Поиграй и отдай

***

      Денис выпал из реальности и так в неё и не вернулся до конца дня. Все что-то пили, что-то ели. Запекали вкусных жирных гусей в глине, но ему от этих радостей желудка легче не было — отдавало предчувствием изжоги и кислой рвоты. Хотелось поговорить с Элей или даже, на худой конец, с Соней, но те сидели по разные стороны бесконечно длинного стола с едой, тусклые и будто неживые. Не ели, не пили, никто не кричал им, что горько и надо подсластить.       Денис видел в кино и на записях из фольклорных экспедиций деревенские свадьбы, мог с уверенностью сказать, что эта выглядит почти нормально. Какие-то неуловимые детали, ерунда. Ну, проходит бракосочетание без привычных ежеминутных лобзаний в дëсны. Ну, сидят новобрачные по разные стороны стола, бог с ними. Может тут так принято, а может, чтоб население не сильно новомодной лесбиянщиной смущать. Надо бы Дмитрия Алексеевича спросить.       Дмитрий Алексеевич, казалось, был принципиально неуловим. Он постоянно мелькал между ряжеными танцующими, у костров, от которых пряно и тяжело пахло жареным мясом, рядом с Элей — поправлял ей завись и что-то шептал в ухо.       Денис почувствовал что-то вроде обиды. Все всё понимали, исполняли какую-то свою пугающую роль, а он вот несколько часов назад жопу подставил, и это был его абсолютный максимум вовлечённости в жизнь. Большего от него не ждали и не хотели.       Получив острое, но быстро попустившее удовольствие, Денис впал в паническое состояние человека, который проснулся утром после пьянки с чувством непомерного стыда и пытается понять: были ли реальные причины или это стандартная комплектация похмельного набора? Муки стыда Дениса волновали мало, но он не помнил, что сказал Максу, в какой формулировке. Ему было страшно.       Он попросил трахнуть его? Предложил себя? Поставил перед фактом. Мол, моя жопа, твой хуй, здесь-сейчас? Как это было и, соответственно, какие могли быть последствия?       Страх быстро сменился огромной неисчерпаемой злостью на себя. Он умудрился не проебаться, в прямом и переносном смысле, не зная правил игры. Но, едва разгадав в каком направлении происходит это капитал-шоу «Поле чудес», тут же не удержался в штанах. Бог его знает, что сказал. И Макс знает. Одна хуйня.       А еще Денис не понимал где Макс, поэтому поддаваться панике и унынию у него получалось особенно хорошо. Казалось, что если Кольцов не лезет ему в штаны и не шутит грязные шутки хронического пятиклассника, то он обязательно воплощает коварные планы на тему сожрать его, Дениску, с косточками. А потом сожрать девчонок. А потом дружески пожать хуй Дмитрию Алексеевичу, уважительно чмокнуть в головку и отпустить в Москву, выращивать новое поколение вкусных дебилов гуманитарного склада ума. Ну, в воображении Дениса, по крайней мере, так все и было. Он чувствовал примерно ноль причин верить в безукоризненную правдивость версии своего научного руководителя. Слишком уж долго оставался живым посреди всей этой смертной любви их глубокоуважаемый пидорас.       Вот в таких растрепанных чувствах Титов сидел, капал дешевым красным полусладким на белую скатерть и ждал, когда и чем весь цирк закончится. Хотелось повеситься на березе, просто чтобы все охуели и обломались со своими умными коварными сюжетами.       К локтю мягко и деликатно прикоснулись, но Денис все равно вздрогнул и расплескал вино, усвинячив скатерть окончательно.       Рядом зацокала языком, осуждающе зазвенела налобными монетами, какая-то женщина преклонных лет. Будто ей потом самолично эту скатерть отстирывать. Хотя, кто знает, кому-то же принадлежит вся эта утварь — вряд ли Максу.       Нарушителем спокойствия оказался тот ясноглазый бородатый тип: — Это ты похитил Соню и держал в своём метафизическом блядушнике? — Денис спросил раньше, чем мозг отфильтровал вопрос до приемлемой формулировки. Бородатый мягко рассмеялся, приятно блеснув белыми влажными зубами. Как-то по-девичьи смущенно убрал длинную, чуть вьющуюся прядь за ухо: — Она сама ко мне захотела. Ей было больно и обидно, а со мной было только больно. Это же лучше, правда?       Денис агрессивно фыркнул в тарелку с птичьими косточками: — Ну а что же ты её обратно-то отдал для этих грязных фокусов? Или будем делать вид, что мы в сказочке, где главное свадебка, а со свадебкой все само разрулится?       Бородатый отрицательно покачал головой и грациозно воткнул тощую задницу между Денисом и осуждающей теткой в налобных монетах: — Лучше не будет, ты прав. Но я ради любви, а моя любовь требовательна и хочет кровавых жертв. Ничего личного. — Хуичного.       Божественный хиппарь снова разулыбался своей невозможной мягкой улыбкой, доброжелательно приобнял Дениса за плечи, заглянул в глаза и, возмутительно приятно и будто бы искренне, распелся соловьем на тему того, как он понимает Макса, как всецело поддерживает его выбор и каким тот будет дураком, если заиграет такого чудесного, такого обворожительного юношу, а не будет всячески беречь, любить и лелеять.       Денис слышал слова, но не мог их рационально обработать. Мозг куда-то плыл от вина и монотонных мягких интонаций, от одинаковой музыки и одинаковых завываний пляшущих и звенящих монетами на нагрудниках и налобных лентах девиц.       Он чувствовал, что солнце ушло окончательно, и вечерняя прохлада забиралась под рубашку, а мягкая рука на плече и теплое бедро, прижатое к его бедру, чувствуются превосходно — очень логично и правильно.       Когда все одновременно встали и куда-то пошли, Денис не задумывался. Он истратил всю тревожность на мысли о своём неразумном поведении в бане и возможных последствиях. Сейчас сопротивляться потоку совершенно не хотелось. К тому же, в вечерних сумерках, во влажном лесном воздухе рощи, в шумной, монотонно гудящей толпе, он особенно остро чувствовал, что не один, что его ведут и это очень хорошо.       Ничего предосудительного Денис не увидел и в том, что в какой-то момент они отделились от толпы, свернули на маленькую полянку. И в том, что его уложили спиной прямо на влажную от вечерней росы траву и расцеловали, истрогали, погладили везде, где дотянулись и спокойно, ласково взяли под далёкий шум толпы.       Во всем этом не было ничего злого и опасного. С Максом секс был частью какой-то сложной и, вероятно, не выгодной Денису стратегии. Сейчас секс был, потому что они могли. Потому что Одерек хотел, а Денис был совсем не против. Он чувствовал, что, несмотря на пасторальный антураж, находится сейчас во всех своих любимых клубах, даёт каждому едва знакомому любовнику в каждой кабинке загаженного туалета, берёт незнакомый хуй в рот по горло и никогда не давится от неожиданного отвращения к себе и своей жизни.

