Поиграй и отдай

***

      Денис отчетливо услышал хруст позвонков. Он не задумывался о том, насколько вообще реально услышать звук ломающихся костей с такого расстояния. Просто внутренним сильным чувством, которое не обмануть, понял, что рядом с ним произошла смерть. Гул голосов замер, даже ночной лес, обычно полный своей певучей жизнью, будто бы из уважения к таинству смерти, умолк. Денис попытался сделать глубокий вдох через нос — воздух с сипом прошел по дыхательным путям, обжег горло, заставил долго и мучительно закашляться, нарушая тишину. С первым звуком время будто снова было запущено. Где-то неуверенно прошелестела крыльями ночная птица. Рыжий юродивый, раздражающей тенью стоявший за Элиной спиной почти всю свадьбу, довольно рассмеялся и как-то совершенно по-детски захлопал в ладоши. Ужас происходящего безумия захватил Дениса с новой силой. Он сорвался с места и тут же замер. Абсолютное непонимание к кому нужно бежать и что именно он собирается сделать, действовало парализующе, не хуже страха. Подойти к Соне и удостовериться, что та мертва? Бежать к Эле чтобы… что? На плечо легла тяжелая рука: — Стой здесь. Просто стой и не вмешивайся — лучше ты сейчас никому не сделаешь. — Дмитрий Алексеевич был настолько бледным, что его лицо отчетливо было видно в предрассветном мраке.       Денис хотел что-то сказать, но горло сдавило тугим, недооформившимся рыданием. Он молча кивнул и, пошатываясь, сделал несколько шагов вглубь рощи, подальше от небольшой полянки с кухонным, грубо сколоченным столом, который так убедительно прикидывался алтарем.       Ночной воздух был прохладным, пах влажным мхом и прелой листвой. Титов сел на холодную землю — джинсы моментально намокли, но как-то… Хрен с ними, что ли. Он оперся спиной на шершавый ствол большого дерева и закурил. Ни одной мысли в голове — только звон в ушах. Давление, видимо. Тоже не молодеет. Поднял голову, чтобы выпустить дым в небо и замер. На веточках большой старой березы были повязаны тысячи ленточек и цветных лоскутков. Они развевались на ветру, и в темноте береза была похожа на зараженного какой-то демонической чумкой вепря из мультика про принцессу Мононоке. — Ну, привет, фольклорный элемент… Я знаешь чего не понимаю? Мать вода ходит по деревне и настойками барыжит, Птица с Ветром не носятся над ней наперегонки, а ебутся в жопы и девиц убивают. Хозяин Рощи страдает какой-то немыслимой хуйней. А ты вот… Стоишь. Ты тут реально выходит единственный толковый миф, а? Большая Береза неопределенно поскрипела ветвями. Ну, мол, стою. Какие претензии, щегол? — Древнее, мать его, божество. Знаешь что родственнички твои оглашенные вытворяют? Вот сейчас прибили мою подругу прямо в твоем святилище. Собрались, бляди, устроили ночное рандеву на бульваре роз, а ты стоишь тут… В тряпочках и ленточках. Знаешь что я думаю, Большая Береза? — Денис воткнул недокуренную сигарету во влажный мох. — Я думаю, что именно тебя-то и придумали как религиозное утешение. Яхве принципиальный, но Иисус милосердный. Вообще все местные боги бляди и злобные дети, запертые в маленькой песочнице, а Береза вроде как за людей и для людей. Но той несчастной бездетной бабе вызвалась помочь не ты, а Макс с его кукушками в пизде. Так что да, очередная история про то, что правы евреи, не принимающие историй про доброго боженьку. Будут возражения? Большая Береза не заговорила чудесным образом, не загорелась божественным огнем, что не опалит листвы. Если за несогласие с речью обвинения можно было засчитать свалившееся Денису за шиворот старое воронье гнездо, то знатно напугавший его комок из веточек, жухлой травы, старых перышек и скорлупок был единственным божественным ответом.       Позади послышался тихий хриплый смех: — Поздравляю, Дениска-редиска, теперь ты официально и бревно заебал своим нытьем. Рядом с Денисом на влажную траву уселся Макс и с молчаливой лукавой усмешкой стал разглядывать его лицо. Денис не говорил ничего принципиально. Он не то чтобы боялся Макса… Отбоялся свое на десять лет вперед и теперь чувствовал только усталое раздражение человека, который въебывал всю неделю, чтобы под конец на нем сорвало гнев раздраконенное кем-то начальство. Завтра он уедет или не уедет. Это всё. Финита ля комедия, финита ля трагедия — хуй бы с ним, дайте уже финиту эту, хоть психиатра, хоть вечный покой. — Да не дуйся, Дениска, все плохо, но немножко не так плохо как выглядит. Пойдем уже, а то представление пропустишь. Денис устало вздохнул и встал. Он понимал, что спорить себе дороже. Ну разве что… — А тебе совсем наплевать, что я тут скоро божественное бинго жопой соберу?       