только и оставалось лепетать Малфою, пока он старался разобраться со своими чувствами. Мельком глянул на Гермиону и заметил в её глазах… благодарность?       Грудную клетку сжало ещё сильнее. Каждый взгляд в её сторону — как шаг с обрыва, как жёсткое снижение на метле, когда нутро задерживается в воздухе, а тело продолжает падать.       Когда Беллатриса взбесилась из-за меча, мать силой вытащила Драко из большого зала. По её щекам лились слезы, а руки тряслись. Она наложила на зал заглушающие чары, но он всё равно успел услышать душераздирающий крик Гермионы. Боже…       Тошнота тут же подкатила к горлу. Драко глубоко вдохнул, прикрыл глаза, досчитал до десяти, но все эти попытки успокоиться не смогли отогнать тремора, захватившего всё тело. Пытки — это всегда нелегко, и в разы страшнее, если мучают того, кого ты знаешь. Салазар, когда всё это кончится? Драко было дёрнул ручку двери, сам не представляя, что планировал сделать и как собирался помочь Грейнджер. Нарцисса бросила на его руку невербальное заклятье, и по ладони прошёлся небольшой заряд электрического тока. Женщина кивнула в сторону лестницы, зазывая его за собой.       — Мама, что такое? — обеспокоенно спросил Малфой, следуя за статной женщиной в кабинет отца.       — Мне нужно кое-что тебе отдать, — заикаясь, произнесла Нарцисса, открывая тайник.       Там лежала небольшая склянка, внутри которой, как дым, плавали воспоминания. Почему это в сейфе? От кого их нужно было прятать?       Салазар.       Осознание молнией пронзило Драко.       Это. Его. Воспоминания.       Но как это возможно? Последнее, что помнил Малфой с той ночи, когда Нарцисса и Северус кружили над ним — холодное прикосновение к своей щеке. Неужели мать пошла против декана и решила поступить по-своему? Но… она клялась и божилась, что вся память о Петле уничтожена. В груди у Драко зияла новая дыра. Так чувствуется предательство.       — Ты… ты не простишь мне, когда узнаешь… А ты узнаешь, и тогда я… Тогда ты меня возненавидишь, — только и шептала Нарцисса, захлебываясь в слезах.       То, какой сейчас Драко видел маму, совсем не вязалось с тем образом стойкой женщины, которую он привык видеть. Злость, закипавшая в нём, сбавила позиции, отдала первенство беспокойству. Отогнав горячие слёзы, она призвала Омут памяти и дрожащими руками протянула Драко хрустальную склянку.       Малфой с осторожностью смотрел на небольшой флакончик. Ему было страшно. С одной стороны, хотелось знать, что же такого скрывала от него мать. Но с другой… Он боялся, что его и без того шаткое самообладание попросту рухнет. Если Нарцисса так сильно переживает, то что же тогда останется делать ему?       Миссис Малфой заметила нерешительность сына.       — Я видела, как ты смотришь на неё, — мать подошла к нему и аккуратно приложила руку к его щеке. Драко автоматически отодвинулся, чем очень задел Нарциссу. Но он не смог совладать с порывом. — Мерлин, даже без воспоминаний ты всё равно привязан к ней. Поэтому ты и не выдал её.       — Что? О чём ты говоришь? О Грейнджер?       — Т-ш-ш, — Нарцисса приложила указательный палец к губам. — Не так громко, а то тебя могут услышать.       Драко склонил голову вбок, желваки заходили из стороны в сторону. Он ненавидел это поганое вязкое чувство недосказанности.       — Возьми воспоминания, скорее. Я не знаю, сколько ещё времени мы можем выиграть.       — Время? Для чего оно нам? — не понимал Драко. Или не хотел понимать.       — Погрузись в воспоминания, Драко, и всё поймёшь.       Маленькая склянка оказалась у него в руках. Страх цепко держал его за горло, но Драко крепко сжал челюсти и, проклиная всё на свете, опустил голову к артефакту.

