stench of corpses

affinity

      Юнги сидит на чужих бёдрах, смотрит затуманенным взглядом на объект своего вожделения и влюбляется в тысячный раз.       Он так фюреру не будет покорен, не так будет идти за идолом, как за ним. Он себя за предательство родины не винит, потому что знает: взамен он получил намного больше.       Жаль ли Хосока? Только за обман со стороны мнимых и несуществующих Миновых чувств. Хосок так и не понял, что Юнги не в него был влюблён, а в жизнь, которую он ему подарил.       Но прошёл год и теперь думать об этом не так болезненно, потому что Хосока, скорее всего, уже давно нет в живых.       Ему не жаль.       Ему не жаль, но он самому себе обещает поставить ему свечу в церкви.       Ему не жаль, но он обещает себе узнать, где Хосока похоронили, чтобы принести ему его любимые лютики.       Ему ведь не жаль?       Чимин держит крепкими руками, ближе к себе худое тело притягивает. Юнги нетерпеливо его в поцелуй тянет.       С Чимином хорошо, мягко и тепло. Чимин никогда не кричит на него, как это делал Хосок. Чимин не игнорирует его в сложные времена. Чимин другой.       — Я не могу, Юнги, — он отрывается, вздыхая устало.       У Пака синяки под глазами расползлись почти до самых скул, веки тяжёлые. У него не то время, когда в голове плотские утехи.       Ему нужно думать о том, как освободить народ, когда армии нет совсем, как выводить контроль Германии, которая захватила его территорию после полного падения Польши.       Ему нужно думать, как поднимать дух украинцев прямо сейчас.       Юнги не обижается, сам понимает, что они облажались в равном количестве. Он укладывает голову на чужое плечо, но старается не давить этой тяжестью.       — Мы справимся, ладно? — он хочет успокоить, дать сил, но Чимин – не Хосок. Чимин независим от чужих слов, не будет строить воздушных замков, играть в судьбу. Он делает то, что считает нужным конкретно он и его люди, которые идут за ним. Это в Паке нравится.       — Мы?       Юнги чувствует в этом "мы" иронию, от этого неприятно. Он знает, о чём будет сейчас идти разговор.       — За тобой могут прийти в любой момент нацисты. Ты считаешь, что наше "мы" в безопасности? Ты слишком беспечный, Юнги, — Пак говорит это только потому, что переживает, Мин это знает, Мин в это верит.       У Чимина в голосе неподдельная усталость, но на хватку рук она не распространяется. Он сжимает чужие бёдра, и это заставляет их хозяина давиться воздухом.       Юнги нравится это в Чимине, это отвлекает от всего, что происходит вокруг.       — Юнги, что ты будешь делать, когда меня убьют следом за Хосоком?       Чимин не знает, сможет ли Юнги так же быстро забыть его, как забыл бывшего лидера Польши. Он бы с радостью проверил его на верность, снова заставив понервничать. Эмоциональные качели и постоянные горки – чудесный способ привязать к себе, Чимин знает.       Юнги, если честно, думает, что убьёт себя в таком случае. Первый.       Пак Чимин – единственный действующий глава на территории несамостоятельной Украины.       У него на плечах судьбы брошенных, бедных и не верящих в лучшее теперь. Его людей вместе с ним швыряют, подобно щенкам, со стороны в сторону на протяжении долгих лет. Он играет в игру, где нет шанса выиграть, но его патриотизм и надежда не дают ему права выйти из этой игры. Чувство, будто его пульт управления сломан, а процессом управляют другие сервера.       Он думал, что его план окажется верным и разумным, он слушал людей, которые развешивали плакаты и карикатуры со спасителем.       Чимин надеялся всё изменить, пошёл на самый отвратительный обман, но всё рухнуло так же быстро, как и построилось.       Находиться в зависимости от Польской власти стало невыносимо: их прессовали, снова переучивали языку, играли, как им вздумается. Чимин хотел только лучшего своему народу.       Если о свободе не может идти никакой речи, тогда они могут быть в чужой власти с более хорошим отношением, ведь так?       Эта мысль стала главной ошибкой.       Когда Германия объявила мировую войну, а первым делом направилась на Польшу, Чимин использовал это как шанс. Нацисты опасные, жестокие, но ведь, если сдаться им добросовестно, ещё и помочь победить, должны же они быть снисходительными.       — Помилка… — шептал самому себе и смотрел на то, как горит здание за несколько кварталов отсюда.       Он понял тогда, что немцы не умеют быть снисходительными.       В ответ на добродушную встречу белых войск, его людей стали расстреливать прямо на площади. Беззащитных и безоружных, не давая шанса на исповедь и молитву.       У нацистов есть только один Бог, и ему не нужно молиться.       Ему отдают честь.       Чимин знает, что переговоры вести нет смысла: его никто не будет слушать. Все люди боятся, не хотят выходить на улицу, потому что там орудуют немецкие войска. Чимин слышит, как время от времени они забавы ради вытаскивают людей из домов, совершая свой собственный суд на площади.       Это тяжело.       Он не может спокойно спать с тех пор, потому что детские крики о помощи всё ещё мельтешат в его голове, а безысходность грызёт противно изнутри.       Юнги не перестаёт доказывать свою верность, любовь и отдачу. Юнги волнуется до одури, потому что влюблён. Чимин знает, что сделал это сам, сотворил собственноручно свою куклу, но нужно ли ему это сейчас? Мин Юнги всё равно остаётся отвратительным предателем.       Хоть это и Чимин сподвигнул его, но сам бы Пак так со своей родиной не поступил никогда. Он бы не смог променять то, что вырастило его и сделало человеком. Он не смог спокойно смириться с тем, чтобы называть себя жителем Российской Империи ранее, не смог смириться с тем, чтобы называть себя поляком, и никогда, видимо, не смирится с тем, чтобы стать немцем.       Чимину проще смириться со смертью.

