stench of corpses

Пролог

Эта история — не кровь народов, не игры власти и порочного желания полюддя. Она о людях изнутри, где под коркой их играет пламя, а на руках — один приказ. Это не о жалости и бедности к матерям, что потеряли детей. Читатель подглядывает скромно из-за двери за самой верхушкой, что скрыта от чужих глаз; он наблюдает за тем, что не видят участники. Не попадись только к их горячему взору, мой читатель.

Конец пролога.

slave

      Чтобы строить, надо знать, надо овладеть наукой. А чтобы знать, надо учиться. Учиться упорно, терпеливо. Учиться у всех — и у врагов и у друзей, особенно у врагов.

      Его страна принадлежит только ему, всецело находится в его холодных, запачканных кровью и чужими мольбами руках. Он играет с самой судьбой, а она ему поддаётся, иногда давая осечку в виде крошечного реванша. Но всё это – ничто, если сравнивать с его новым планом.       Совсем скоро весь мир будет у его ног, весь мир будет кричать о благородстве и смелости их фюрера.       Они все узнают, какой силой он обладает.       Тэхёну постоянно снится тот самый день, когда его звание фюрера разнесётся по всей этой беспомощной Европе, склонит к себе миллионы бедняков и вельмож. И каждый из них будет слушать его беспрекословно.       Он падает в огромное мягкое кресло и наслаждается звуками собственного голоса, пребывая как бы в состоянии транса. Он как тот трагически влюблённый в себя самого греческий юноша, который нашёл свою смерть в воде, с восхищением вглядываясь в собственное отражение на её гладкой поверхности. Тэхён за это не оправдывается и принимает с гордостью факт собственного превосходства.       Ведь он ариец. Ариец чистой воды и крови.       В его дверь стучат и сразу входят, прерывая от созерцания самого себя. Это раздражает, пусть и выгонять Намджуна он ни за что не будет. Пока что.       — Мой фюрер, комитет ввёл поправки в условия второго договора, — мужчина протягивает бумаги Киму, а тот нехотя принимает, пытаясь вчитаться и найти то, что изменили ранее. — Мы отправляемся на его подписание сразу же, как вы даёте согласие.       — Они что, совсем там с ума посходили? — перебивает, но Намджун даже не дёргается. — Они хотят, чтобы при совместном сотрудничестве СССР сразу отдал долю своего земельного богатства? Это не делается так. Они вообще в курсе, кто стоит во главе Союза?       Он кусает губы изнутри, раздумывая над тем, как обыграть написанное, но всё ещё нервничает: чтобы успеть доехать к назначенному времени и месту сделки, они должны выезжать сегодня, а времени переделывать документы в обрез.       — Ты участвовал в этом, Ким Намджун? Я откручу всем им головы, что за идиоты сидят там.       — Вами выбраны ведь.       На плечо Тэхёна кладут холодную руку, зная, что её отталкивать не будут. Это немного приводит в порядок; он шумно делает один вдох и выдох, поворачивается к Намджуну и протягивает ему бумажки.       — Поговори с Джином по поводу этого пункта, чтобы он думал, что мы даём им выбор и собственное доверие. Русские жадные, ты не проведёшь их своими "хочу", — говорит грубо и чётко, но считает, что по делу только. Намджун расплывается в одобрительной улыбке. Тэхёну этого одобрения всегда хватает, чтобы быть уверенным в своих действиях: его выбор уважают, считают лучшим и самым верным, а это главная ценность.       — Я знаю, мой фюрер. На момент подписания второго договора мы будем с ним одни, так что я справлюсь.       Ким Намджун – главнокомандующий армии Германии, дипломат, глава всего избирательного комитета и тот, из-за кого Тэхён понял практическое значение слова "freund".       Про детство своё он не особо распространяется, мало говорит о себе, но много говорит дельных вещей, касаемо тактик завоевания. Ким никогда не говорил о своём отношении к нацистским методам правления, не восхищался ими открыто, не оспаривал методы Тэхёна.       Может, потому что так же, как и все, боялся.       Может, потому что ему не было до всего этого дела.       Кроме войны, как думает Тэхён.       Намджун тогда завалился к нему в первый раз, прямо на собрании комитета, весь взбалмошен, ноздри расширяются, как у зверя. Фюрер уже хотел было этого зверя вывести да путём прямым на висельницу, мол, что это ещё за клоун.       Но Намджун попросил дать ему минуту перед объявлением смертного приговора и достал бумаги, швыряя их на большой длинный стол, прямо перед всей тугодумской комиссией, со словами "Используйте это, чтобы поднять страну и возвести её в экономический лад за месяц и на постоянной основе, а не за пять лет, как облажался СССР в 1932. Мне нужно умереть с гордостью за свою родину."       Тэхён доверился однажды, не разочаровавшись, и продолжает доверять.       — Как Вы и говорили, Чон Чонгук будет чудесной марионеткой в ваших руках. Но не забывайте, что эта акция его доброты и покорности действует до определённого момента, — последнее, что говорит Намджун и ретируется за дверь. У него впереди сложные и долгие переговоры, и пусть вряд ли что-то может пойти не так, однако нервозности это не отбавляет.

