казнь
7 марта 2022 г., 22:15
crowded
Этот зал им знаком: знакомство, первое впечатление, неудачные шутки про итальянцев и лапшу. Чонгук мягко улыбается, поправляя галстук. Он осматривает своё отражение в большом настенном зеркале. Похудел, но в глазах огонёк играет всё ещё не истощённый холодом. Тэхён позади него оказывается незаметно, облокачиваясь на дверной косяк – широк и могуч даже для фюрерского плеча, – хочет сказать, что Чонгук выглядит красиво в этом костюме. В резиденции и красивом зале Чон не такой красивый, потому что там он общий, всем принадлежащий. Это неинтересно, это фальшиво и противно. И не смейте осуждать Тэхёна, потому что таков его мир и таково его желание: всё приятное по своим правилам учить ходить. — Скоро всё закончится, — вместо всех комплиментов и приятных слов, — не вижу радости на Вашем лице, лидер? — Настоящая радость чувствуется в сердце, фюрер, а не на лице из нервных окончаний. — Войска дойдут к полуночи, захватят Францию одновременно, но другие же спустят туда бомбу. Приказ тогда о трагичном завершении войны и принятии мира будет отдан якобы в час двадцать, а значит, что война закончится в час двадцать один ровно. — Я знаю, как это будет, Тэхён. Усмешка у старшего. У Чонгука стиснуты зубы, ведь он знает, что на самом деле будет. И это далеко не конец. Он держит на привязи свою главную собаку – оттепель, которой разрешил появиться за этот месяц рядом с фюрером, потому что ей там больше места нет. Его обманули, а он доверился совсем немного, будто приоткрыл дверцу на крошечный просвет. Ни черта. Это забыто. Он сдержит своё обещание и не даст Германии одержать над ним верх. — Нас ждут, идём.▪︎▪︎▪︎
Двумя часами раннее. — Ты мёртвый. У Чонгука глаза по пять украинских копеек, он пятится назад и старается не потерять сознание, когда перед собой видит живое привидение. Точно с ума сошёл, точно нельзя было запрещать греко-католическую церковь. — А ты тупой, — заявляет открыто Сокджин, за спиной которого два немца-партизана. Чонгук глаза трёт, но привидение остаётся стоять на месте, раскрывая руки для объятий. Чон умирает? — Мужики, вы тоже видите это?.. Обращение к тем двум за спиной Сокджина. В ответ ему кивают, чуть хмурясь. Чонгук собирается с силами и подходит к Сокджину, но, вместо дружеского приветствия и обещанных обнимашек, ему отдают смачную пощёчину, которая на щеке расползётся красным и жгучим. — За что?! — За то, что оставил весь Советский Союз гнить в канаве, пока трахаешься с фюрером ебучий месяц, сучий ты сын. — А про маму было лишнее… И что значит оставил? Мы собираемся объявить мир с помощью пла… Вторая пощёчина летит на другую щёку, на что Чон взвизгивает. — Ты вообще тупой? Тебя обманывают. Фюрер захотел сделать тебя предателем, уже половину твоих людей в лагерях позапирал, пока ты тут. Он собирается половину войск отправить совсем не туда, куда тебе наобещал. Его армия стоит прямо рядом с границей Кремля, ублюдок ты эдакий. — Что? — Чонгук, тебя обманули. Что? Чонгука… снова обманули? Он останавливается на секунду и очень сильно жмурится, закрывая глаза руками. Слишком, слишком много всего. Сокджин живой, это первое и самое главное, что тяжелее всего принять. Потому что он столько нервных клеток убил и нервов за то, чтобы переболеть утратой старшего. Как он выжил? Где был всё это время? Почему не появлялся? Откуда узнал про планы Кима? — Откуда ты знаешь это? — Намджун. — Ты предал Союз. Новая пощёчина. Видимо, Чонгука нужно отрезвлять по полной. Младший, сам того не заметив, попал в чужой плен, а всех вокруг, что пытаются до последнего ему помочь, обвиняет в партизанстве. Чёрта с два, потому что Сокджин похоронил свою любовь, свою жизнь и боль за то, чтобы дать дышать Чонгуку и всему Союзу. — Это ты предал Союз, Чонгук, — рычит, — потому что фюрер не за бомбу поехал сейчас договариваться, а за то, чтобы нападение прошло успешно после полуночи. Сокджин узнал абсолютно всё тогда, когда Намджун задыхался в оргазме с часа три назад, когда упрашивал дать кончить ещё раз, кусая и злясь на чужое непослушание. Ким не жалеет, что продал любовь и своё тело взамен на родину, потому