▪︎▪︎▪︎

      Чонгук не особо вникает, в чём праздник. У них всё ещё разгар войны, люди продолжают гибнуть, а страны отвоёвывать свои территории.       Здесь некомфортно, потому что всё смешано в разных языках, которые он слышит вокруг. Вокруг очень много чиновников, комитетных личностей и вообще на вид неприятных ему людей.       Он знает, что за ним наблюдают многие, потому что нечасто сам лидер Советского Союза в люди выходит. Его сравнивают с карикатурами, на которых рисуют его толще и ниже (Чон видел их пару раз, больше не хочет). Но сейчас он стоит живой, пьёт какое-то противное вино из бокала, его длинное пальто упирается почти в самый пол. Чонгук чувствует взгляды на себе, а это льстит, ведь он превзошёл их ожидания даже здесь и сейчас. Он лучший во всём.       — Джин, ты не видел фюрера? — из миллиона закусок на длинном столе Чонгук выделяет для себя только заморское, красивое. Он дёргает Сокджина свободной рукой за рукав, взглядом указывая на бокал, который последнему оставили на столе.       — Вам уже не терпится увидеть его, мой лидер? — обращение звучит более саркастично, нежели искренне. Тут они снова в формальностях, пусть это и фикция.       Сокджин не пьёт сегодня, потому что настраивает себя на важный разговор, о котором писал ему Намджун. Он бегает глазами, ищет нужную фигурку, но найти не может.       — А тебе, Сокджин, кажется, тоже одиноко без кое-какого немца.       Он бы получил подзатыльник, но они всё ещё на шикарном мероприятии, которое Ким устроил почти на берегу моря. Тут тепло и светло, все вокруг расслаблены, играет красивая живая музыка. Но не цепляет.       Ничего здесь не цепляет.       Джин шутит, мол, это потому что здесь нет зеркал.       Чонгук не может не согласиться.       Шум присутствующих становится больше, когда в зал входят две фигуры.       Чонгук хихикает, потому что видит, как лицо его друга и товарища меняется.       Он не совсем понимает – игра это или нет и что вызывает этот немецкий дипломат в чужом сердце, но то, что что-то вызывает – сомнений нет.       Осталось только понять, кто из них фюрер: ни один не похож на чудика из карикатур. На их персоны обращают слишком много внимания все вокруг, но оба остаются непоколебимы, сохраняют дежурное спокойствие.       Чонгуку даже завистно.       Интерес прыгает вверх, а внутреннее эго вдавливает его ботинком обратно в землю, потому что перед ним соперники и конкуренты во всех сферах. Чонгук щурит взгляд, пытаясь разглядеть отличительные детали, а потом видит, что парочка направляется к ним.       — Вот Вам и фюрер, — подстёбывает Сокджин под боком и берёт в руки бокал ранее предложенного ему вина.       Чонгук хочет спросить, неужели тот резко отказался от своих принципов и запил, но Джин только растягивается в улыбке, предлагая алкоголь одному из подошедших – видимо, дипломату. Он выше фюрера, но лицо у него не такое серьёзное (у Чонгука подозрение, что оно смягчилось, когда тот свою пассию увидел).       — Вы пришли! Без Вас наш вечер не был бы тем праздником, коим был задуман, — обращаются конкретно к Чонгуку. Это немного неловко и странно, потому что голос у фюрера неожиданно низкий и действительно устрашающий, хоть и с напыщенным счастьем и доброжелательностью. Ага, ну конечно.       Лидер СССР собирает всё своё мужество и силу в приветствии, ладонь чужую сдавливая чуть сильнее положенного.       И знает, что это чувствуется, потому что в лице напротив играет ухмылка и огонёк азарта в глазах.       — Так и есть, — подхватывает дипломат, кажется, Ким Намджун. — Эти люди собраны здесь только ради Вас, Чон Чонгук, и нашего фюрера. Им интересно наблюдать за процессом войны, за общим могуществом двух государств.       Тэхён в подтверждение поднимает гордо голову, сам берёт себе бокал с длинного стола, указывая кивком Намджуну на то, что тот может быть свободен. С Джином они уходят вдвоём, поэтому Чонгуку становится не по себе. Он напрягается ежом, готов вонзить все иглы в противника, чтобы оставаться победителем на троне этой эмоциональной давки, пусть это и сложно до ужаса.       — И как Вам тут? — вежливость, не вопрос. Они впервые видят друг друга в реальности, столько наслышаны о славе и силе друг друга, такую сложную и тяжёлую работу проделали вместе, только сейчас заимев возможность посмотреть друг другу в глаза. Они два правителя этого мира: только им люди могут поклоняться, их они боятся и безмерно уважают.       — Красиво, — Чонгук даже не взглянул на помещение для приличия. Он больше заинтересован в том, как всего один такой Ким Тэхён сумел вести такой огромный бой, как укротил всех своих зверей, как сделал это конкретно он.       — Не Литва, конечно, но тоже неплохо.       Ким прыскает в кулак, едва играясь с мутным напитком, покачивая его в бокале.       — Это всем русским так Прибалтика нравится? Намджун рассказывал, что ваш товарищ тоже без ума от Эстонии.       — Но вы всё-таки снесли её.       Лидеры встречаются взглядами и смеются.       Они действительно находятся здесь после того, как разрушили столько городов, поселений, собственными руками душили войска, личным командованием отдавали приказы на прямую смерть ни в чём невиновных, а сейчас их волнует природная участь одной страны? Это невероятно глупо и несуразно. Это чистое безумие, но Чонгуку это импонирует. До щекотки на кончиках пальцев.       Чонгуку кажется, что они с фюрером могли бы подружиться.       Могли бы, но при других обстоятельствах.       — Вы так равнодушны, потому что не были у Балтийского моря, — Чон чокается с чужим бокалом, мол, сколько мусолить можно. Ким намёк понимает и синхронно с собеседником к губам алкоголь тянет.       — Почему же не был? Был.       — Да не-е-ет, Ким, — Чонгук вздыхает мечтательно, будто погружается в воспоминания, туда, где был так давно. — Без военной артиллерии, только Вы, песок и морской бриз.       — Звучит как конец грустной истории.       Они посмеиваются, повторно чокаясь и заливая в себя противное и холодное.       Музыка становится веселее, а вино разливается горячим по венам, становится спокойнее и приятнее. Вокруг Чона крутилось так много зевак, интересующихся и… и сейчас перед ним всего лишь фюрер, рассказывающий какой-то анекдот, который ему рассказал его товарищ; больше никто не смеет подойти, пока два Бога стоят прямо в центре всего торжества.       — …а он и говорит итальянцу, мол, ты мне лапши на уши не вешай! Знаете, что сделал итальянец?       Чонгук машет головой отрицательно, упираясь спиной в высокую колонну. Там не столько интереса к шуткам, как попытки понять, что у этого человека в голове.       — Понятия не имею.       — Принёс ему на следующий день лапшу с лягушачьими лапами!       Ладно, шутить фюрер не умеет. Зато правитель из него крутой, да и вкус в одежде неплохой. Чонгук смеётся приличия ради, но видит, что человек напротив него хмурится – не очень весело выглядит.       — Француз в ответ отсёк ему голову, это было не смешно, особенно быть свидетелем сего, — поясняет Ким, выставляя Чонгука невежей.       Кажется, слушать нужно было внимательней.       У Кима интонация почти никогда не меняется, но настрой его легко можно узнать по выражению лица: светлые глаза всегда играют отблеском точного цвета, а ухмылка режет вполне понятливым ответом на любую иронию.       Они стоят так неизвестно сколько, говорят о какой-то ерунде вместо действительно важных дел. Это начинает напрягать, потому что Сокджина не было видно всё это время. У них здесь не клуб романтики, нужно быть осторожным.       Он выглядывает своего товарища или хотя бы кого-то из знакомых, но нужных лиц не находит. Только одно, которого уже так много, что раздражать потихоньку начинает. Это не круто, потому что Ким Тэхён смотрит нагло и так, будто знает слишком много, пусть и Чонгук говорит очень мало.       — Кажется, наши товарищи подружились. Я не наблюдаю их уже который час, — говорит очевидное, только теперь вслух. Он снова оглядывает Чонгука с ног до головы, будто решает, брать товар или оставить на полке дозревать. Чон считает, что это он за таким покупателем не попрётся, но в следующую секунду за него решают всё сами. — Пойдём танцевать, Чон Чонгук. Пусть веселятся, пока могут.       Глава Союза коротко кивает и плывёт за чужой рукой, которая незаметно для всех гостей тащит к центру танцевального "подиума".       Сокджин является запыханным и возбуждённым. Он дышит шумно и через нос, видимо, зол и напряжён. Чонгук замечает его сразу же, но тот быстро оказывается рядом, обращая на себя внимание не только двух лидеров, но и людей в округе.       — Я прошу прощения, но мы вынуждены уехать, простите нас? — обращение к фюреру, а Чонгук совсем немного не понимает.       — Конечно. Произошло что-то серьёзное? — Ким будто всецело проникается неозвученной ситуацией и её важностью. Так легко отпустить их? Прямо сейчас? Бред.       Чонгук ему не верит, потому что это не похоже на беспокойство. Фюрер никогда бы не отпустил их так спокойно, это всё игра.       — Мы справимся сами, спасибо вам, — кланяется кратко Сокджин, перехватывая руку Чона в свою, не особо заботясь о напряжённом взгляде позади них.