***

      Гермиона тряслась от страха. Боже, они в ловушке. Они пропали.       Когда их вели по подъездной дороге к мэнору, Грейнджер уже знала, чей это дом. Большая буква «М» на заборе говорила сама за себя. Мерлин, поместье Малфоев было чёрной дырой, которая проглотит их и выплюнет одни лишь кости, если не сотрёт в порошок. На входе их встретила красивая женщина — Нарцисса Малфой. Значит, с ней всё-таки всё в порядке. Он спас её. Он смог. Один из сотни тяжёлых камней упал с её сердца. Гермиона не слышала ничего о Малфоях уже очень и очень давно, они залегли на дно после того, как Драко сбежал из Хогвартса.       Переживать стоит сейчас о себе.       Миссис Малфой с беспокойством оглядывала прибывших егерей, а затем задержала взгляд на Гермионе. Женщина побелела от страха. Слова, которые она произнесла дальше, окончательно выбили почву из-под ног Гермионы, с удовольствием раскачали переживания, доводя до точки кипения.       — Мой сын Драко сейчас дома. Приехал на Пасхальные каникулы. Я отведу вас к нему, — женщина нервно теребила рукав пиджака.       Что? Уже апрель? Каникулы? Боже… Драко дома. Мысли сменяли друг друга, но только одной из них удалось одержать вверх. Предвкушение встречи со слизеринцем, бессовестно укравшим её сердце, забилось о череп и вытеснило более насущные вещи, о которых стоило переживать. Это так глупо.       Гермиона не видела Драко с той самой роковой ночи, когда умер Дамблдор. Тридцатого июня они обговорили план с Роном, по которому Грейнджер должна была всё также следить за кабинетом Снейпа. Она знала, чем закончится та ночь, но от осознания легче не становилось. Когда Снейп запер их с Джинни в своём кабинете, девушка поняла, что время пришло. Шум драки разносился по всей школе, а ужасная Чёрная Метка изуродовала небо, некогда дарившее спокойствие и уверенность в новом дне.       Слёзы горя лились по её щекам, когда она бежала за Драко. Он не видел её, он словно не замечал ничего вокруг. Его лицо было искажено гримасой страха и отчаяния. Его боль можно было прочувствовать даже на расстоянии, которое Грейнджер так стремительно пыталась преодолеть. Но у неё не получалось, как бы отчаянно она не старалась. Она ненавидела Малфоя за то, что он сделал, за то, что убил директора. Ненавидела за то, что этот мерзкий мальчишка смог влюбить её в себя. Ненавидела себя, что повелась на его уловки. Ненавидела, что решилась на отчаянный шаг, чтобы спасти его, вытащить из ловушки времени. Гермиона могла привести ещё сотни и тысячи причин своей ненависти, но больше всего она ненавидела тот факт, что она ни о чём не жалела. Она верила, что поступила правильно.       И в подтверждение своих надежд, гнев Гермионы сменился на милость, когда в больничном крыле Гарри сказал, что это не Драко убил профессора.       — Нет, он уже опускал палочку… Это сделал Снейп.       Огромная глыба льда освободила дыхательные пути, позволяя наконец-то облегченно вздохнуть. Рука, крепко сжимавшая сердце, отпустила, позволив чувствам, за которые Гермиона себя ненавидела, разбежаться по венам. Они разжигали внутри пожар, а затем ударили её под дых осознанием: эти чёртовы чувства — её проклятье и предательство. Её крест, который она готова нести, бережно укрывая от чужих глаз. Ситуация была патовая.       Поэтому сейчас, ступая уже по коридорам мэнора, Гермионе было страшно. Страшно увидеть того, по кому она скучала почти целый год. По тому, кто никак не старался связаться с ней. По тому, новостей о ком она не слышала очень и очень давно. Грейнджер не позволяла себе интересоваться положением дел Малфоев. Лишь один раз она дала себе слабину — когда дементоры устроили побег Люциуса из Азкабана. В тот раз Гермиона щедро разрешила мыслям о Драко захватить своё сознание, понадеялась, что с отцом им с Нарциссой станет проще.       