▪︎▪︎▪︎

      Чтобы чувствовать себя не так уверенно, у Нама есть ещё одна причина. Эта причина сидит сейчас строго напротив него, за другим концом их всеобщего стола переговоров, обсуждает бумажки со своими сторонниками, которых привёл с собой. Над ними стоит отвратительной натуры переводчик, который слова немецкие переводит на русский в такой ломаной и грубой форме, что уши отрезать хочется. Они бы и сами могли общаться между собой, да только большая часть присутствующих здесь не особо смекает в чужеземном говоре.       Ким Сокджин – аналогичный дипломат со стороны Советского Союза, ничего особенного.       Для других.       Намджун знает о нём не так много, чтобы судить как о человеке, но, тем не менее, его это не лишает стойкого интереса: они ведь фактически занимают одинаковые позиции, только с разных сторон, находятся в одной лодке, только мотивы их, должно быть, отличаются.       Им доводилось уже пересекаться пару раз, но личного столкновения у них не было, поэтому весь Намджунов интерес не выходит за пределы собственных рассуждений.       Разделяет ли Ким Сокджин идеологию, которую поддерживает СССР? Подталкивает ли он их правителя на эти серьёзные вещи, которые он совершает, или не имеет никакого к этому отношения? Близки ли они так же, как Намджун с Тэхёном, его фюрером? Почему Сокджин постоянно закидывает только левую ногу на другую?       Намджуна вырывает из мыслей недовольный оклик одного из мужчин с белой повязкой на руке.       — С чего вдруг вообще агрессивной Германии пытаться перетащить нас на свою сторону? Это звучит, как минимум, подозрительно, и, как максимум, небезопасно!       Намджун и все его люди хмурятся, направляя взгляд на смелого. Переводчик не переводит это, но всем примерно и так понятно, в чём шум.       — Ну что ты такое говоришь, — голос российского дипломата разливается эхом по помещению, звучит громче обычного, но не менее убедительно и спокойно. Он хоть и обращается к своему товарищу, однако смотрит прямо на Намджуна. — Мы приехали сюда подписывать договор о ненападении двух великих стран, ради собственной защиты и поддержки ближнего. Если бы обе стороны не доверяли друг другу, тогда бы речи об этом договоре и не было бы. Я не прав?       Улыбка говорящего становится шире, потому что Намджун одобрительно кивает, подтверждая его слова.       — Кто-то из вас боится войны и смерти? Вы боитесь Германию? — теперь Сокджин оборачивается на своих союзников и таких же дипломатов, менее важных. — Этому вас учил наш идол? Это так вы способствуете развитию и мировому господству нации?       — Не давите на них так сильно. Они просто не понимают всей сути благородства наших властей. Всё, что они делают, они делают исключительно для поддержания и расцветания нации. Им просто нужно время, Ким.       Теперь и Намджун осматривает всех сидящих по ту сторону. Он слышит смешки своих позади: они горды, но ироничны, потому что знают, что их лидер говорит не от чистого сердца. Они знают, что это просто игра на публику.       От следующей фразы мужчина, что минутой ранее проявил трусость и неуверенность, сжимается на своём сидении и гулко сглатывает ком в горле.       — Можно по имени. Я не согласен с вами в этом случае, ведь таких предателей не хотят видеть ни в числе солдат, ни в народной трибуне. Когда мы подпишем это, я попрошу вас выделить место для таких слабаков в ваших концлагерях. Слышали, там хорошо перевоспитывают трусов.       Джин и Намджун ловят друг друга на смешке и воспринимают это как ответ к заключению полного согласия. Смешно и весело, кажется, тут только им двоим. Люди позади Сокджина, кажется, поутихли, пока тот ставит подписи, где нужно.       Намджун в очередной раз удивляется тому, как страх меняет человеческий выбор и мышление, не оставляет от человека никакого мнения и индивидуальности.       Массовое запугивание и навязывание своей идеализации путём жестокости – единственное правильное решение, так считает Ким. В этом подходе их правители схожи.       По всеобщему окончании они поднимаются пожать друг другу руки. Джин смотрит прямо в глаза, улыбаясь вскользь.       23 августа 1939-го года между Германией и Советским Союзом подписывается «пакт Кимов» о ненападении, общей братской защите от чужестранных "снарядов" и военных конфликтов.       Намджун задерживается, а всех своих людей отправляет на станцию вокзала, оставляя с собой только пару вооружённых солдат. Аналогично делает и Сокджин.       Кажется, каждый из них уже знал, что пакт будет иметь двойное дно. И ни черта оно не мирное, как думается.       На деле переводчики им не нужны. Намджун не знает, как хорошо Джин обладает немецким, но сам может очень даже достойно вести беседу на русском, поэтому все шутки, которые шутили часом ранее русские люди за спиной Сокджина, он слышал. Слышал и запоминал в лицо каждого.       