что цель эта намного более точная и благородная. Он даже рад, что поступил так, когда краем глаза заметил рамку на стене. И вся его надежда рухнула в один момент: у Намджуна есть семья. И Ким в неё не входит. Даже не жаль. — Пак Чимин, Чон Хосок и Мин Юнги думали, что ты умер или предал их, когда за ними приехали немцы из лагеря. Мне пришлось подключать все свои связи после вылазки из немецкого гнезда. У нас есть план, который может спасти не только Союз, но и всю Европу. Этот бой разрушит Германию неожиданностью, но на его осуществление нам нужен ты. Чонгук открывает рот подобно рыбе, но ему не дают сказать. — Тебе нужно будет уехать сразу после церемонии, которую планирует Тэхён. В поезде будем подписывать приказы, всё объясним. Все будут там. Всё, что от тебя требуется, – уйти незаметно. Кивок болванчиком и поджатые губы. Да, его блядски пристыдили, да, показали, какой же на самом деле он лопух в том, что реально поверил в чистые намерения главного врага. Злится сам на себя, но находит силы спросить перед чужим уходом. — Не обнимешь? — Принеси мне победу, и я подумаю. За всеми лидерами всегда стояли люди, что не уступали им в уме и расторопности, просто лица их в наше время замазаны мазутом и не записаны в исторические учебники. Историки посчитали это слишком интимным.▪︎▪︎▪︎
sweather weather — the neighborhood (dramatic violin cover)
Наше время. Праздник в его разгаре. У Чонгука проблемы, потому что он жалеет впервые в жизни и прямо сейчас себя старается не изгрызть изнутри, пытается держаться молодцом и достойным. Он уже осознал, что не достоен, потому что больше всего, к удивлению, гложет то, что глаза напротив находят больше смысла, чем вся война. И он жалеет, что стал именно таким. Стыдно будет сказать кому-то о том, что он ощущает, тяжело будет передать жестами или своими песнями, но скрипка на заднем фоне его подталкивает. Мысли текут мёдом, когда Тэхён смеётся и заставляет выпить ещё бокал, мол, ты чего, празднуем ведь завершение миссии. В глазах нет правды и искренности, но есть чувства. Тэхён в своей злости, ненависти и игре всё ещё живой. Он горит, он стремится к тому, чтобы вечно искать эту искру к жизни. И Чонгук этим восхищён, потому что никогда таких сильных людей не видел: фюрер пошёл против рамок и законов морали, просто потому, что нашёл своё счастье и долг в ином. А Чонгук почему-то во всём этом несчастен был. Но, смотря сейчас на человека, с которым разделяет он одно место, которого должен он убить и растереть порошком по асфальту, – улыбается. Искренне и широко. У Чонгука набатом бьёт сердце, разрываются ощущения в миллионы петард в безмятежный небесный свод, где заканчиваются его сильнейшие чувства. Он ощущает так много сейчас. Ким Тэхён на празднике уродства выглядит Богом, связанным и сотканным из тысячи частей, распадающихся звёздами и полотнами. Чонгук на Кима смотрит не вороном, не от изысканности в попытках спрятаться. Он ощущает то, что в книгах собственных же запрещал так отвратительно и порочно? Тэхён кружит в вальсе так красиво и правильно, что этот бал уродства превращается в зенице чужой в то нечто, что ищут люди в боли и безысходности; и Чонгук бы был счастлив одну из своих жизней разделить с Тэхёном. Но он только безмолвно прощения просит за то, что в этой жизни у них не получится. Чон Чонгук сбегает на ночной рейс прямиком в Москву, 22:45.▪︎▪︎▪︎
— Хорошо ли ты знаком с германской военной доктриной? — спросил Чонгук Хосока. Поезд тарахтит и чух-чухает, пока ручки и бумаги на нём едва трясутся и подскакивают на холмах железной дороги. Перед ними сейчас все самые важные вопросы, на решение которых всего час в кармане и полчаса на гонце. — Нет, товарищ Чон. — А со структурой и вооружением германской армии? — Нет, товарищ Чон, ведь я сидел. — Нашёл время отсиживаться, — пыхтит, оттягивая неудобный галстук. — Мы запустим полковника Пака на украинские земли с целью поднятия народного духа. Фюрер явно пропустит это событие. — Я давно не полковник, — поправляет Чимин, занося чай в купе. — Не суть, — огрызается, но чай принимает. Он соврёт, если скажет, что не соскучился за ними всеми. Но чувства – не его конёк и приоритет. Оглашать их – тем более. — С Польшей поступим аналогично. Сделать это нужно очень быстро, потому что тогда народ под давлением не поймёт, что нужно или не нужно делать. Их останется просто направить в честь народа и свободы. Сегодняшней ночью они творят историю, а Чонгук старается не кромсать собственные мысли и что-то там горящее под рёбрами.▪︎▪︎▪︎
