Спи без страха

Бенди нечасто снились плохие сны. Когда он был Чернильным Демоном, ему не снилось ничего: в черно-желтой жизни не происходило того, что могло бы дать начало грезам. Он не чувствовал даже усталости, просто в какой-то момент закрывал глаза и проваливался в черноту, и только совсем редко в сознании вспыхивали золотые искры. Потом пришел Генри, принес с собой мир и покой, конфеты и цвета, перемены и постоянные новые начинания. На Бенди вдруг заново рухнул целый мир впечатлений, красок, мыслей и действий, который не отпускал и во сне. И когда он ложился спать, перед ним яркой чередой картинок мелькали то сценки из сегодняшнего дня, то что-то из рассказов или книг, то какие-то неопределенные образы. Кошмаров среди них не было — как не было им места и в той студии, в которой он теперь жил. Почему они начали сниться теперь, было непонятно. Может, от плохой погоды за окном? Бенди, правда, почти её не видел, но вот Генри рассказывал, что от сильных дождей падает атмосферное давление и плохо спится. А может, оттого, что он рассорился с Алисой, и спать они оба легли в паршивом настроении? Но факт оставался фактом: заснуть теперь было совершенно невозможно. Даже хуже, заснуть как раз отлично получалось, но потом мысли чертёнка начинало бередить что-то непонятное. …Сон чем-то неуловимо напоминал старые мультики. Они Бенди часто снились, похожие на отголоски прошлой, не запомнившейся как следует жизни. И сейчас тоже — как-то глупо смазанная картинка, блеклые цвета и нелепые герои (во сне он даже сам себе казался чуть нелепее, чем был на самом деле). Казалось бы, чего там страшного? Всю ночь ему мерещилось, будто он убегал. В мультиках часто приходилось бегать, и Бенди это нравилось, не зря он и настоящий получился таким прытким и проворным. Но сейчас бег оборачивался настоящим адом. Весело бывает, когда бегаешь от друга, от взрослого, разозленного остроумной выходкой, или просто так. А вот от смертельной опасности, когда любое неправильное движение может стать последним, бегать совершенно не хочется. Во сне не было времени оборачиваться, но Бенди по какой-то причине очень хорошо представлял, как выглядит то, что его преследует. Монстр смотрелся так же по-мультяшному нескладно и глупо: какая-то дикая смесь образов из позабытых серий, книжек про пиратов и ещё чего-то — но во сне эта нескладность и нелогичность поражала, даже пугала. Чудище с телом-сундуком было раза в четыре выше Бенди. Лап у него не было, были щупальца (сколько — он сосчитать не успевал), но почему-то и с их помощью оно могло двигаться, не уступая по скорости Бенди. Но страшнее всего у него были глаза. Чертенок хорошо читал по взгляду — натренировался за общение с почти безликими Потерянными — и теперь очень ясно видел, что зверюга голодная, злющая, а тут ей так удобно подвернулась какая-то мелочь мультяшная… А зубы у монстра легко могли перекусить пополам кого угодно, вот и не оставалось ни секунды на раздумья о нелепости происходящего. Сначала всё вырисовывалось так, будто можно убежать насовсем, найти укрытие и спастись, и Бенди бежал, быстро-быстро дыша и бегая вокруг глазами. Но укрытия не было. Только узенький берег, уже определивший направление — вперед. А расстояние между ним и чудищем только сокращалось! Попробуй он как-нибудь извернуться, поменять направление — и щупальца схватили бы его в ту же секунду. Бенди это понимал и бежал вперёд, надеясь, что впереди окажется какое-нибудь чудо. Горели стопы, кололся в лёгких солёный воздух — но остановиться значило совсем пропасть. И бег продолжался. Вот только вечно убегать не получится. В мультиках всегда бывало так, что в конце случалось что-нибудь хорошее, и вся их мультяшная троица оставалась живая и здоровая. Но в кошмаре — проще. Измученным ногам становилось всё тяжелей держать тело, и в конце концов он не удержался, на ровном месте — и… И проснулся — перепуганный, съёжившийся. Так уж сон устроен. В нём самого страшного никогда не случается: в последнюю секунду тебя что-то милосердно будит. Казалось, что сзади на него всё ещё дышит монстр из кошмара, казалось, что опасность всё ещё рядом. Бенди вжался в матрас, всмотрелся, вслушался: было непроглядно темно, сверху что-то капало. Ещё знакомо пахло чернилами. Значит, всё-таки не в кошмаре, в студии, дома? Про себя от подумал, что никогда темнота вокруг не была такой густой. Бенди боязливо поежился. Он, конечно, прожил тут всю жизнь, и за годы худо-бедно, но освоился в вечной мгле, приучил себя не пугаться чернильных всплесков, падающих