***

Когда Денис, согретый, занеженый и, впервые за эту неделю, настолько собранный, вышел на гул голосов, то сразу понял, что пришёл к началу того, ради чего всё задумывалось.        За шесть лет филологического образования он приобрёл внутреннее чувство кульминации и оно его не подводило. Высшая точка произведения, высшая точка скандала, полное осознание того, что, по законам композиции, партнер должен кончить сейчас и, если не хочется липкости и грязи, надо отшвартовываться с члена.       Соня лежала на каком-то деревянном столе, посреди деревьев, оплетенных тряпочками и лентами. Толпа не то чтобы поредела, а почти растворилась. Гул такое умеренное количество людей могло создать только в тихой вечерней рощице, вдали от больших дорог.       Зато Денис наконец-то нашел Макса. Тот стоял по другую сторону стола и смотрел на него темным тяжелым взглядом матери, которая стесняется бить ребенка прямо на улице, и поэтому тащит упирающееся дитя в сторону дома, улыбаясь очень ласковой и страшной улыбкой.       Рыжий Сережа тоже мимоходом взглянул на него, явно оценил общую потрепанность вида, но только закатил глаза, что-то фыркнул себе под нос и снова обратил все своё внимание на Элю. Та стояла над Соней, раскачиваясь из стороны в сторону, держала её за руку и что-то шептала себе под нос.       «Ох, только бы не какое-нибудь первобытное говно с публичным первым половым актом. Если я это увижу, то потом придется выколоть себе глаза» — Денис нервно поискал взглядом Дмитрия Алексеевича, но тот, кажется, не чувствовал никакой неловкости. Только какая-то болезненная напряженность залегла в морщинке между бровей.       Вдруг Макс будто отмер, перестал гипнотизировать злым взглядом Дениса и темноту за его плечами и обратился к Эле: — Все, два часа до первых петухов. Твоё время — можно.       Эля сбросила со своего лица рушник и ласково провела рукой по голове своей все еще завешенной невесты.       Денис почему-то вспомнил, как она потерянно смотрела в стену, плакала и пила водку как воду, а за два часа до первых петухов оживилась, обвила его своими крепкими, холодными бедрами и он провалился во мрак забытья.       Вспомнил каждое слово, сказанное здесь ей и другими. Так легко было игнорировать эти слова, пока Царевна-лягушка улыбалась ему и смотрела родными, внимательными, самыми понимающими глазами.       Денис осознал, но не успел среагировать телом. Он только почувствовал, как страх разливается то ли холодной, то ли жаркой удушливой волной от груди к конечностям. Не успел броситься и закрыть собой, отвернуться, даже просто закрыть глаза.       Длинные, изящные пальцы Эли сомкнулись на шее белого, безликого силуэта, под которым можно было только знать Соню. Та несколько раз дернулась и, в оглушительной тишине, Денис отчетливо услышал хруст позвонков.