Поиграй и отдай

***

      — Дениска, скажи мне правду, ты сильно умнее, чем кажешься, или тебя мама в рубашке родила? — Макс смотрел, как Титов грустно влезает в свои одежки, нервно поглядывая на дверь, и жег муравьев зажигалкой. Если бы те спросили: «Боже, за что нам это?», «боже» нашел бы, что им ответить. — Чего, блин? Я и есть умный! Пельмешек хочется… — Денис думал о пельменях с того самого момента, как первая паника от муравьев между ягодицами поутихла. Возможно, это была реакция на стресс, а может, организм впервые за последние пару дней вспомнил, что жив и нуждается в нормальном питании, которым считать укушенный за бочок эчпочмак никак нельзя. — Ну охуеть теперь. Это тебе к Лене, жди когда вернется и молись, чтоб ей в голову не ударило камеры проверить, а то пельмешек она из нас накрутит.       Денис посерел лицом и приоткрыл рот. Слова явно рождались в его мозгу как новые звезды в бескрайнем космосе, но как и новорожденные звезды были слишком невыразимы, чтобы их было так просто озвучить. Наконец мысль дооформилась, а Денискино лицо стало немного попроще: — Ты прикалываешься, нет тут никакой камеры. Нафига в деревенской забегаловке камеры вообще… — Так чтоб алкашня Ленку не обнесла. Тут контингент такой своеобразный, охуеешь. Ну я и в райцентре устроил, значит, бучу. Нефиг ценных сотрудников райпо подвергать опасностям, правильно? Приехали, значит, камеру установили, кнопку сигнализации поставили… Была бы частная лавочка — тут другое дело, а если от администрации заведение, то и пусть по-людски делают! — Макс выглядел донельзя довольным своей гражданской сознательностью. — Так какого хрена ты тут под камерами порнографию устраиваешь?! — от глубокого потрясения Денис забыл страх и что начиная драку, надо бы подумать о соотношении сил. Он подобрался и бестолковым кулем гнева обрушился сверху на расслаблено сидящего Макса. Вцепился руками в кучерявые волосы и, не зная как действовать дальше, от души впился зубами в скулу. Макс от неожиданности покачнулся на стуле и, не удержав равновесие, упал, утаскивая за собой Дениса.       Денис решил, что терять ему особо уже нечего, но всегда можно умереть красиво и в бою. Он мимоходом вспомнил вереницу горячих мужиков из фильма «300 спартанцев», мысленно встал с ними в один ряд и, воспользовавшись своим удачным положением, уперся предплечьем Максу в шею и навалился всем весом. Тот захрипел, задергался, но сопротивления не оказывал. Денис понял это и, насколько мог, сквозь гнев и накопившееся раздражение, осознал. Заглянул Максу в лицо и почувствовал, как от живота к груди разрастается большой ком огня и тяжести — большое давящее чувство, состоящее из злости, панического страха и какого-то пьяного задора.       Макс выглядел… Непонятно. Внимательно и заинтересованно смотрел потемневшими глазами, оставался каким-то пугающе спокойным для человека, который не может сделать нормальный вдох. Только сипел, краснел и без особого энтузиазма пытался вывернуться. Денису, поверх страха последствий, стало страшно еще и страхом приличного цивилизованного мальчика, который только что причинил кому-то боль. Он резко убрал руки, для надежности и демонстрации того, что он не опасен и не агрессивен, заведя их за спину. Парализованный таким же резким, как и вспышка гнева, эмоциональным отходняком, он сидел верхом на Максе и пытался придумать какие-то слова, которые сейчас можно было бы сказать, но рот открывался и закрывался как у рыбки, а мозг был сплошной липкой кашей.       Зато Кольцову явно было что сказать. Он откашлялся и странно безэмоционально просипел: — Ебать ты шавка злобная, Дениска. Злобная и трусливая. Хоть бы уж не останавливался, а то даже как-то и не понятно, что с тобой теперь делать… — Я просто… Я не знаю, Макс, прости? — Это, конечно, очень сомнительно. Слезай давай!       Денис обреченно вздохнул, пошевелился и ягодицами столкнулся с фактом, в корне меняющим все дело. На всякий случай осмотрел себя и неожиданных фактов стало вдвое больше: — Ого как… — Слезай уже, сучий сын! — Маму всуе не поминай, а! — Денис резко повалился обратно на Макса, снова придавил предплечьем шею и горячо и слюняво поцеловал, как никогда особо не любил. Просто конкретно в данный момент обтереться о Максову щетину до раздражения кожи и засунуть в рот язык чуть не по самые потрошка казалось очень вкусным и правильным решением, как нелюбимые соленые Ессентуки с большого похмелья. Денису снова хотелось упереться ягодицами в весьма ощутимый стояк, но его роста в таком положении хватало либо доставать губами до лица, либо задницей до члена, а разрывать глубокий поцелуй очень не хотелось. К тому же сделать это было бы теперь очень непросто, потому что Макс будто бы вспомнил, что у него тоже есть руки и вжал ими Дениса в себя до искр из глаз и легкой боли.       Дениса снова страшно и странно вело. Не как от возбуждения, а как от дешевой наркоты или избытка крепкого алкоголя, когда мир плывет и штормит, но ты неплохо держишься на его волнах. В крепких объятиях, сдавливая чужое доверчивое горло, он чувствовал такую принадлежность, какой ему всегда хотелось: чтобы полностью, намертво, с макушкой в топи и без шансов выбраться. Болезненно хотелось разорвать поцелуй, чтобы просто сказать что-то вроде: «вот я, и я весь твой: хочешь — убей, а хочешь — выеби», но целоваться было слишком хорошо.       Макс отстранился и внимательно посмотрел на Дениса, жестом попросил убрать руку с шеи. Глубоко вздохнул несколько раз и снова внимательно, с выжидательным интересом уставился. Денис растерялся: — Ты чего? — Ну давай, скажи чего-нибудь, ты же хочешь. — Я только… — Денис почувствовал, как от гортани к желудку пробегает знакомая согревающая горечь, но откуда она взялась и откуда ему знакома, он бы сейчас точно не понял и не вспомнил. Просто язык вдруг отказался произносить заготовленные мозгом слова, а пьяное томление рассеялось, оставив только легкую затуманенность здорового возбуждения. — Макс, если ты хочешь продолжения, то тебе придется попросить.       Макс каменно замер и всмотрелся в лицо Дениса так цепко, будто как минимум собирался рассмотреть там заговор мирового правительства: — Какого хуя?! — Да давай, сложно тебе разве? — Кто тебя научил, Дениска? — В смысле? Культура активного согласия, слышал может, не? — Денис уже пожалел, что вообще открыл рот, ситуация начала попахивать очередным обломом. Макс лежал с закрытыми глазами, тер костяшками пальцев переносицу и, кажется, сильно думал. — А, похер, почему бы и нет. Прошу, продолжай.       Денис залез с головой и руками Максу под футболку, влажно провел языком от ширинки до груди. Того выгнуло, как от удара током, а Дениса накрыло с головой от его неожиданной чувствительности. Он помнил про буфетчицу Лену, про блядскую камеру, но остановиться сейчас не смог бы при всем желании — потребность хоть в какой-то разрядке была почти невыносима. Денис неожиданно подумал, что с удовольствием трахнул бы Макса — раздвинул бы эти бесконечные ноги, закинул одну на плечо, чтобы поплотнее, чтобы тело к телу, и трахал бы до искр и ряби в глазах. Он никогда не был в активной позиции, да и никогда не хотел, предпочитая положение, где он сукасоси или плавящийся кусочек сливочного масла в чьих-то руках, но мысль о том, что можно бы выебать такого здоровенного, такого мистически-загадочного и опасного лося, заводила еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уже.       Макс неожиданно захихикал и толкнул Дениса ладонью в лоб через футболку: — Вылазь, Ромео! Чего ты там, сиську ищешь? Так нету, не завезли… Денис закатил глаза и выбрался из-под футболки: — Тебе чего не нравится-то, а? — Все нравится, Дениска, но у нас семь минут закончить все эти срамные делишки и сделать вид, что мы хорошие мальчики. Лена уже в пути… — Макс выразительно поиграл бровями. Денис разочарованно застонал, слез с Макса и сел на пол: — Да почему и за что всё так, блин? — Не унывай, студентик, ползи обратно. — Макс притянул к себе закручинившегося Дениску, поцеловал в уголок губ и запустил руку в штаны. Подупавший от больших жизненных невзгод член снова радостно встал и так правильно и хорошо лег в руку Макса, будто там всегда было его законное место, определенное мирозданием. — Давай как подростки в падике, тоже прикольно! Макс спустил с себя джинсы, притянул Дениса поближе и, обхватив оба члена сразу своей большой и удобной рукой, несколько раз, как на пробу, провел вверх и вниз. Денис как-то совсем по-дурацки пискнул, прижался поближе, закинул руки Максу на шею как ярмо и уткнулся лицом в плечо. Они стояли друг перед другом на коленях (справедливее сказать, что Макс стоял на коленях, а Денис имитировал, по факту повиснув на Максовой шее) и со стороны выглядели как иллюстрация встречи после долгой разлуки, но рука Макса оглаживала члены с нажимом, большой палец очень правильно и грубо проходился по головкам, а сам Макс с большим смаком шептал Денису в ухо всякие пошлые банальные глупости, от которых накрывало почему-то не меньше, чем от дрочки. Денис финишировал первым, но с таким незначительным отрывом, что его учли бы только в большом спорте. Хотелось или продолжить, или лечь и понежиться, но реальность была сурова и ее персонификация шумно охая и тяжело дыша прошла мимо окон и направлялась явно в свои владения.