досок, даже Искателей. Но это было только потому, что к этому всему он хорошо привык, знал, чего можно ожидать и что надо сделать, чтобы остаться целым и невредимым. А по-настоящему темноты начинаешь опасаться тогда, когда в ней может прятаться что-то неизвестное. Но в его же студии чудищ быть не может, правда? И тут послышались чьи-то шаги. Бенди тревожно вцепился пальцами в матрас. Ох, нет, он совсем не был в этом уверен! Шаги были осторожные и доносились сверху, как будто там кто-то крался. В студии, конечно, было много людей, и красться мог кто угодно, но в абсолютном мраке в этих шагах мерещилось что-то недоброе. Подняться, проверить, что ли? Он аккуратно поднялся со своего матраса — но под его башмаками доски сразу же заскрипели. Бенди юркнул обратно, зажимая рот руками, чтобы то, что ходит сверху, не услышало ничего больше… Нет, не хочется! Под одеялом тепло, и чудится, будто ты, закутавшись в темноту, сидишь в безопасности, а дальше темнота холодная и чужая! Он уткнулся в подушку лицом и специально зажмурился: я на тебя не смотрю, и ты не смотри, не трогай, дай выспаться как следует, кто бы ни был. Но уже не спалось. Сверху ходили то в одну сторону, то в другую, как будто что-то искали, кого-то ждали — или, может, подкарауливали… Бенди не знал. Иногда шаги замолкали, и тогда он открывал глаза, напрягая слух сильнее — а потом, когда опять слышал над своей головой скрип досок и хлюпанье чернил, болезненно щурился. Он бы, может, как-нибудь отсиделся в комнате, но потом шаги начали явно спускаться. Сюда? Нет, отдавать этой неведомой силе свой уголок безопасного тепла было нельзя! Нужно было подняться и проверить, что там ходит, и потом, если там будет кто-то из Потерянных, вернуться в свою комнату со спокойной душой… Бенди поднялся, стараясь не отвечать себе на вопрос, что же будет, если сверху будет ходить что-то враждебное. На полке должна быть свечка и короб спичек. Пусть мультяшка и хорошо ориентировался в темных коридорах, но на всякий случай очень хотелось нести с собой ещё немного света. Свечек на полке было даже две: одна уже почти сожжённая, а вторая — совсем новая, пусть и тоньше первой. Только вот спичек не было совсем. Бенди приподнялся на цыпочки, чтобы достать до самого верха; может, где-то на книжках лежит? Но на книжках были только изрисованные листы бумаги и одна банка гуаши… Бенди с тоской посмотрел на дверь. Сразу стало как-то неуютно и холодно… «Нет, — тут зло приказал он сам себе. — Раз уж собрался, то иди!» Такое подбадривание немного сработало. Бенди зажал в ладонях ту свечку, которая была ещё нетронутой, и шагнул к двери. Хорошо было бы, если бы в его комнате была труба, а ещё лучше — топор! Тогда бы посмотрел он, кто кого боялся! Но ни того, ни другого с собой не было, и Бенди вышел в коридор с одной лишь свечой, которая даже не могла дать света… Наверное, этот кто-то возле лестницы ходит? Бенди вытянул одну руку вперёд, чтобы не напороться в полумраке ни на что. Пока было тихо… Но тут со стороны лестничного пролета резко донесся жуткий грохот: ночной гость, видимо, споткнулся на лестнице… И теперь был совсем рядом! Воображение Бенди мгновенно нарисовало ему и щупальца, и зубастый оскал, и горящие от злобы и голода глаза — пусть даже во мраке коридора ничего не горело… — Покажись! — выдавил он, нервно сглотнув. — Давай, я знаю, ты тут, я знаю! Про себя он молился, чтобы ему ответили, он больше всего на свете сейчас желал бы услышать человеческую речь! Но ответом ему были только приближающиеся шаги, и он не хотел ждать, пока чудище подойдет к нему — ему буквально сорвало тормоза от страха. — Я тебя не боюсь! — завопил он, кидаясь на нечто в потемках. — Не боюсь, не боюсь, драться буду! Как ему было драться, что он вообще мог? Бенди зажмурил глаза и выставил перед собой свечку, но какая была от этого польза? Он знал прекрасно, что монстр, которого он видел во сне, легко переломит пополам и её, и спину нападающего. Он попытался ударить повыше, но враг грубым толчком повалил его на пол, схватил за плечи — и Бенди еле-еле различил сквозь притупившую все чувства дикую панику, что держали его руки, настоящие, теплые человеческие руки… — Бенди? — хрипло спросили из темноты. — Ты что, не спишь, что ли? Прямо перед ним вспыхнул спасительный свет: зажгли фонарь. Глаза чертёнка сразу выхватили из сумрака широкие плечи, голубовато-серую пижаму и встревоженное лицо. — Генри? Ох, со стыдом подумалось Бенди, как же всё-таки хорошо, что у него в комнате не было ни трубы, ни тем более топора!