Сердце билось на уровне глотки, когда она заметила белокурого парня, всё такого же мертвецки бледного и напуганного не меньше, чем она сама. Драко оглядывал её, не мог оторвать глаз. Но в его взгляде не было той тяги, которую она помнила. Жалость к себе заполонила мысли, вынесла наружу самые страшные предположения. Какая же она глупая.       Гермиона, ты для него никто. Он просто тобой воспользовался.       Малфой стоял напротив, даже не представляя, через какие мучения она сейчас проходила. Ей было больно. Обидно до слёз. Горько до тошноты. А он всё смотрел и смотрел, а потом вдруг… протянул руку к её лицу. Почему он глядит на неё так, будто между ними ничего не было? Боже… Этот безжизненный каменный взгляд резал без ножа, смеялся над её страданиями.       — Ну? Это Грейнджер? — прогремел Сивый.       — Не знаю… Может быть…       Она не ослышалась? Он их не выдал? Мерлин всемогущий, значит, всё не так плохо, как она себе придумала. Значит, ещё есть шанс, что…       Поток мыслей прервал крик разъярённой Беллатрисы Лестрейндж. Нарцисса тут же поспешила вывести сына, и тот, как марионетка, двинулся вслед за матерью. Что с ним такое? Это не Драко. С ним определённо что-то не так.       Сумасшедшая волшебница схватила Гермиону за волосы и повалила на пол, бросала в неё пыточные заклинания, смеялась каждый раз, когда Гермиона неистово кричала, разрывая связки, так, что казалось, они никогда не восстановятся. Если она выживет, конечно.       Пытка длилась вечность. Секунды превратились в часы. Гермиона даже не знала, где и что у неё болело. Всё тело горело, разрывалось в агонии.       На краю сознания появился Драко. Гермиона горько усмехнулась, по крайней мере, ей так показалось. Вот, значит, какой он на самом деле. Тот, кто позволяет безумной тётке пытать её, выпытывать информацию, давить всё её достоинство. А разве не то же самое он сделал с ней? Уничтожил её самообладание, честь, совесть. Мерлин, это семейное…       Девушка плакала, и плакала горько, яростно тряся головой, стараясь хоть как-то преодолеть боль. Она, конечно, не могла судить, но, казалось, что у неё совсем не получается. Она устала быть сильной, устала сражаться, устала спасать всех вокруг себя. К чему это всё, когда нет сил помочь себе?       Жалкая. Жалкая. Жалкая.       Никому не нужная. Никчемная. Раненая. Сломленная. Использованная.       Силы покидали Гермиону. Она уже не знала, почему плачет — от своего разбитого сердца или от того, что Круциатус сотней крохотных ножей под кожей раздирал её изнутри? Казалось, что от всего сразу. От слёз Грейнджер практически ничего не видела, а в ушах эхом стоял собственный крик. Но что это? Почему тело поменяло положение? И что это за холодное прикосновение к шее?       — Бросайте волшебные палочки, — разнёсся отчаянный крик Лестрейндж.       Гермиона с трудом сфокусировалась на происходящем. Рон и Гарри стояли в оборонительной позиции напротив и нервно оглядывали комнату в попытках найти выход. Её мальчики, они вернулись за ней, предприняли попытку спасти, в отличие от…       Драко стоял с раскрытыми от ужаса глазами. Он судорожно смотрел то на Уизли с Поттером, то на Гермиону в руках тётки. На лице — чистый страх. Неужели ему страшно за неё? Грейнджер неосознанно двинулась чуть вперёд, чтобы удостовериться, не показалось ли ей. И почувствовала, как холодная сталь у шеи обволакивается капельками крови. Но это того стоило. Ей не показалось.       