Сокджин всё так же расслаблен, готов слушать Намджуна. У последнего немного скачет давление, пока он читает, потому что смотрят на него с вызовом и интересом – хочется верить, что он направлен не только к содержанию бумажек.       — В итоге, если план выполняется на девяносто три процента, захваченные территории делятся следующим образом: Латвия, Эстония, Восток Польши и Финляндия отходят СССР, Литва и Западная часть Польши вместе с Украиной идут Германии.       Он дочитывает до конца предложенные, уже совсем другие условия без чужих глаз и возмущений, следом протягивая бумаги Сокджину на самостоятельное ознакомление.       Тот в них даже не смотрит, не спуская взгляда с немца перед ним.       — Вы же понимаете, что это будет прямой провокацией на мировую войну? Что будет в случае поражения нацистской армии? Наши захваченные территории тоже отойдут обратно к независимым странам. Это ставит нас под угрозу.       — Угроза поражения есть всегда, поэтому мы объединимся и создадим своё правле…       — И тогда вы нападёте на нас по окончании выполнения плана.       Сокджин выглядит серьёзнее в семь раз, чем когда сидел на общем заседании, подписывая договор о ненападении. Потому что он не дурак и понимает всю его фиктивность и лицемерие.       — Неужели вы боитесь Германию? — варьирует чужими же фразами, а на деле совершенно не знает ответа на этот вопрос, потому что рыться в голове Ким Тэхёна – себе дороже. Его шутку товарищ явно не оценил, всё так же сидя с отмороженным лицом, поэтому Намджун выруливает. — Со стороны своего поста и официальности, я не имел бы права говорить, даже если бы вы, Сокджин, были правы.       Немец поднимается, подходя ближе и заставляя сидящего чуть потеряться. Он продолжает говорить тише, чтобы никто не донёс: крысы есть везде.       — Но, личных качеств ради, я без понятия, что думает об этом фюрер, хотя это и вполне было бы логичным решением. Однако посмотрите в последний пункт, рядом с которым стоит крест.       Сокджин поджимает пухлые губы, выискивая нужную строку, вслух не читает, но в лице точно возмущение ловит.       — Вот откуда вы родом? — если ранее играл Джин в гляделки, нарочито выводя из себя, тогда теперь ведение игры перенимает на себя Намджун. Он стоит совсем близко: его бок касается чужого плеча. И он знает, что эта его аура не может не напрягать.       — Из Новгорода.       — Ещё с утра, Сокджин, наш комитет дописал это условие, в котором по плану практически вся западная часть СССР отходит Германии. Вы думаете, я бы был против прибрать к своим рукам конкретно вас? Ни капли. Но фюрер ещё утром забраковал это условие, потому что считает это нечестным и унизительным по отношению ко всей вашей нации. Как думаете, есть ли в этом смысл?       Намджун бессовестно врёт, а ему, кажется, верят, медленно кивая и мыча в ответ соглашение.       — Так что?       — Я думаю, что мы согласны, — под этим «мы» идёт строгое «я и Чон Чонгук». Никто не будет спрашивать у других, согласны ли они стать причиной второй мировой войны: все будут молча следовать указам идола и армии. Сокджин берёт в руку ручку, Нам почти вздыхает с облегчением, но тут его тыкают показательно её тупым концом. — Но попробуйте только разгромить Эстонию и оставить её не в лучшем виде! Эта красота не заслужила быть разбита. Только она сможет радовать мой глаз по окончании всего.       Сокджин вздыхает и подписывает всё-таки все места, где нужно.       Это звучит абсурдно, но сохраняет в этом что-то вдохновляющее: он готов повести на расстрел почти всю Европу, делить людей подобно мясу, но трепетно просит сохранить природную невинность и её богатство; он просит обойти пулями не людей, а природу, чёрт возьми.       Намджун смеётся, закрывая рот ладошкой. Его снова тыкают ручкой.       — Это не смешно, Намджун. Раз мы не ищем ценности в человеке, дайте мне найти и сохранить ценность в неживом и естественном. Мы закончили на сегодня? Дальше главы будут связываться между собой сами, но вы лично можете на меня положиться, если что.       Ему кивают, подбирая документ к рукам и просматривая все подписи.       У Сокджина аккуратный даже почерк, он весь из себя аккуратный и трепетный, принципы его такие же, но, видимо, не к людям. Сложно разобраться, где он настоящий: когда фактически отправляет своих же людей на верную смерть, якобы за предательство родины, или когда говорит о том, что не их выбором стало обесценивание родины.       Суть одна: Намджуна будет волновать только исход и процесс войны.       Суть одна: для них всех честь нации и вождя – главный смысл.       Они снова пожимают руки, и в этот раз это имеет совершенно другой смысл.       23 августа 1939-го года между Германией и Советским Союзом подписывается «пакт Кимов».       Приложением к нему – двойное дно и второй тайный документ, в котором подробно расписано, когда и как они будут загребать весь мир к своим рукам.