***

— Кошмар приснился? — переспросил Генри, щелкая выключателем. Тесноватую студийную кухню осветила тусклая лампа, висящая под потолком на проводке. Бенди тут же уселся на один из стульев в углу, молча подгибая под себя всё ещё немного дрожащие ноги. — Рассказывай, — мужчина опёрся на тумбу и приготовился слушать. — Что ты? Но рассказывать было неловко. Бенди всегда хотелось, чтобы его считали смелым и сильным: ради восторженного «ну даешь!» или ироничного «ишь, храбрец» он с удовольствием лазил туда, куда просто так не залезешь, решался на самые безбашенные акробатические трюки, вступал в драку с противниками мощней и больше по размеру… А разве настоящий смельчак может испугаться чего-то ненастоящего, существующего только в воображении? А Бенди поверил сну, даже дышать громко опасался там, под одеялом… Вот Генри смелый, Генри, пожалуй, одним только тем, что вернулся к ним всем в чернильную тьму, совершил настоящий подвиг. Бенди хотел быть таким же, хотел быть достойным своего создателя… А вместо этого — пожалуйста! Испугался кошмара! — Стесняешься? — Генри пожал плечами и повернулся к плите. — Зря. На себя-то хоть посмотри, весь трясешься. Тебе, может, валерьянки дать? — Нет, мне ничего такого не надо, — тихо отказался Бенди. — Не надо так не надо, — как будто расстроенно ответил создатель. — Я тогда сам выпью. Опять стало тихо: только дверь кухонного шкафа хлопнула, когда Генри доставал пузырек с валерьянкой. В тишине мультяшка ещё яснее ощущал на себе то ли обиженный, то ли взволнованный взгляд. За него волновались, и от этого делалось как-то совсем паршиво. Не скажешь — родной человек будет переживать из-за глупости, а скажешь… Ведь только трусишки боятся того, чего даже не существует! — Я там бегал, — выдавил он в итоге. Казалось, что от стыда за собственную никчемность у него начинают гореть щеки; он закрыл их руками, чтобы Генри этого не увидел. — От чудища. У него зубы были большие, и щупальца, и я сразу дёру дал… Только меня всё равно поймали. Я знал, что поймают, потому что я совсем плохо бегал… И помощи не было никакой… Противное чувство чего-то неотвратимого опять тяжело надавило на грудь — Бенди замолчал, чтобы оно не одержало над ним верх. Взгляд его уперся в пол. Спать уже совсем не хотелось, хотелось до утра просидеть тут, рядом с блеклым светом лампы… Или не тут, неважно даже где, только не обратно в бесконечный бег! — Слушай, я, кажется, это твоё чудище видел уже где-то, — сказал Генри, немного приподняв брови. — Есть ручка? А, погоди, вот она лежит. Хочешь, я тебе твоё чудище нарисую? Бенди недоверчиво отвел глаза от пола: рисовать? Зачем? И откуда он узнает, что именно?.. Генри сорвал с тумбы накленный на скотч лист, на котором его же почерком было написано «закрывайте плотнее пачки с крупой», перевернул его чистой стороной и начал рисовать с какой-то особой ловкостью в пальцах. И очень скоро на листе появился сначала карикатурный звериный оскал, потом нахмурившиеся глаза, тело-сундук и щупальца… — А как ты догадался? — изумленно спросил Бенди, переводя взор то на Генри, то на рисунок. — Странно, что ты вспомнил, — ответил создатель, дорисовывая к рисунку какие-то мелкие детали, — тебя ещё даже не оживили, когда я рисовал этого монстра. Когда нам понадобились злодеи в мультфильмах, мы с Джоуи хотели выкатить зрителям вот такую страшилку. Потом сценаристы сошлись на мнении, что вашей компании нужен кто-то равный по росту и прочим параметрам, и мне пришлось сочинять новых героев… Я уже и не помню, появился этот зверюга в мультике или нет. Наверное, появился, раз ты его запомнил… Ведь когда я эскизы рисовал, ты и вовсе на свет ещё не появился? — А оживлять? — тревожно спросил Бенди, — вы не пробовали оживлять эту штуку? Видимо, нешуточный испуг слишком уж ясно отразился у мультяшки на лице; Генри прыснул от смеха. — Ещё чего, — помотал он головой. — Не думали, и правильно не думали. В тебе вот фута два роста, а уж как я ушел, ты навел в студии такого шороха! Боюсь представить, что бы случилось, если… Чего дрожишь? Сильно напугался? Бенди замотал головой, но выглядело это отрицание, наверное, просто смешно. Он и впрямь дрожал бессовестно крупной дрожью, он нервно кусал губы, а ещё не мог заставить себя посмотреть в темноту за дверным проемом: она возвращала к чувству беззащитности. — Боже, беспокойный ты какой, чш-ш-ш… — Генри приобнял его за плечи. —Брось, это неправда, разве настолько страшно? — От него спастись нельзя было… Я знал, что не убегу, и… У него зубы острые, я знал, что будет потом… И я был совсем один, там никого не было, никого, даже тебя!.. Оправдывается ещё! От собственной жалкости чуть ли не плакать хотелось. Нахмуренный лоб Генри как бы подтверждал, что дело очень-очень плохо; он встал и опять потянулся к бутыльку с валерьянкой, капая в ложку три или четыре капли. Это из-за Бенди, да? — Бери, пей, — бросил он, подсовывая ложку с лекарством прямо чертенку под нос, — не стесняйся. Бенди стыдливо отвернулся. — Пей, кому говорю, — повторил он. — Видишь же сам, что тебе плохо. Когда нервы расшатаны, их лечить надо без лишних разговоров. Хорошая штука, мне лично очень хорошо помогает. Спать без всяких монстров будешь. Тогда мультяшка поддался: взял ложку в руки и глотнул. На вкус валерьянка была противно-сладкой, но Бенди от этого вкуса сделалось немного спокойней. Генри ведь незачем было врать: настойка должна была спасти от кошмара. Как будто ему дали глотнуть настоящей смелости. «Как в книжке какой-то» — подумал Бенди, а потом вспомнил ещё, что в книжке это тоже сработало. — Хочешь, я тебя до комнаты проведу? Чертенок кивнул, всё ещё вздрагивая. С Генри рядом темнота не могла породить ничего кошмарного, потому что его не мог заставить бояться ни один монстр. Может, даже наоборот, они его сами побаивались.