Ночи летят дрожью голоса, а дни – удачными новостями о победах. Это Сансара, и её закон прост. Вращение земли и история, люди и животные, катание на льду без коньков. Чонгук в этом всём находит аллегории к своей никчёмной, но очень важной жизни. Украинские полки поднялись под возвращением лидера Пак Чимина, а Польша пошла следом за братскими славянскими народами – в этом помог Хосок. Юнги же всё это время работал в красном кресте, помогая всем вооружённым и больным. Такого наплыва горячи и жести не ощущалось никогда. Страны ушли в кредиты и убытки с миллионами долларов, но не отходили до последнего, гасили по полной, доводили до обморочного состояния немцев, никого не жалели. Прошло время, когда нужно было жалеть. Падают люди, падают города и сёла, но солдаты всё так же преданы и горды своей национальностью. Чонгук воспитал их. Теперь у нас другие времена и другие планы. И они оказались удавшимися, когда операцию с той стороны по рации объявили выполненной. — Мы, сука, выиграли! Мы разбили его! Слава Советскому Союзу!!! — Чимин почти цепляется на чужие плечи, радостно обнимая лидера. Он знает, что разгром немцев ведёт за собой и освобождение не только России, он знает, поэтому целует Чонгука в щёки, радостно повторяя факт. Но Чонгук сосредоточен и хмур, как и всегда в последнее время. Он не чувствует привкуса победы, будто должен быть подвох, будто это всё вранье. Сокджин смотрит на него с недоверием. Потому что слышит каждый раз, как младший надрывно плачет и мечет всем вокруг по ночам. Ночи – самое тяжёлое время суток, потому что человеческая сущность выходит боязнью и страхом, становится уязвима и больна собой же. Сокджин каждый раз сжимает зубы с тем, чтобы не расплакаться самому. Он понимает Чонгука, потому что ему разбили сердце. Только сам вот Чонгук этого ещё не осознал. Он думает, что это боль от родителей, боль от своего позора, от чего угодно или удобно. Но не от фюрера. — Чонгук, надо поговорить. — Я занят, — чеканит, но звучит будто гавкает, отчего Чимин на его сильном плече ёжится, отодвигаясь, а Сокджин повторяет. — Надо поговорить, Чонгук. — Я сказал, я, блять, занят! Стоп. Стоп, стоп, стоп. Он поворачивает голову с окна, в которое так пристально глядел с раздумьями, на Сокджина и гостя рядом с ним. Намджун. Намджун со своей подбитой рукой и опухшим носом даже спустя месяца, вот же досадило ему. Он вымотан и уставший. И все тут сидящие понимают, что это вина их, только их. И кому-то это усладой, а кому-то болью под рёбрами. Сокджин прокашливается. Чонгук немым вопросом спрашивает, настолько устал, что даже этот выкрик дался ему с тяжестью. — Фюрер… — исправляется так, будто его попросили сказать иначе, — Тэхён хочет встретиться. Он хочет объявить мир. Первая весточка. Этого все по плану ожидали, но и боялись одновременно. Чимин снова сзади улюлюкает, но Чонгук предвещает, что это не к добру. Там, на улице, люди того же дня выходят с флагами и цветами, чтобы объявить радость и спасение: конец войны.▪︎▪︎▪︎
my bad
У Чонгука сложилось впечатление, что мысли фюрера всё время где-то далеко и ему трудно сконцентрироваться. Он производит впечатление выдохшегося человека с отсутствующим взглядом. Кожа его рук выглядит бледной, ногти совершенно обескровлены. И надеяться тайно хочется, что вина Чона в этом не только военного направления. Он подходит ближе и хочет обратить на себя внимание. — Я приехал. — Ты приехал, — сухое. На него не поворачиваются, продолжают смотреть в окно. И Чонгук думает, что это у них хобби такое общее, у злых гениев всегда есть что-то похожее и понятное только друг другу. — Да. Подписать договор о мире. — Чонгук, это не панические атаки, тебя специально травили неправильными лекарствами. На него впервые