▪︎▪︎▪︎

      — Да чего ты расстраиваешься, Чонгук.       — Не обращайся ко мне так при охране, хён, это, блять, ужасно! — Чон ругается чистым отборным русским матом, потому что ему не нравятся новости, которые привёз к нему Джин. — Ты же со мной с самого детства, ты же знал мою реакцию! Плевать на войну и на то, какой там у них фюрер. Почему военные действия начинаются в августе, скажи мне?       — Да откуда же я мог знать, что ты хотел бы начать это торжественно в свой день рождения? — Сокджин поднимает брови от возмущения ситуацией, но суровый взгляд главы заставляет его остепениться и поутихнуть. Они только в личностных отношениях могут себе позволить «тыкать» друг на друга, но при любом левом – официальность и серьёзность: увидит хоть одна живая душа, что с идолом так можно себя вести, так распоясается. Тут всё на страхе держится, всё на уважении от него. И рушить эту схему он не будет, а у Сокджина нет права не повиноваться.       — Едь обратно, я хочу менять дату наступления. Нет! Я сам напишу ему. Дайте мне лист бумаги и ручку, быстро.       Чон Чонгук стоит во главе Советского Союза столько, сколько себя помнит. Придерживаясь точки зрения, что нация – выше жизни народа, он поднял этот союз с колен, заставил уважать и бояться – как внутри государственного строя, так и вне.       Чон Чонгук, будучи в детстве до ужаса вспыльчивым, перевёл всё это в агрессию и в самое отвратительное русло, что мог себе позволить. Он влюблён в процесс войны, а точнее – её победы. Он восхищается чужой преданностью, жизнями, которые смогли люди отдать за их вождя. Он без ума от этого всего.       И без ума от силы, которую имеет. Удерживать такую огромную часть территории, распоряжаться судьбой половины Европы он считает своим призванием и жизненным предназначением, будто сам Бог наградил его этим.       "Я и есть Бог", подсказывает нутро, на что тот кивает.       Оно гладит его костлявой ладонью по голове, поощряет, пусть от него и несёт дохлятиной, Чонгук не хочет прогонять его, вырывать с клочьями, как советует врач.       Глупый врач, который не понимает, что без этого внутреннего от Чона ведь ничего больше не останется.       Он вырисовывает письмо фюреру красиво и аккуратно на поданном ему листе, старается контролировать грубости и даже извиняться за неудобства.       Ким получает его через три дня ровно.       — Это что ещё за детский сад? — он вскидывает брови, усаживаясь на кресло и подзывая к себе Намджуна.