***

Помогла валерьянка ненадолго. В ту ночь ему не приходилось бояться: он проспал без сновидений до самого утра. Но кошмар вернулся на следующую ночь, и на следующую, с тем же жутким образом бега без конца, отчаянного бега от смерти — и приводящего в конечном итоге к ней же. В первые два дня он заставал Генри на кухне и там просил у него валерьянки. Тот не отказывался, давал, озабоченно вздыхая и спрашивая, что же Бенди не заснётся спокойно, и обещал не рассказывать ни Борису, ни Алисе о вот этих его ночных прогулках. На третий — не получилось. В тот день ему повезло проснуться не в самом конце — что-то снаружи громко упало и вытолкнуло его из ловушки собственного перепуганного разума. И Бенди так и лежал какое-то время, объятый не то чтобы страхом, но смутной тревогой, пялился в черноту потолка и повторял себе: «не думать о нём, не думать о нём, не думать». …Но ещё в ту ночь на кухне не оказалось Генри. Бенди сам зажег свет, сам выпил положенную дозу валерьянки, сделал всё то же самое, что делал Генри — даже сам себя по плечу погладил! — но ему не стало от этого легче. Всегда желтоватый свет лампы теперь почему-то казался холодным, и валерьянка горчила, и чудилось, будто без создателя, на котором держался этот уголок света посреди ночи, чуда не случится и лекарство не подействует. А к кому идти, если так произойдет? Что за глупости! — сам себя одернул Бенди и неохотно поплелся обратно к себе. Ведь Генри и не обязан каждый раз сидеть на кухне и ждать его. Удивительно вообще, что им в прошлые ночи повезло встретиться! А значит, не стоит ныть, надо возвращаться и засыпать вновь без дурацких страхов. …Но когда он заснул, кошмар набросился на него с новой силой. Он бежал по той же бесконечной кромке берега, он уже чувствовал, что выдыхается и скоро упадет, он знал, что падение станет концом, он орал во весь голос, умолял кого-нибудь защитить его — но слышал только рык чудища сзади. Сначала он был уверен, что спасение совсем близко. Где-то на задворках сознания маячил образ кухни с лампочкой на проводке — места, где можно забыть о погоне, и он бежал к нему, хотя ему через силу давался каждый шаг, он бежал, хотя ему больно было даже дышать… Пусть даже это будет другое место, может, не очень знакомое или вовсе то, которое он увидит впервые в жизни! Только не к смерти, только не в лапы к монстру! Но чем дальше, тем быстрее иссякали силы и настигало отчаяние. Прямая полоса песка все так же вела в никуда — а мультяшка уже был готов рухнуть наземь от изнеможения. Кажущиеся родными фигуры на горизонте снова и снова оказывались лишь миражами — а казалось, что он вот-вот разорвет себе горло постоянными воплями о помощи. Настоящей была только клыкастая пасть за его спиной… От одной мысли, что с ним могут сделать, у Бенди скручивало живот, и он бежал, задыхаясь, не видя ничего перед собой и из последних сил надеясь на подмогу. Но сколько можно бежать, если тебя подпитывает лишь надежда? Он упал, когда ноги не смогли выдержать тяжести тела — и это значило, что его, можно считать, уже нет, что он уже еда для монстра, что никто не спасет тебя, глупый, никто не поможет! Бенди задрал голову, пытаясь собрать в себе остатки воли, пораженный — почему никто? Нельзя сдаваться, кто-то должен был ждать его там, в конце, лишь позвать громче, лишь еще немного продержаться! — Кто-нибудь! — взвыл он. Тебя не слышат, про тебя специально забыли! Неправда! Он в панике попытался встать на дрожащие ноги. Надо спасаться и бороться, надо заглушить этот язвительный голос, надо не вслушиваться в жестокие слова, тогда… Бенди уже не мог подняться, и вот он не побежал, не пошел даже — пополз вперед, пальцами зарываясь в песок и яростно рыча, туда, где ему всё ещё мерещился шанс выжить, к воображаемой кухне, к семье, к Генри… Нет, тебя не захотели спасать, оставили, чтобы чудище тебя растерзало! Но когда его прижали к земле щупальца монстра, когда тяжелый язык прошелся по нему, облизывая ноги — иллюзия рухнула. Бенди вдруг абсолютно ясно понял: помощи не будет. Спасения ждать неоткуда. Его бросили — и бросили на гибель, и вот она сзади лижется… Он не мог даже заплакать, чтобы через слезы вылить страх и обиду, он лежал, оцепенелый, и только мотал головой и вздрагивал, пока в голове звенело: никому ты не нужен, никому, никому! Хруст костей. Бенди проснулся мгновенно, доведенный до пика ужаса: его трясло, чернила текли со лба, и в ногах как будто бы впрямь пульсировала боль… — Скажи пожалуйста, для чего так орать? — недовольно зашептала где-то рядом Алиса, — тебя режут, что ли? Этот укоряющий тон стал последней каплей, и когда он попытался что-то из себя выдавить, его прорвало. Он расхныкался, судорожно сжимая пальцами одеяло, и неловко силился подтянуть под себя ноги… Ведь они же целые, не откушенные? Тогда почему так страшно даже наяву и нельзя сдержать слезы? — Что такое? — голос ангела стал встревоженным. Но он не мог внятно произнести ни одного слова: начатая фраза терялась в истеричных