▪︎▪︎▪︎

      Чонгук не понимает, что за концерт устроил Ким и что ему сказал немецкий дипломат, от чего у того шило в заднице заиграло. Они едут слишком быстро, даже не взяв с собой всех своих людей, что остались на пире-мире, авто прыгает по ямам. Он ждёт, пока его хён уже скажет хоть что-то, потому что это давит, но Сокджин молчит.       — Сокджин, ты объяснишься? — со сталью в голосе и беспокойством в мыслях.       — Немецкие войска вошли на нашу территорию, пока мы праздновали этот отстой. Блядство.       — Действительно отстой.       Чонгук знал, что верить фюреру нельзя, поэтому не удивился ни капли, но зауважал чуть больше: он смог и правда сделать первый шаг красиво, пусть и предсказуемо. Губы растягиваются в нервной улыбке.       Эта игра на смерть и сейчас в ней начинается новый раунд.

landlord

Ничто так не поднимает боевой дух, как мертвый генерал.

Джон Мастерс

      В глазах темнеет и разлетается цветными пятнами каждый удар. Боль тупая, но отдушиной выпирает весь воздух через рот. С каждым разом это делать тяжелее, потому что глотка наполняется чем-то противным – Чонгук подразумевает, что это кровь. Он кашляет, старается вырваться из сильной хватки в волосах, всё-таки достигая результата: его щенком швыряют в сторону, теперь давая возможность откашляться от мешающих дышать жидкости и рвоты, что вот-вот выйдет наружу.       Чонгука мутит от самого себя.       Отец стоит скалой над матерью, держит её так же, как самого Гука секундами ранее. Он отворачивается перед тем, как услышит очередной удар и вскрик. В ушах вода, звон до истерики. Хочется кричать, но Чонгук уже давно не кричит.       Он молчит стоически, потому что в школе учат быть тихим, но мстительным. Нужно лишь дышать; ещё немного, и станет легче. Всегда становится.       Новый удар, хруст.       Скорее всего, кости матери. Чонгуку не жаль, потому что она сама выбрала себе такую судьбу.       Чонгук зол, потому что именно она подвергла его этой же каторге. Хотела вариться в дерьме – варилась бы, а сына зачем было ставить на кон?       Чонгук сплёвывает кровь снова и снова. Та становится темнее, кажется, с каждым плевком. Он отползает чуть дальше под стол, где всё кажется более скрытым и безопасным.       (В этом мире для него пока что нет безопасного места…)       Он пачкает ладони о грязный пол и собственную слизь, пока пытается доползти.       (…но он точно построит его себе собственными руками.)       Он закрывает уши ладонями, чтобы не слышать женские всхлипы, которые так раздражают. Это она сгубила их всех, ей место в котле. Им всем место там, где будет хуже.       Есть ли хуже место, чем здесь?       Под рёбрами что-то разбивается, оставляя за собой гниющую трещину.

▪︎▪︎▪︎

      Намджун дышит шумно где-то под Кимовым подбородком, вылизывает капли чужого пота горячим языком, на что мужчина сверху откликается моментально. Вокруг жарко и душно, всё пахнет тем самым, о чём говорить стыдно. Но им, к счастью, не стыдно.       За огромными дверями летит жизнь, у многих её забирают, многим дарят за великие подвиги во имя страны, но здесь другая борьба.       — Вы, блять, повели войска на Ленинград специально, зная, что…       — Боже, да-а, — перебивает Намджун, толкаясь медленно, но нарочито глубоко, чем выбивает затяжные оханья под собой. — Фюрер придумал. Вас и правда подкосило это, так забавно.       Сокджин хочет ударить его, но руками только крепче за крепкую спину цепляется, будто боится упасть, пусть и знает, что падать ниже уже некуда.       — У Чона есть свои козыри, не будьте так уверены в своём совершенстве, — говорить выходит сложнее обычного, но им это нужно. Их время может закончиться в любой момент, когда в комнату влетит огромная граната. Сейчас они ценят каждую секунду, когда находятся вместе. Намджун одобрительно мычит. — Как дела у Ким Тэхёна?       — Скучает за Чон Чонгуком, но не так сильно, как Ким Намджун за Ким Сокджином.       И в глазах Сокджина отражается так много нерастраченной ласки и нежности, что сердце ломится болезненно.

