Поиграй и отдай

***

      Слушай сказочку, ясноглазый мой. Прикольная сказочка, а главное что? Главное, что тоже про свадебку.       Жил в условном Некотором Царстве условный Царевич. Был он типично сказочный персонаж — очень, получается, крутой. И было у него два брата, но они вообще не роляют, они тут чисто для контраста и чтобы сказочные каноны соблюдались: мы с Тамарой ходим парой, а братья в сказках по три штуки.       Позвал братьев однажды Царственный Батя и говорит, что пора заводить жён, чтобы всё как у людей… Чего ты меня за рукав трогаешь, когда я в творческом порыве? А ну перестань! Сказку эту все знают? Так ведь сказителю важен не сюжет, а верно расставленные акценты, так что захлопнись, яхонтовый, слушай дальше…        Так вот, поскольку сказочный канон этот ваш классический патриархальный договорной брак в рот немножко ебал, изобретательный Батя выдал сыновьям не сразу жён, а по стреле. Чтобы, ну ты понимаешь, распорядилась судьба. А еще чтобы искали в очень разных местах и не допустили случайно кровосмешения — были у древних ребят, сложивших сказочки, свои бытовые заморочки.       Первый пустил стрелу — попала она во двор семейства, равного по статусу, тоже породистые и дохрена царские. Очень уважаемо получилось, хорошую невесту нашёл. Второй пустил стрелу — попала она во двор купеческого семейства. А купечество всегда про свежую дерзкую кровь и новый сильный род. Тоже очень уважаемо. Третий пустил стрелу — угодила она на кладбище… Да чего ты дерешься, бешеный? Ну ладно, если тебе так надо всю эту сказочную фигуральность, то пусть попала стрела в топи, которые ничего такого не олицетворяют. И в невесты ему досталась холодная хтоническая Тварюшка-квакушка, но это тоже пусть будет не про смерть, придурок этакий. Чему вас только учат на ваших филфаках?       Начал, значит, Царственный Батя задавать невестам всякую домашку. Хлеб испечь, вышивку обережную по рушнику исполнить, перед людьми при дневном свете показаться. Доказать, короче говоря, что принадлежит невестушка миру живых людей.        Но испытания эти — хуйня из-под коня, Дениска, понимаешь? Мертвые тоже были живыми, а значит и хлеб, и полотенце могут, а иногда и получше других. Тварюшка-квакушка младшего Царевича из таких была, из способных. Одна проблема только требовала внимания: необходимость гулять по подлунному миру на пиру Батюшки-Царя. Но и это решаемо, оказывается, если скорешиться с божествами, которые между жизнью и посмертием стоят. У Тварюшки все было схвачено, но там с небольшими оговорочками, конечно.        В живой шкурке Тварюшка могла ходить только временно, пока её официальным свидетельством о вступлении в брак из ЗАГСа к числу живых не причислят. Против бумажки потом уже ничего и сказать нельзя. Но младший Царевич был не сильно умный. Он решил, что если тварюшкину шкурку сжечь, то останется его холодная невеста навсегда тепленькой и принадлежной его миру.       Вот так, Дениска, пройдя весь путь героя, стандартные три испытания, Царевич не получил чудесную супругу, а получил хуем по лбу. Лишился возможности воссоединиться с любимкой в мире живых. Но вот тут у нас поворот сюжета, за который я эту сказку люблю сильнее, чем остальные.        Проебавшись с возможностью получить женщину в мире живых, Царевич идет за ней в мир мертвых. Ну, ты помнишь, хлеба железные грызть, сапоги железные снашивать, у Кощея отбивать. И вот в мире мертвых у него все неплохо получается, гармонично даже.        В смысле зачем рассказываю? Прикольно же, авторский анализ и интерпретация, хуе-мое. Где тебя ещё так развлекать будут?

***

      Священная Роща выглядела совершенно как обычная роща. Никакой особенной чудесатости в ней не чувствовалось, разве что некоторые березы были очень старыми и на них, как паруса на реях, развевались белые, вышитые по краям полотенца и красные ленты.        Между деревьями стоял грубо сколоченный деревянный стол, на котором беспорядочно лежали конфеты в ярких фантиках, яйца, тряпичные куколки и начинающая подгнивать голова гуся.       Эля натянула ворот банлона на нос, чтобы поменьше чувствовался сладковатый, объективно совершенно не противный, но подсознательно раздражающий запах смерти и разложения. Гуся было немного жаль.       Сережу, кажется, вообще ничего не смущало и не раздражало. Он деловито осмотрел стол, проворчал что-то на тему того, что опять везде насрато и не убрано, невозмутимо смахнул все, включая голову гуся, рукавом на землю. — Ну все, залезай. Быстрее начнем — быстрее закончим.       Эля его энтузиазма не разделяла. Из зеленой травы, полной жизни и летних лесных соков, на неё задумчиво смотрел мёртвый гусиный глаз. Голову гуся Эля понимала больше, чем траву. В голове гуся была идейная завершенность. — А я после, ну… Вот этого. Я останусь собой? Сережа посмотрел на неё с бесконечным терпением матери ребенка с задержками в развитии: — Ты же понимаешь, что уже сейчас не совсем то, чем была? — Это никак не ощущается. — Ну это пока. И то, что мы сейчас сделаем… Оно тоже придет не сразу. Ты будешь будто бы запасным руслом реки. Все хлынет, когда к основному руслу будет перекрыт доступ и это будет слишком, понимаешь? — Примерно да, понимаю. — Эля села на корточки и потерла кулаками глаза. Глаза были сухими и будто бы облепленными песком: чесались, раздражали, вызывали воспоминания о конъюнктивите.       Неожиданно вспомнился и Грозный. Отец с суровыми бровями и чужой, красивый в каком-то смысле мужик, который должен был стать её мужем. Может и стоило остаться, кто теперь узнает? — Давай, залезай.       Эля встала, зачем-то расчесала немного волосы пальцами, уложила их за уши, стряхнула соринки с рукавов и полезла на стол.        По темнеющему небу не плыло ни единой тучки, а кажущееся черным от красноты закатное солнце с ласковым равнодушием касалось кожи, не оставляя на ней тепла.       Сережа взял в руки вышитое полотенце, встряхнул и положил Эле на лицо: — Готова? — Нет, но и не буду. Делай, что должен. И наступила тьма. Ночь пятая.