всхлипах. Мог бы — прижался бы к Алискиным коленкам, взмолился бы: «не уходи от меня, не забывай про меня», не вспомнил бы даже про их недавнюю ссору… А вместо этого лежал, охваченный как будто параличом, и почти захлебывался плачем. Пусть он пытался взять себя в руки, перед глазами ещё стоял кровавый образ острозубого оскала и голодных глаз — образ монстра, из хватки которого его даже не пытались вырвать. Почему, из каких темных углов сознания выползли эти мрачные мысли, с чего он так решил? Ведь на самом деле всё не так, на самом деле его все любят, и никто бы не бросил его одного перед опасностью, никто не отдал бы его кошмару! Но слишком хорошо запомнилось чувство покинутости, понимание — во сне он именно понимал — того, что он не заслуживает ни поддержки, ни утешения. Лишь смерть, и смерть настолько жестокая — подумать только, быть едой, и как его облизывали, и больно, больно! — что его до сих пор било в трясучке… — Борис, — зашипела Алиса, — Борис, просыпайся, позови кого-нибудь, что ли, видишь, ему плохо! Но сейчас эти слова заботы почему-то перекрывались у него в памяти многочисленными стычками, криками, раздорами, даже драками. Бенди вспомнилась почему-то та ссора дня три или четыре назад — та, с которой всё и началось — и гневный вопль «да лучше бы тебя вообще никогда не было!». Он даже не мстил ни за что, обижен не был, разболтал случайно вызнанную тайну просто так, для веселья! Алиса была влюблена впервые, и Бенди даже не задумался, что ей, от создания горделивой, всегда хотелось наоборот, чтобы не она влюблялась, а в неё, не обратил внимания, как тщательно та скрывала свою симпатию к Киномеханику… После того случая он извинился, наверное, трижды, и уже остывшая Алиса не показывала зла — тем более что тайна так и не дошла до самого Кино — но колкая фраза осталась в груди, режа душу, и вот теперь тоже… От этих мыслей он расплакался ещё сильней, почти навзрыд. Так чего же ты на самом деле боишься, Бенди? — О боже, — услышал он сдавленный выдох Генри рядом с собой, — у тебя что, каждый раз так? Бенди поднял глаза на создателя, стоящего прямо перед ним. Странно, почему он даже не заметил его прихода? Он помотал головой в ответ, но Генри, кажется, это совсем не утешило. Он сел на матрас рядом, и Бенди тут же вцепился ему в пижаму, все продолжая плакать и никак не успокаиваясь. Генри гладил его по рожкам, осторожно что-то спрашивал, убеждал… В этот момент у мультяшки все же прорезался голос, и он спросил, вытирая слезы и то и дело переводя дыхание: — Ты же меня не… не бросишь, если что? Если страшное что-то… Ты спасешь, да?.. Может, Бенди лишь показалось, но в глазах у Генри будто бы мелькнуло что-то тревожное, и даже ответил он не сразу: — Погоди, откуда ты зна… — но мужчина тут же перебил самого себя. — Почему ты вообще об этом спрашиваешь? Я тебя люблю и не стану бросать, а страшного у нас не должно пока случиться… Присниться всякое может, это, поверь, ничего не значит, даже расстраиваться не стоит. Пусть от этой убедительной речи стало немного легче, Бенди всё равно не мог побороть плача. — Совсем плох, — сокрушенно покачал головой Генри. — Может, со мной спать будешь?

***

Генри спал на верхних уровнях, где, кроме него, никто спать не хотел и куда вообще выходили не очень часто. Так сложилось, что нижние уровни студии обжили куда больше. Там жили Потерянные, которым неловко и неуютно было покидать насиженные углы, там суетился со своим никак не гаснущим культом Сэмми, там нёс свою постоянную вахту Киномеханик — там, одним словом, шла жизнь во всем её размахе лиц и действий. Генри, тем не менее, не хотел спускаться и говорил, что наверху ему спится лучше: к внешнему миру ближе и как-то попривычней. Хотя, может, спалось ему лучше оттого, что там у него стояла самодельная кровать — такой роскоши в студии ещё поискать надо было. Бенди, на самом деле, не первый приходил к нему спать: какое-то время Генри точно так же предлагал вместе с ним ночевать Борису, у которого болела грудь и никак не желали улечься воспоминания о Джоуи. Может, приди к нему кто-то из Потерянных со своей душевной болью, получили бы помощь и они, но пока этого не случалось. — Ты, главное, не стесняйся, — прервал молчание Генри уже в своей комнате, — если опять плющить начнет, сразу буди меня. Я тебе чая заварю, он посильнее валерьянки… После этих слов он сразу же улегся на кровать. Немудрено, потому что выглядел он очень сонным. Бенди кое-как втиснулся с краю — кровать была одноместной, и вдвоем там было сложно улечься — юркнул под одеяло и прижался к создателю покрепче, чтобы не упасть вообще. Тут же его обдало не то что теплом, а даже жаром. Потерянные были холодные, мультяшки — еле теплые, и только от Генри исходило настоящее, живое тепло, какое не может исходить от существ с чернилами вместо крови. И от этого как-то враз стало безмятежно и хорошо, и он тихо прошептал в темноту: — Генри, я тебя очень люблю за то, что ты такой добрый… — Угу, — донеслось в ответ сонное бормотание.