▪︎▪︎▪︎

      Намджун просыпается от утренних лучей и собственной тягостной тоски. Вновь. Сокджина нет с ним ровно двадцать три дня.       Дипломат смотрит в стену и чувствует, как руки снова начинает противно потряхивать. Он снова зачем-то проснулся.       Чувство вины грызёт его изнутри, потому что он уверен, что Кима забрали немцы: Намджун не был тогда с ним, не смог защитить, а теперь даже не знает, жив ли он. На кого он может злиться, как не на самого себя? Война всегда забирает что-то важное, но Намджун надеялся обойти этот момент.       Он нервничает и мало спит, но помнит о том, что родина выше чувств; защита отечества – выше собственной борьбы. А на остальное у него не должно быть времени. Но он находит это время во сне, каждую ночь, когда остаётся один. Его образ преследует и не даёт возможности отвлечься. Зачем? Непонятно.       Он заваливается к фюреру в тот же день. Терпеть больше не имеет смысла.       — Я не трогал бы его, потому что эта игра нечестная, ты же знаешь.       Намджун не верит, дышит через нос, но челюсть сжимает явно. Фюрер читает по глазам, хмыкая в своём кресле. Какое ему есть дело до какого-то Сокджина? Пусть катится хоть в Бабий Яр, главное, чтобы Намджуна ничего от работы не отвлекало.       — Всех важных личностей отправляют в Дахау, ты же знаешь. Не веришь мне – проверь сам, — и бровью не ведёт, показывая безразличие напущенное.       Они оба негласно считают до десяти в уме. Вся ситуация давит.       Дверь хлопает так же громко, как матерится Намджун на немецком на прощание. И теперь Тэхён остаётся сам, эхом отдаёт только шум, который натворил Намджун.       Сокджин не оставляет его всё это время, будто пытается о чём-то сказать, попросить. От этой мысли сердце быстрее бьётся, отбивает прямо в рёбра.       Ему определённо нужно наведаться в Дахау.