"Ким Тэхёну.

Москва. Сожалею о том, что мой товарищ доставил информацию для вас не совсем корректно. Я очень рад, что мы смогли заключить с Германией такой тяжёлый, но такой правильный договор! Но есть здесь нюанс, который я не могу упустить из своего поля зрения, простите за наглость. Мне нужно, чтобы вы перенесли дату первого похода на Польшу на первое сентября. Не сочтите за личное желание, но таковым оно и является, ведь в мой день рождения хочется иметь хорошую и достойную ассоциацию, верно? Надеюсь на ваше понимание, Ким. Чон Чонгук."       Намджун прыскает в руку, стараясь не засмеяться, потому что помимо них тут есть ещё и другие люди.       — Тебе смешно? Мне кажется, он ёбнулся, — хмуриться Тэхён не перестаёт, но теперь взгляд тупит куда-то в сторону, раздумывая.       Вообще-то, это не будет проблемой, чтобы перенести дату начала миссии: у них не все военные силы собраны и готовы, будет больше времени обойти порт с охраной. Да и день рождения, как никак.       — Но Вы же согласитесь? — Намджун уточняет, но ловит косой чужой взгляд, оправдываясь. — Это может сыграть на его доверии и благодарности к нам.       Намджун дело говорит, к слову. Но факта крыши поехавшей чужой это не отменяет, пусть Тэхёну и нравится играть в это.       Доверие? Получишь.       Другую дату? Да пожалуйста.       Военную помощь при содействии? Без проблем.       Только потом Германия получит тебя.

▪︎▪︎▪︎

      Сидя за длинным столом, они громко чокаются бокалами, выкрикивая гулкое "За Советский Союз! За лидера!". Здесь пахнет специями, алкоголем и вкусной едой. У их повелителя день рождения.       На Польшу выдвинулись первые танки, которые, не встретив сопротивления, врываются вглубь страны, распространяются вирусом по всей территории благодаря своему огромному количеству.       На лидера сыпятся миллионы поздравлений, расспросов о том, как он собирается вести военное дело, на что Чонгук отвечает лаконично и кратко: "Выезжаем через семнадцать дней в Польшу, а дальше – по зову сердца".       Польские войска понимают проблематичность ситуации, поэтому начинают действовать, за считанные часы собирая солдат.       В Москве шумит пеной шампанское, а в Августове – снаряды.

fiesta

С тех пор, как Земля вращается вокруг солнца, пока существует холод и жара, буря и солнечный свет, до тех пор будет существовать и борьба. В том числе среди людей и народов. Если бы люди остались жить в раю, они бы сгнили. Человечество стало тем, что оно есть, благодаря борьбе. Война — естественное и обыденное дело. Война идёт всегда и повсюду. У неё нет начала, нет конца. Война — это сама жизнь. Война — это отправная точка. А. Гитлер