***

…И спалось ему тихо, забылась во сне тревога, не скреблись изнутри ни чувство одиночества, ни боль, ни страх перед ней. Чертенок сердцем знал, что никакому монстру не пробраться через окутавшее его тепло, что самым острым зубам не прогрызть одеяла. Проснулся мультяшка посвежевший и жизнерадостный, даже не сразу вспомнив о событиях ночи. В то же утро он окончательно помирился с Алисой, и тогда, казалось, сновидения совсем уже отпустили его порядком уставшую от этого всего душу. Но на следующий вечер он на всякий случай вернулся к создателю, чтобы результат немного закрепился и чтобы монстры по ночам больше не мерещились. Генри не возражал даже, сказал, что сам собирался позвать чертенка, но Бенди, как всегда, оказался проворнее. Впрочем, этой ночью приключилось кое-что поинтереснее. …В ту ночь ему, напротив, снился поначалу приятный и мирный сон. Будто бы он шагает по студии, никуда не торопится, и в коридорах везде исправно работают лампы, как в старые времена расцвета, и везде свет! Его так много, что он даже щурится немного, но всё равно идёт и ищет… Наверное, Сэмми? Да, точно, он ищет Сэмми, чтобы потанцевать хорошенько под пианино — и от такой мысли сразу легче и приятнее становится идти. Бенди прибавляет шага, и всё вокруг него и в нем бодро и весело, но тут его останавливает голос за спиной — кто-то отрывисто, грубо приказывает: — Отдай топор. По голосу понятно, что это Генри. Бенди останавливается, поворачивает голову — и да, вот он стоит с каким-то непроницаемым лицом. Только отдавать чертенку нечего: топора нет, и руки у него пустые. А Генри ждет, прожигая напряженным взглядом, и он отвечает растерянно: — Но у меня же нет никакого топора?.. — Сейчас же! — почему-то кричит на него создатель, и Бенди не знает, куда ему податься и что отвечать. Откуда ему взять этот топор, если он его не брал, и зачем его отдавать, и отчего Генри такой злой, и для чего вообще вспомнилось об этом топоре? Резко пропадает и прежняя беззаботность, и желание танцевать — всё вдруг серое, тревожно-непонятное. Он тупо молчит, стыдливо отводит глаза. Но тут ему отвешивают такую пощечину… …что он сразу проснулся. Мягко-светлый сон в одно мгновение сменился плотной тьмой, через которую в первые несколько секунд нельзя было увидеть и вытянутой руки. Бенди чувствовал, что на нем лежит тяжелое ватное одеяло, а еще чувствовал ладонь Генри на щеке: видимо, он во сне его нечаянно задел. А в ушах всё звенел приказ, слишком реальный, слишком хорошо отпечатавшийся для сна… Неужели и впрямь просто почудилось? — Отдай сейчас же, — вдруг услышал он сонное бормотание Генри сзади. Нет, теперь-то не почудилось! Но создатель спал и обращался явно не к нему… Значит, говорит во сне? Бенди стало интересно: он откинул одеяло, привстал и посмотрел на Генри… И тут же насторожился. В нахмуренных бровях, сжатых губах совсем нельзя было увидеть сонного спокойствия. Нет, на его лице отпечаталось что-то мрачное и тяжелое. Тоже кошмар? — Хватит, положи, — Генри будто даже не сказал, а простонал, — положи, прочь, не мучай моих детей! Да это же бред какой-то, подумал Бенди, нервно закусывая губу. Ему стало как-то не по себе: он не понимал, о чем пытается сказать Генри и кому. Он ведь сам рассказывал, что у них с Линдой так и не появилось ребёнка! — Тихо, — осторожно попросил мультяшка, — у тебя нет детей, Генри! Генри будто и вправду прислушался: замолчал на несколько секунд, пусть выражение напряженности не исчезло… Но только Бенди успело отпустить непонимание, как до него снова донесся тихий, неразборчивый хрип: — Почему нет, почему? Не смей, Джоуи, не смей, только попробуй тронуть… Джоуи? Бенди отшатнулся. Джоуи-то там откуда? С ним уж точно не могло быть связано хорошего сна: в студии не было существа, которого бы действия Джоуи не покалечили… — Остановись, хватит, не трогай, пожалуйста… Боятся, видишь? Брось топор, хватит, хватит… И тут из его горла вырвался не то что крик — вопль, полный невыразимого горя: — Господи, господи! Бенди заметил — ладони Генри сжались в кулаки, Бенди слышал — у него сбивалось дыхание, и кажется, у него даже морщины пролегли немного глубже… Было ясно, что во сне создатель рыдал, и рыдал так отчаянно, что Бенди самому хотелось схватиться за голову и плакать… Зачем там топор? Откуда Джоуи? Что, что там может быть такого, чтобы всегда храброго и твёрдого Генри так трясло? Внезапно его осенило: он понял, кого именно Генри во сне называл детьми. Тогда обретало смысл все остальное: Генри требовал у Джоуи топор и просил не трогать… Выходит, их троих? Но Джоуи не отдавал, ему самому нужно было оружие для… И Генри почему-то не мог помешать этому «для», а теперь плачет и уже не требует, а молит — но разве можно о таком просить Дрю и надеяться на уступку? Нет, власть здесь у него, и легче отвернуться, не смотреть и не слышать, как он будет её доказывать! Но видимо, Генри что-то не позволяет сделать даже этого… Иначе отчего был этот крик? Чертенок от этой цепочки мыслей сам вздрогнул. Ох, если бы в кошмаре кто-то угрожал его создателю, а Бенди бы ничего не мог сделать, то он тоже бы разревелся, ещё сильнее, ещё отчаяннее Генри! — Что тебе от них, что? Что тебе нужно, я скажу, я сделаю… Хватит, отдай топор… От этих мольб у Бенди рвалось сердце, и ему вдруг стукнуло в голову: надо дать топор, надо дать, даже если его нету! Он быстро оглядел комнату, щурясь, чтобы разбирать очертания предметов. В углу стояла длиннющая швабра, и чертенок решил, что она вполне подойдет. Это ничего, что топор будет ненастоящий, это даже к лучшему: нельзя же реальное оружие давать спящему! Он быстро метнулся с кровати, хватая швабру, и так же быстро подбежал обратно. — На, вот топор, — сказал он негромко, но так, чтобы перекрыть бормотание Генри, — возьми, мне ничего от вас не нужно, никого не буду мучить! Сам только этим топором ни на кого не махай… или не маши… ладно? Разжать ладони Генри было не совсем просто, и даже когда это удалось, он снова сжал пальцы, как