▪︎▪︎▪︎

      Сокджина нет с Чонгуком ровно двадцать три дня.       Чонгук злится, рвёт и мечет. Теперь его некому контролировать.       Чонгук знал, что эта игра грязная и нечестная, но не думал, что дойдёт до этого. Он верил, что не дойдёт.       Сокджин провалился под землю внезапно, совсем не предсказуемо. Чонгук в тот же день провалился в очередном бою, выслушивая отчёт об огромных потерях. Пришлось обыскать всё главное здание, чтобы осознать – именно Ким Сокджин стал причиной быстрого отступления немцев после выигранного боя. Никто не видел, как его забирали, но у всех и сомнений не возникло.       Только Чонгук надеялся до последнего. Сокджин не глупый, он должен был выбраться, он же мог. Неужели этот полемист подставил его? Даже думать об этом отвратительно, ведь речи в их письмах говорили о вечной верности и преданности. Тогда в чём подвох?       Чонгук надеялся и ждал почти три недели, бунтуя и раздражаясь всё больше. Подопечные видят изменения и, честно, боятся, ведь контролировать лидера не сможет больше никто.       Присутствие Кима можно было назвать теми самыми весами, что поддерживают хоть долю здравого смысла. Этого нет сейчас. Джина больше нет.       Чонгук отдаёт приказы без задней мысли, не грезит о последствиях, потому что верит – арийцы должны быть в ответе за то, что забрали у него единственное и родное. Все виновные будут наказаны.       — Вы – слепые котята, что же будет без меня – погибнет страна. Потому что вы не можете распознать врагов, — отчитывает в очередной раз, когда солдаты и военнокомандующие приходят ни с чем. Идиоты. Ты им самое элементарное задание даёшь, программируешь на верный и единый читкод, а оно всё равно, как на консервную банку наступи, тупое.       Он вновь оглядывается на огромные массивные двери, когда те скрипят, надеется. Надежда ведь умирает последней, как говорится?       В этот раз его пытается застать врасплох вовсе не Сокджин: в проходе стоит глава потерянной Украинской Народной Республики, а за спиной его сотни людей с оружием, направленным на самого Пака.       Неужели?       Он поднимает руки вверх в жесте мира, пусть и смотрит на Чонгука с хитрецой. Лидер СССР тянет ухмылку в ответ: Пак здесь с чем-то интересным.       Людей с оружием приходится отпустить ради разговора один на один. Тут, очевидно, что-то важное, поэтому Чонгук приглашает Пака зайти.       Они, на самом деле, знакомы давно, сколько друг друга помнят, только вот отношения у них слегка необычные: друзьями их не назовёшь, но и врагами тоже сложно, ведь они друг друга топят-то нарочито, но и из дерьма изрядно вытягивают. Выгоды ради, Чон так считает.       Пак Чимин не приходил в Московский офис после того, как Чонгук полностью озверел и едва половину украинцев не передушил своими восстаниями да войнами. Но это было давно, а сейчас дела обстоят по-другому, поэтому нужно выкручиваться. Вот он и выкручивается прямо сейчас, когда подходит к столу лидера, усаживаясь за него и приветствуя на чистом украинском.       — Гарно ся маєте, пане, — облизывает пухлые губы, во взгляде вызов.       — Ты тоже не особо изменился, Чимин-щи. Как дела на Украине? — выделяет Чонгук неправильный предлог специально, потому что злит, потому что играется и имеет на это право. Пак ради этого и пришёл, ведь дела на Украине идут и правда отстойно.       — Ты же знаешь, что Мин Юнги и Чон Хосок в лагере сейчас? — переходит прямо к делу, потому что мелочиться не к чему. Чонгук кивает, и тот продолжает. — Ты слышал о том, как обстоят дела у нас? Эти немцы с ума посходили.       Чимин ноги на сидении мягком разводит, мол, удобно так, да взгляда с лидера не сводит, просчитывая каждое слово и действие в голове: он знает, что Чон всегда поддаётся, если сам заинтересован в этом.       — Мне так не хватает Вашей помощи, лидер. Что насчёт взаимной выручки? Украина не так давно вышла из вашего состава, так зря отдал меня Ким Тэхёну, — напрямую и без скрытых смыслов. Чонгук снова кивает, а сам привстаёт со своего места, потому что Чимин призывающе хлопает по своему бедру.       — Что ты можешь мне предложить? — идёт медленно и вальяжно, растягивая шаги шумно по паркету. Он знает, что тот бы не пришёл с пустыми руками.       — Ты знаешь, что Чон Хосок находится сейчас в лагере? Я могу помочь вытащить его для тебя, собственной персоной заберёшь, обратно в правление армией поставишь, вот тебе и военные силы Польши.       Пак откидывается спиной на кресло удобнее, потому что Чонгук седлает его бёдра, заставляя их обратно свести вместе.       — А тебе с этого какая выгода? — руки ползут по чужой шее, плечам. Они давно не друзья, но и не враги, потому что враги не трахаются друг с другом. Чонгук не особо вникает, когда они стали промышлять подобным, встречаясь один на один, будучи в таких нелицеприятных отношениях. Но это всё ещё потрясно. Пак уже давно не человек, а кусок стухшего мяса, но в физическом контакте восполняется полностью. Чонгука устраивает.       — Вместе с ним там тусуется Мин Юнги. Хочу своего мальчика себе обратно, — любовно лепечет, будто и правда влюблён. Ему никто не верит здесь. — Да и фюрер что-то зазнался, нужно возвращать тебе позиции.       Руки у Чимина холодные и грубые. Чонгук довольствуется, когда они на его заднице. Он хочет поспорить с последней фразой, но теряет все мысли из головы, когда на его губах оказываются чужие, мягкие. Они ему юностью и свободой отдают. Только в эти моменты чувствовать её и пытаться упоиться воспоминаниями, что разделять могут только лидеры двух народов.       Братских народов.

▪︎▪︎▪︎

      Фундаментом, теоретической основой философии марксизма является диалектический материализм, по мысли Энгельса, наука о наиболее общих законах движения и развития природы, общества и мышления. Материалистический характер философии марксизма проявляется в том, что она признаёт материю в качестве единственной основы существующего мира; сознание рассматривается как свойство высокоорганизованной формы материи, специфическая функция человеческого мозга, обладающая способностью отражать объективно существующий мир. Диалектическая сущность марксизма определяется признанием всеобщей взаимосвязи предметов и явлений мира, находящихся в постоянном движении и развитии.