Вот он, тот самый взгляд, каким Малфой смотрел на неё. Вот те самые чувства, которые она хотела видеть. Вот тот самый человек, теперь она его узнавала. Это совсем не то, о чём люди должны думать в такой ситуации, но Грейнджер была спокойна. Если ей предстояло умереть, то она хотя бы будет знать, что её Драко из Петли был реален. Что он ей не привиделся.       Малфой же за несколько мгновений до этого старался справиться с внутренней истерикой, но времени жалеть себя у него не было. Где-то внизу Беллатриса пытала Гермиону, и он должен был что-то с этим сделать. Воспоминания были обрывочными, но это то, что успела сохранить мама перед тем, как Снейп уничтожил все моменты временной петли. Драко даже не успел усмехнуться тому, что движение времени циклично: сначала он делился воспоминаниями с ней, влюбляясь в неё, а затем воспоминаниями делились с ним, влюбляя его обратно. Те дыры, что были в сознании и в сердце, автоматически затягивались. Но Драко знал, что если сейчас он не поможет Гермионе, то они откроются вновь.       — Я сказала: бросайте! — провизжала тётка, а Драко молился, чтобы остолопы послушались, потому что если нет, то… даже думать о таком исходе не хотелось.       Когда Поттер и Уизли отбросили палочки, Малфой позволил себе выдохнуть. Прошли лишь какие-то доли секунд, а казалось, что вечность.       — Драко, подними палочки, — скомандовала Белла. Он послушно ринулся вперёд, стараясь на ходу придумать план, да ещё такой, чтобы не сделать ситуацию хуже.       Как назло, в голове было место только для тревоги за Гермиону. Его Гермиону. Ту, воспоминаний о которой его насильно лишили.       — Цисси, — обратилась к сестре Лестрейндж. — Необходимо связать наших героев, а Сивый пусть позаботиться о грязнокровке.       Все внутренности сжались. Пускай только посмеет.       — Нет! — прокричал Драко, но его голос был заглушен падением люстры. Осколки полетели Драко в лицо, но он упорно продолжал смотреть и видел, словно в замедленной съёмке, как самый дорогой для него человек падает на пол прямо под тяжёлый хрусталь.       Сердце остановилось. А в мыслях он молился. Наверное, впервые за долгое время.       Она жива. Она жива. Она должна быть жива!       Осколок попал в веко, Драко сощурился, и в это же мгновение кто-то схватил его за руку и стал вытаскивать палочки из рук. Естественной реакцией было вцепиться крепче, как вдруг:       Не можешь помочь, хотя бы не вреди.       Кто это? Откуда этот голос в его голове? Драко стрельнул взглядом в Нарциссу, которая тяжело дышала и медленно качала головой из стороны в сторону. И он отпустил. Боже, каков же дурак, должен был сделать это с самого начала!       Заклинания летали по залу, мешая отчетливо видеть. Когда чьи-то руки помогли ему подняться, он наконец-то смог выдохнуть. Гермиона стояла прижавшись всем телом к рыжему и была в порядке. Настолько, насколько это возможно. И Грейнджер смотрела прямо на него. Драко тоже не мог оторвать взгляда. Одними губами он прошептал:       — Я найду тебя.       И она разобрала. Мерлин, она поняла его!       Хлопок. Трансгрессия.       Обессиленный, Драко осел на пол, зарылся руками в волосы и истерично засмеялся. Волан-де-Морт не получит их. Сивый не получит Гермиону. С ней всё будет в порядке, пока она вдалеке от этого места. И он найдет её. Обязательно найдёт после того, как всё закончится. Не позволит больше никому причинять ей боль. А если кто и осмелится, то тогда Драко не растеряется. Он отомстит любому, кто только посмеет дотронуться до его Гермионы.       Он всё исправит. В извращённой манере, но он это сделает.