.       Юнги щурит взгляд, глядит лисицей на то, как наворачивает круги по комнате его лидер. У Хосока на лбу испарина, выражением лица можно резать сталь, но только Юнги видит в нём трусливого и обеспокоенного.       Германия напала на Польшу неожиданно, наступая опасностью на пяты всех фронтов. Это становится бедой для народа, а Хосок, честное слово, не знает, с какой стороны стоит здесь действовать сейчас. Знает только то, что это делать нужно немедленно.       — Милый, — хлопает Юнги по дивану рядом с собой, приглашая сесть. Его игнорируют в очередной раз. — Тебе стоит охладить пыл, дать мозгу отдохнуть.       Хосок останавливается посреди помещения. Он снова закипает.       — Мне успокоиться? Успокоиться, когда нацисты расстреливают моих людей? — Юнги пытается ответить что-то, но ему не дают. Хосок продолжает чеканить, взглядом обводя всех охранников, что стоят у дверных проёмов. — Никто из вас не может понять проблему и дать мне годный совет, который не отберёт жизни у половины народа и остановит немецкую армию. Куда я должен направить своих солдат, кто-то скажет мне?       Мин чуть съёживается, но не отступает от своей позиции, которую твердил часом ранее. Он вдыхает глубже и старается говорить твёрдо, но такой Хосок сбивает его с толку и всего, что он там считал и не считал.       — Тебе нужно поставить силы со стороны Запада, откуда они и прут. Ты не сможешь защитить всех людей в центре, но так Германские войска хоть получится затормозить. Позже, может, и выигр…       — А если завтра на нас нападут с другой стороны? Это непрактично и опасно.       Юнги тянет президента к себе за рукав, усаживая рядом с собой, за обе руки уверенно ловит. Он знает, что Хосок в поддержке нуждается больше, чем кто-либо. Мин держит его ладони и чувствует, как пульс его ускоренно бежит, играя отголоском расширенной радужки в тёмных глазах.       — Мы никогда не знаем, что произойдёт завтра, но нам нужно защищать своё настоящее, ведь так? Возьми себя в руки и сделай так, как будет правильно. Ты же знаешь.       И он сдаётся перед ним.       Знает, что в очередной раз сдался.       Чон Хосок – президент Польского Государства, по уши влюблённый в главу Главного Польского Комитета, Мин Юнги.

▪︎▪︎▪︎

      Они сошлись ещё несколько лет назад, но способы любить у них совершенно разные. Хосок – честный и справедливый, терпелив, как и подобает преподавателям. Он всегда помнит, как тяжело было подняться с ничтожества к его настоящему статусу, поэтому и Юнги легко взял под свою опеку, подарив последнему ту жизнь, о которой он мечтал.       Мин не особо блещет добрым эмоциональным настроем, но Хосока понимает за три версты, с полуслова и полувзгляда.       Чон считает это ценным.       Непонятно, чего тихий и спокойный Юнги за ним последние две недели хвостиком бегает, каждое действие проверяет, переспрашивает. Возможно, за ход войны боится. Возможно, на уме что-то держит. В любом случае, внимания стал требовать к себе куда больше, поэтому Хосок немного не вникает, в чём тут суть.       У них проигрыши и победы конкурируют друг с другом, известия о жертвах растут с каждой минутой, а больницы ломятся от числа раненных. Смотреть на это больно до одури.       Слышать и чувствовать свою вину в этом – тем более. Он своему народу такого не жаловал, на всё готов был, чтобы прекратить это. Отправлял через своих почтовых письма с предложениями о том, что они отдадут им территорию Украины взамен на перемирие, но его почтовые даже не возвращались обратно.       Это говорит о том, что Ким Тэхёну не нужны предложения. Он сам возьмёт то, что хочет.       Хосок на протяжении двух недель не понимал причину смены настроения Юнги. Не понимал, не понимал, а потом взял и понял, когда семнадцатого числа он пропал со всеми своими вещами и документами.       17 сентября 1939-го года Красная армия вступает на территорию Польши с противоположной стороны.       Всё, как и предвещал Хосок.       Не смог предугадать он только самого главного: за спиной его стоял всегда неверный товарищ, и руки его грел совсем не тот любимый человек.       У Хосока что-то разбилось внутри тогда, разлилось густой тёмной массой обиды и злости. Его предали и променяли, воспользовались честностью и его доверием. Уверенности в том, что он смог бы выиграть эту войну, никогда и не было, но Юнги был тем, кто давал ему надежду на хороший её исход. Есть ли во всём этом смысл сейчас?       Советские войска наступают стремительно и быстро, не жалеют детей и женщин, из всех вытаскивая только одну суть – подчинение.       Есть ли смысл бороться в кругу тигров человеку? Прискорбно осознавать факт того, что новый смысл в этой борьбе он найти так быстро не может.       Прискорбно осознавать, что на все эти тяжёлые меры он шёл только ради одного человека. От этого жжёт где-то под рёбрами, горит огнём и испепеляет всё изнутри.       В этом больше нет смысла, а ходить по кругу – страдать вдвойне мучительно.       — Военные белой армии стоят под зданием. Что мы должны делать? Ждём указаний, держать долго не получится, — человек в военной одежде смотрит ровно и спокойно, хоть и в душе пожаром всё рушится, Хосок уверен, что рушится.       Чон совершает самый отвратительный шаг в своей жизни, стыдится самого себя и ненавидит до горечи во рту.       — Впускайте их.