***

Пельмени имели отвратительную разварившуюся и рыхлую оболочку, но замечательное наполнение, так и провоцируя на какую-нибудь глубокомысленную аналогию. Денис лениво подцеплял их пластиковой вилкой из пластиковой глубокой миски и отправлял в рот. Макс смотрел на него с умилением молодой мамашки, чье чадо уже пять минут трапезничает и еще ни разу не учучкалось. Солнышко опустилось до уровня низких окошечек забегаловки и теперь очаровательно путалось в волосах ее единственных за сегодня посетителей. — Дениска, а Дениска? Ты «Черный Обелиск» знаешь? — Это что-то из «Сталкера»? — Это что-то из классики, блин. Зря спросил, мы с моим терапевтом еще твое пренебрежение к «Гражданской обороне» не проработали… Денис посмотрел на Макса со скепсисом: — Не ходишь ты ни на какую терапию. — А вот и хожу. У меня три разных специалиста в разных городах, всем я ною о том, какой ты проблемный. Двое — нормальные мозгоправы, мне нравится, а третьего я сегодня, пожалуй, как-нибудь интересно убью. Заебал своей гештальт-терапией. Денису стало неуютно и очень неприятно, он поспешил перевести тему: — Так что там твой «Черный Обелиск? — Да толку-то с тобой разговаривать, ты про солнце в пельменной ничего не поймешь. Пойдем лучше ко мне, я тебе расскажу одну интересную историю про любовь и смерть. Денис запихал в рот последний пельмень и согласно закивал: — А что с камерой? — А ничего, не подключена. Лена считает, что она «електричество тока зря жроть».       Денис почувствовал много разных чувств.