только ему в руки легла ручка швабры. Он замер на какое-то время, будто не веря, стал тут же лихорадочно ощупывать её. Бенди в волнении уставился на создателя: вдруг тот всё же почувствует обман? — Спасибо, — тихо и неровно выдохнул Генри, — спасибо, Джоуи, спасибо, х-храни тебя бог… Он долго ещё благодарил Джоуи, который только что был палачом для его мультяшек, а Бенди ещё вздрагивал от рвущихся наружу чувств. Когда он в последний раз видел Генри настолько беззащитным? Кажется, даже опасность в лице чернильного демона не могла повлиять на него настолько сильно, казалось, его силу духа не в силах сокрушить ничто… Но сейчас он лежал, доведенный до грани срыва кошмаром. Такой же, каким был Бенди буквально несколько дней назад. Только страх у него был другим. Теперь потихоньку приобретали смысл и мелочи, на которые мультяшка раньше не хотел обращать внимания. Почему он вообще встретил Генри той, первой ночью в коридоре, с чего тому пришло в голову гулять по студии в такое время? Зачем он вместе с чертенком пил валерьянку? Черт, он ведь так и сказал: «мне лично очень хорошо помогает» — и Бенди оказался настолько нечутким, что даже не сообразил, от чего? И ведь это каждый раз повторялось, Генри был на кухне почти всегда… И валерьянка ему, видимо, тоже не помогала! Неужели он из ночи в ночь кричал и умолял Джоуи сжалиться над теми, кого он любил? Или, может, он боится чего-то ещё, чего-то другого, но и это что-то мучит его так, что ужас рвётся наружу воплями? Может быть, это и вчера было, только мольбы и крики не прорвались через крепкий сон? Он зло сжал зубы: да уж! Генри ведь и за него тоже там переживал, из-за него тоже плакал, а он — он даже не подумал, что его создателю вообще может быть плохо! И когда Генри вчера приходил к нему, и Бенди в трясучке спрашивал, сможет и захочет ли Генри спасти его — какое у него лицо тогда было! Чертенок тогда даже не понял, что задел за живое. Каково ему было, когда он совсем недавно во сне видел сцену расправы, где ничем не мог помочь мультяшкам, а потом — этот вопрос… И как на него ответить твёрдым «да»? Бенди бы поинтересоваться, успокоить следовало — но он не думал о такой возможности даже, чтобы Генри в темноте ночи виделось что-то страшное. Всегда казалось, что Генри не боится ничего, и поэтому-то признать свои собственные страхи перед абсолютной смелостью создателя казалось очень постыдным. Но абсолютным ничего не бывает, да? Все чего-то боятся. Бенди боялся остаться один перед неизвестностью. Генри боялся лишиться тех, кто был дорог. Тихий всхлип Генри вывел его из раздумий. Он вправду плачет? Кажется, он во сне столько раз бессильно стоял, видя кровь и боль, что и сейчас никак не мог поверить в пощаду. — Угомонись, — попросил он, пытаясь понизить голос и быть похожим на Джоуи. — Не веришь? Я их не трону. Мне их незачем трогать, я их тоже создавал, они мои дети тоже… Конечно, такая фраза не могла звучать убедительно, фальшь проскальзывала всё равно: Джоуи бы никогда так не сказал, Джоуи в них и вовсе видел только инструменты для анимации… Но Генри ведь сейчас не нужна правда? Правду он может утром вспомнить, когда она не будет казаться жуткой и не будет так сильно мучить. — Давай, старина, соберись, — продолжил убеждать Бенди, чувствуя, что план действительно работает, — забирай их и иди куда хочешь. Мне от тебя ничего не надо, ты мне ничего не должен. Генри уже дышал спокойно, и с лица у него исчезло горе… Но вот когда Бенди попытался разжать ему ладони — ведь не может же он спать всю ночь со шваброй! — у него это не вышло. Генри вздрогнул и только ближе к себе её прижал, чтобы никто даже не пытался отобрать оружие. А ещё произнес, почти не разжимая губ: — Не бойтесь. Может, он всё-таки не только из-за них там рыдал? Может, он, бывший для всей студии опорой, боялся дать слабины? Поэтому во сне у него и не получается сделать ничего, поэтому и может только просить отдать топор. И этот выкрик «господи!» — крик бессилия перед чужой болью, когда на тебя смотрят и ждут от тебя чего-то, а тебе только умолять остается, и умолять того, кто к мольбам и прислушиваться не станет… Думать о создателе, которого каждую ночь терзала боль потери и ломало чувство бессилия перед ней, самому было невыносимо мучительно. Нет, решил Бенди, нет, стоять в стороне он не может! Надо вставать и давать бой чужому страху, надо находиться рядом всегда, когда Генри становится жутко. Даже если это значит из ночи в ночь просыпаться от криков страдания, из ночи в ночь вкладывать в ладони воображаемое оружие, из ночи в ночь шептать успокаивающую ложь… Бенди будет делать это так часто, как надо, Бенди будет изо всех сил отгонять от их кровати кошмары, Бенди постарается, чтобы Генри никогда, даже во сне, не приходилось испытывать этого нестерпимого чувства утраты! Он соскочил с кровати, вслепую схватил с полки свечку — ту самую, которой пытался защититься от кошмаров сам — нащупал рядом с ней коробку спичек. Начинать надо было прямо сейчас, так что сегодня он разожжет свет и будет сторожить, не уснет вообще! Генри только немного поморщился от вспыхнувшего в непроницаемом мраке комнаты огня. Бенди уселся напротив тумбочки и стал смотреть на горящую свечу. Это ничего, если захочется спать. Бенди ведь бодрый, он выдержит. Генри, конечно, за это отругает, если узнает, потому что дети должны спать больше взрослых, а не наоборот. Но если Бенди послушается и будет спать, то кто будет помогать Генри? Кто вообще обычно помогает взрослым? Все в студии, наоборот, сами привыкли ждать от аниматора помощи, а он и не отказывает никому: кому-то повторяет слова утешения, кому-то перевязывает раны, с кем-то делит постель, чтобы было теплее и спокойнее — а к ночи падает, истощенный, и видит, будто всё ещё делает недостаточно, будто всё равно не уберег, не спас! Чертенок ещё яростнее раскрыл глаза, еще сосредоточеннее стал смотреть на свечку. Кто должен поддержать в ответ, кто должен протянуть руку, кто? Кто, если не Бенди?