поднимают взгляд и ждут, пока лидер переварит информацию в услышанном. — Что? — Тебя лечили подставные люди, они специально пытались тебя свести с ума, поэтому ты видишь галлюцинации и испытываешь тревогу чаще. — Тэхён, ты… — Да, это моя вина, но послушай меня, — он подрывается более резко, чем ожидалось, отчего Чонгук пятится назад. Ему страшно. Ему страшно, блять, потому что он теперь совершенно уверен, что сходит с ума. Не по человеку, а из-за таблеток. — После того, как я попал в кому в девятнадцать, мне снился сон о том, что я тот самый, кто поднимет мир с колен. И это… это свело меня с ума, потому что это стало моей единственной целью. И я ведь достиг её, я смог создать то, о чём страшно говорить вслух, но убить то, что чувствовать хочется любому человеческому нутру. Чонгук, я смотрел на своё отражение каждый раз, когда из чужих уст звучало твоё имя. И каждый раз я видел животного, всего в крови и пятнах. Я грязный. — Я… — Чонгук стирает слёзы с глаз, потому что пытается держаться, не показывать ничего лишнего даже тогда, когда Тэхён ему открывает душу. Возможно, он делает это первый и последний раз в своей жизни. Но Чонгука тошнит, он ему не верит. — Мне плевать, что предел моих воздыханий был в горе трупов и головах на заборах. Но страшно мне стало тогда, когда я понял, что не могу усмирить это в себе, ведь хотеть убить того, кто стал самым близким – безумие. Это же безумие, да, Чонгук? Мы провели вместе всего лишь месяц, я даже не всегда желал тебе спокойной ночи, но… Чонгук, за всю мою ебаную жизнь ни один человек не казался мне настолько близким. И Чонгук понимает его до дрожи в коленях и бурления в желудке. Тэхён переходит на плач. Настоящий рёв, что из души карабкается когтями и кровью заставляет обливаться уши и души. — Мне так одиноко в этом месте из золотых ключей, Чонгук, но ты… Ты напомнил мне, что я живой, когда баловался за обедом, когда играл на гитаре и… Когда мы заснули вместе… Блять, просто… — Подпиши договор, Тэхён. Клином и резьбой. Ким перестаёт даже моргать. Чонгук не примет его? Не простит и не ёкнет в чужом сердце падающей болью? Нет, это глупая провокация и манипуляция. — Чонгук, прошу… Я не хочу оставаться один здесь… — Тэхён упрашивает последний раз, потому что надеется, что Чон передумает, возьмёт его в охапку, обнимет крепко и скажет, что никогда больше не уйдёт. Но этого не происходит. Дверь хлопается, и Чонгук с подписанным договором "О Вечном Мире" выходит из кабинета. — Мне страшно здесь, — лбом об деревянный косяк. Последняя мольба, последняя просьба. Не у лидера, у своего Спасителя. И Чонгук за дверью, кусая руку до крови, чтобы не выдать рыданий и всхлипов, всё слышит до резкой боли и того, что в своих книгах так отважно защищал.▪︎▪︎▪︎
date
— Вы так равнодушны, потому что не были у Балтийского моря, — Чон чокается с чужим бокалом, мол, сколько мусолить можно. Ким намёк понимает и синхронно с собеседником к губам алкоголь тянет. — Почему же не был? Был. — Да не-ет, Ким, — Чонгук вздыхает мечтательно, будто погружается в воспоминания, туда, где был так давно. — Без военной артиллерии, только Вы, песок и морской бриз. — Звучит как конец плохой истории. Они посмеиваются, повторно чмокаясь и заливая в себя противное и холодное. Тэхён в Эстонии, у него щиколотки в воде, а на горячих от слёз щеках морской бриз. Тут и правда красиво, как говорил Чонгук. Тепло и мягко, словно место создано для отдыха и покоя. Тэхён не смог найти покоя. Эта жизнь давала ему миссию, но не сказала, что делать по её выполнению. Она же и забрала у него всю силу, всю мощь, всего его. Не корит. Не корит и не жалеет себя, ведь он сделал всё правильно. Жаль только, что времени с ним провёл так мало. Может, этот парень и был его наградой? За все его подвиги и преступления – Чонгук его Божий дар и проклятие. Всё именно так и должно закончиться, все вокруг знали это, но не хотели переубеждать Тэхёна. Прошло время обижаться. И эта боль чувствуется удушьем и горечью в лёгких, когда фюрер не выныривает из воды больше. Его проклятие поглотило его с головой, и боль свою он оставил морю, что разольёт её по всей Европе.