▪︎▪︎▪︎

      Чонгук стоит у панорамного окна, наблюдая за тем, как ведут ровный шаг войска. Кто-то из главных кричит чёткое "Раз. Два. Раз. Два."       Польша сдалась два дня назад. Теперь на СССР практически не происходит нападений, кроме как самостоятельных повстаний. Эта победа над врагом в очередной раз заставляет народ поверить в силу и мощь Чона. Они благодарят, восхваляют за сотрудничество с Германией и верят в самое лучшее.       Чонгук не верит никому, кроме собственного эго.       И Джина.       Тот маячит перед ним, давая советы и наставления по поводу того, как стоит лучше начать прокладывать путь через те территории, которые есть у них в плане.       Чонгук не раздражается чужой назойливости, но и целиком предпочитает не слушать: он сам знает, как будет лучше.       — Чонгук, ты же понимаешь, что вам придётся столкнуться?       Это вырывает из мыслей и застаёт врасплох, потому что Чон сам раздумывал об этом не раз. Джин сматывает карту в трубу, закидывая её себе в чемодан.       — Ваши миры не пересекаются сейчас, имеют влияние только на другие государства, но…       — Но скоро Германия окажет влияние и на Советский Союз, — озвучивает и так понятные вещи.       Никто из них этого фюрера вживую не видел, но даже на карикатурных рисунках он изображён не с наличием чистого и совестного взгляда.       — Верно, Чон. Что ты будешь делать тогда? — волнения в голосе Сокджина нет, но вызов там чувствуется. Чонгук знает: он специально раззадоривает, играет с огнём в чужой крови. — Солдаты Германии орудуют лучшей техникой, у Союза будут проблемы, если не приготовиться к их атаке вовремя.       Кулаки лидера сжимаются.       Джин учит держать себя в руках, всегда учит. Это очередной урок.       — Мы окажем влияние на Германию первыми, — на выдохе и громче, чем того требовалось.       — Ты умён.

▪︎▪︎▪︎

      Захват мира начал происходить стремительно.       Белые и красные войска мешаются в построении, пачкаются чужой кровью и сами отдают жизни за своих Богов. У них одна цель, один приказ, один смысл существования.       Народ будет возмущаться, бояться того, что им придут мстить чужаки, но Тэхёну стоит махнуть рукой, как толпа замолчит. Он совершенный оратор, мастер своего дела.       — Я никогда бы не начал войну первым, мы никогда не были бы агрессорами. Но у нас не осталось выбора. Поляки первые объявили нам этот приговор, а мы, слава нации, успели защитить и даже победить. Всё благодаря преданности наших солдат. Теперь, когда все страны Европы обвиняют нас в этом ужасном событии, мы должны гордо дать им отпор. Нужны молодые люди для вступления в белую армию, поэтому все юноши скоро встанут на защиту святой земли.       Вся толпа поднимается гулом и аплодисментами. Их вождь, их фюрер. Он снова даёт им надежду на жизнь. Он единственный, кто может подарить им её, и единственный, кто может отобрать.       Тэхён считает, что чем чудовищнее ложь, тем охотнее толпа верит в неё.       — Вам нечего бояться, пока вы на моей стороне. — И гордо повторяет, будто сам верит в то, что говорит. — Слава нации!       — Слава фюреру! — поддерживают люди внизу.

Сентябрь 1939-го — захвачена Польша. Апрель 1940-го — захвачены Дания и Норвегия. Май 1940-го — захвачены Бельгия и Нидерланды, Люксембург, Франция. Апрель 1941-го — захвачены Югославия и Греция.

      В глазах у Тэхёна светятся красным пламенем звёзды. Он благодарит себя за гениальность, ум и талант, рассказывает своим приближённым о том, как по окончании мировой будет раздавать всем им земельные порядки, выстраивать своё имя стеной в каждых тридцати тысячах километров, чтобы знали их спасителя и покровителя все вокруг, знали и молились на его имя.       Он верит, что все вокруг его поддерживают, все знают, как тяжело ему даётся этот труд правления целым миром.       Но не замечает, с каким волнением на него смотрит весь комитет, когда он делится в тридцатый раз за неделю своими фантазиями.       Наверное, это похоже на паранойю, сонный бред, но Тэхён так не считает.       Ему важно знать точное количество людей, которых убил каждый немецкий солдат, проявив этим любовь и уважение к своему вождю.       Он на полном серьёзе выпрашивает фотографии и видео убитых чужих солдат, простых людей, с интересом наблюдает, как их всех ведут на верную смерть, расстреливают на месте, бросают живьём в холодные ямы. Почти возбуждается от мнимого запаха человеческой крови и страха. У Кима летит крыша от осознания собственной власти.       Он самый сильный в этом мире.       Он Бог.