Макс как-то неожиданно смущенно улыбнулся и почесал кудрявый затылок. Денису тоже захотелось запустить руку в эти волосы. Наверное очень приятно — мягкие, чуть влажные от ночного предосеннего воздуха. — Да не то чтобы наплевать… Я не особо делиться люблю. Нет, ну то есть едой там, чудесами забавными — это ладно. А человечки мои при мне должны быть, а то как-то бесит, знаешь. Да еще и за Олежей разве в нелегком деле ебания всяких малохольных угонишься? У него опыт размером с рыжую вечность, не хуё-моё. Да ты расслабься, Дениска, за этот неизбежный косяк я тебе уже свое «фу» по лицу выразил. Некрасиво получилось, но и ты, признай, проблядь та еще… — Макса видимо пробило на поговорить. Он был непривычно смущенным и озадаченным, будто ждал чего-то некомфортного и… Денис, устав отделять в своей и без того болезной головушке адекватные реакции от неадекватных, опустился обратно на траву, обхватил Макса руками, будто сковав по плечам, и уткнулся носом в шею. Макс пах лесом, скошенной травой и триждыблядской пыльной геранью с подоконников, немного сигаретами и чем-то неуловимым. Денис думал, что неуловимое — это запах самцовости, именно он отличал запах Макса от какой-нибудь Йеннифер, которая, как известно, из любого положения благоухала клумбой. Его кожа была холодной снаружи, на ней отпечаталась ночная прохлада, но изнутри рвалось живое тепло. Очень правильное живое тепло, тепло большого здорового мужика, вымахавшего в длинную и крепкую образину на деревенском хлебушке и парном молоке. Денис знал, но внутренне никак не мог понять и принять, что ну… Вот он? А главное почему и зачем? Хорошая же получалась история. В хорошей красивой истории блядоватый столичный студент приезжает в ебеня на неделю, чтобы насобирать материала на магистерскую. Знакомится с местным учителем. Тот неожиданно оказывается не тупым увальнем, с трудом окончившим провинциальный пед, а красивым остроумным мужиком, идейным и одаренным педагогом. И конечно же, по законам жанра, запутавшаяся в себе и своих чувствах студентик впервые в жизни красиво и безоговорочно, как в омут с головой, влюбляется. А ехидный кудрявый «дама сердца» сначала делает вид, что нет, что он тут развлекается, но на самом деле тоже да, и тоже абсолютно по самые уши. А потом блядоватый студентик понимает, что больше не хочет быть блядоватым студентиком, что теперь он всегда и из любого положения хочет оказываться под одним конкретным «тем самым». А ехидный кудрявый мужик больше не играет свои игры, потому что смех смехом, а любовь она ну… Всех исправляет и все оправдывает. Денис осторожно прикоснулся к шее губами, потерся щекой и запустил руки под свитер. Как же все это было хорошо и совершенно нежизнеспособно. Да, Денис любил сюжеты банальные, красивые и складные. Денис любил классический роман, а на все что после эпохи модерна плевался ядом. Особенно на всякие сюжеты в духе Зюскинда. Есть история понятная всем, а в ней, глубоко в буковках текста, еще одна страшная история, которую считают единицы. Ебать его в душу конечно с его «Парфюмером». Избыточно и неизящно. Вот только жизнь — она тоже не Джейн Остин. Денис поднимался губами, легкими неуловимыми поцелуями вверх по шее к небритой, немного колючей скуле. Макс поглаживал его по спине и с упорством, достойным лучшего применения, заправлял непослушную прядь за ухо. Та выскальзывала сразу же. А Денис думал. Думал, что если за смешливым деревенским самородком с кудрями стоит хтонь от Волги до Енисея, то это как вписать в жанровую систему? Если надорванный и потерянный городской мальчик действительно все о себе понимает и излечивается, но не посредством возлюбленного хуя, а обжимаясь на какой-то полянке с кем-то, с кем сегодня впервые говорил и больше, наверное, не заговорит никогда? Если быстрый секс в туалете клуба был его здоровым состоянием, а последний год — и был надрыв и болезнь? Его лихорадочный поиск привязок — не взросление и просветление, а симптом? Какая красивая была бы история. Макс подхватил Дениса за талию, уложил на землю, навалился сверху. Это было лучшее, что он мог дать. Где-то рушился до основания мир одного незначительного человека, а тот избавлялся от невыносимой легкости бытия под телом любовника. И впервые, отдаваясь кому-то без стыда и сожалений, смотрел в лицо, потому что все, что конечно — оно совершенно не страшно. Ночь седьмая.