***

Генри очень редко просыпался от будильника. Чаще всего прерывал сон Бенди, который прибегал, весь полный радости, и призывал быстрее вставать и посмотреть на новый рисунок, приготовить что-нибудь поесть, просто поговорить… Такой он был, состоящий из чистой энергии и не желающий пропускать ни мига жизни. У Генри, к сожалению, запасы энергии так быстро не восстанавливались: ложился он позже, спал беспокойно, и приходилось как-нибудь отмахиваться от чрезмерно активного чертенка и досыпать необходимый ему час. Но в этот раз разбудил его именно будильник. Генри открыл глаза — и сам поразился чувству бодрости в теле и разуме. Надо же, он успел и подзабыть, каково начинать день в то время, когда сам хочешь, а не когда этого хотят дети. Не было этой дурацкой истомы, мозг не требовал тишины и покоя, и настоящие мысли не путались у него с отрывками сна. И как будто бы он даже не просыпался этой ночью? И вправду, не просыпался — кошмаров не снилось. В груди всё ещё царапалось что-то острое, но оно никак не обретало чёткую форму, и Генри не мог вспомнить, как бы ни старался… Он решил тут же встать, не тратя времени зря, и сразу приняться за приготовление еды. Но вот когда Генри попытался встать, он чуть не споткнулся о какую-то палку. Интересно, что у него в постели делает… швабра? Очень необычное утро, решил про себя Генри. Но ещё необычней оно стало, когда он всё-таки поднялся с кровати — и чуть не споткнулся снова. Бенди, тот самый Бенди, который всей студии не давал спокойно досыпать утренние часы, Бенди, вечно пышущий свежей силой, вечно заряженный для бега и смеха — лежал рядом с тумбочкой, свернувшись клубком, и еле слышно сопел во сне. Генри перевел взгляд на тумбочку — на ней валялись несколько горелых спичек, стояла уже начатая свеча, и на крышку тумбы порядочно накапал воск. Это было не просто странно — это было уже тревожно. — Бенди, — попытался разбудить мультяшку Генри. Бесполезно: тот даже не повернул головы. Пришлось потрясти его за плечи. — Слушай, это ты свечку зажигал? Бенди еле как приоткрыл один глаз и попытался поднять голову: спросонья не соображал, о какой вообще свечке идет речь. — Угу… — А швабру тоже ты положил? — Сейчас уберу… — жалобно пробормотал Бенди, — ещё… минуточку… Он зажмурился и попытался перевернуться на другой бок, и Генри стало стыдно: да что он, в самом деле? Ведь и сам не любит, когда ему мешают спать — и тут же забыл об этом, как только ему повезло выспаться вдоволь. Вопросы могут подождать несколько минут… Или даже часов: кажется, отсыпаться Бенди собрался долго. — Ладно, спи, спи, — прошептал Генри, подхватывая чертенка на руки и укладывая на кровать, — только на полу не валяйся, спина болеть будет. Бенди только промычал что-то благодарное, когда его накрыли одеялом, а потом окончательно заснул почти что мгновенно. Что же, уходить? Но Генри почему-то застыл, смотря на спящего мультяшку. Он лежал, такой безмятежный, как будто даже улыбался чему-то, и умиротворенная детская мордашка так резко отличалась от… И тут резко защемило сердце от видений минувшей ночи. Совсем другое выплыло из памяти: испуг, кровь, дрожь, и эта самая детская мордашка — вся в слезах, и почти неслышное, неясно даже кем сказанное «забери нас отсюда», и три пары полных страха глаз — в самую душу… — Если это когда-нибудь произойдет, — зачем-то прошептал он Бенди, — то я клянусь, я заберу вас оттуда, никому не отдам, ни за что… Но этого не произойдет! — одернул он сам себя, уходя из комнаты и оставляя чертенка набираться сил. Сны приходят и тают, но в настоящем всё неизменно: никто не в силах навредить его детишкам, никто не вернется, чтобы посеять хаос и боль вновь. Генри не позволит. В чернильном мире охранять и оберегать было его призванием, и раз так, то отступать было нельзя. Скорбь и горе постепенно уйдут даже из мира сновидений. Сегодня он верил в это даже сильней, чем обычно. Иначе почему так четко представилось, что Джоуи отдал ему, сломленному и побежденному, топор?..