▪︎▪︎▪︎

      Чонгук радуется подобно ребёнку, когда дело начинает идти вверх. Ему так спокойно и хорошо от затишья за окном, от добрых известий захваченных новых территорий, от того, какой он гениальный, что смог поднять весь народ до такого уровня.       — Что ты там пишешь, эй? — вприпрыжку практически к Сокджину подскакивает, подбирая письмо со стола, которое тот так усердно и так аккуратно выписывал.       Лицо Чона моментально искажается в гримасе недовольства и отвращения.       — Это что ещё за "Джун-и"? У тебя что-то с тем немецким дипломатом? — брови у Чонгука сейчас ласточкой, а глаза оленем. Это что, его старый и добрый Джин добрался к подобным утехам? Тьфу. — Когда вы вообще успели… Тут война идёт, а они…       — Мы не вместе. Это рабочие моменты, — Джин чуть растерян, но голос в тонусе держит, без исключений.       Чонгук смотрит с великим подозрением, а, когда продолжает читать вслух, Джин подрывается со стула, чтобы отобрать письмо.       Выходит плохо.       — Ах, Джун-и, не собираюсь обращать внимания на вашу бестактность нашей последней встречи, если вы компенсируете её новой. Без лишних глаз, говоришь? — Чонгук поднимает лист вверх, чтобы Сокджин не смог достать его.       — Чонгук, отдай!       — На каких основаниях ты там с этим головастиком встречаться собрался?       Лидер хмурится, отталкивая локтем от себя старшего. Вообще-то, это ни черта не внушает доверия. Чонгук считает, что в любовных отношениях нет смысла и ценности. Была бы его воля – запретил бы книги и рассказы о любви. Любить можно только родину, а секса в СССР и вовсе нет.       Джин как-то мимолётом сказал, что Чон так думает только потому, что никогда никого не любил. А тут и оспаривать нечего: он никогда этого чувства не ощущал, но думал, что может сравнивать это с захватом новой земли.       Желание завоевать может быть ведь не только земли, но и человека, ведь так? Чонгук сравнивает это почти идентично, только вот от земли есть толк, а от человека – ни капли.       Сокджин поджимает губы, больше не пытаясь забрать лист и разрешая его дочитать. Чонгук бы всё равно узнал чуть позже.       — Джин-хён?.. Он сказал, что Ким хочет напасть на нас по истечению пакта.       — Он всего лишь предполагает.       Чонгук хмурится. Зачем ближайшему к фюреру человеку трепаться направо и налево о секретных планах? Глупо получается. У них ещё один отправной поход скоро, пусть они уже и выполнили удачно больше девяноста пяти процентов плана. А вот эти предположения сейчас ни к чему, потому что их армии идут рука об руку. Ему нет форы нападать конкретно сейчас, это неразумно, когда все дела идут так хорошо.       — Сокджин, почему он рассказывает тебе это?       У последнего губы в улыбке вытягиваются, а брови саркастично домиком сводятся.       — Я ему нравлюсь. Его доверие можно использовать в интересах Союза.       — Это опасно, я запрещаю.       В дверь настойчиво стучат, а Сокджин, подходя к ней, чтобы открыть, бросает краткое "Тогда казни меня?".       Потому что Чонгук не казнит.       А следом его улыбка становится ещё шире и ироничнее.       — А тут, кажется, и на тебя глаз кладут, кэп.       Чонгук ловит письмо, которое ему вручают взамен на то, что он читал минутой ранее. Надо будет прекратить отправлять Джина в США, а то зазнался что-то знатно со своими фразочками модными.       Открывает кармашек с немецкой меткой на нём, вытягивая длинный лист, и зачитывает. В этот раз в уме.       — Сокджин.       В ответ вопросительное мычание.       — Фюрер приглашает нас на праздничный банкет.