stench of corpses

killah

      В войне нет выигравших, потому что грязным следом останется она на каждом из присутствующих.       Сбежал? Трус. Боролся? Чернь. Оклеветал? Пакость. Помог? Слабак.       И закон этот понимают только сильнейшие гении или настоящие глупцы, сводящиеся к тем, кто познал и принял. При таком раскладе будет всё равно, каким конкретно образом тебя обзовут. Но пока они обзывают, ты играешь ими подобно куклам.       Тэхён это освоил достаточно рано и считает, что в жизни это ему ой как помогло.       — Стреляй, — спокойно и томно, но в глазах пелена наслаждения. Сокджину кажется, что там плескается возбуждение под кромкой тёмного зрачка.       Очередное глумление над низшими. Ким Сокджин не чувствует, если честно, никакого выделения евреев среди всех остальных людей, но, если нужно их уничтожить, тогда нужно уничтожить. Этим принципом он пользовался и у Чонгука, когда приказ звучал убийством, а Сокджин в самые первые разы всегда закрывал глаза. Он сам вырастил монстра, которому теперь должен поклоняться. И будет до конца дней.       Но сейчас перед ним другой монстр, совершенно отличного от родного окраса, аура у него чернюшняя, отдаёт красным.       И Джин ухмыляется.       Здесь, вдоль оврага, стоит около двух сотен людей: полуголые, трясущиеся и ревущие. Мерзость. Зачем умолять так отрядно, если конец и так понятен?       — Заткнулись все, — рычит фюрер, и нытьё и мольбы на миг стихают. Для него это игра, которую он, создатель, изредка посещает собственной персоной, чтобы самому себе напомнить, кто он такой. — Сокджин, я сказал, чтобы ты стрелял.       Только тупица скажет, что лидеру не нужно пачкать руки в этом деле, ведь как тогда в случае опасности он вести будет всех за собой. Чем больше крови и слизи на задворках, тем больше сосуд наполнен и готов к преисполнению.       — В кого? — руки у него не дрожат, револьвер внушительных размеров на плечо давит больно, но терпимо. Всегда терпимо.       — В эту блядскую чернь! — чеканит, на что дёргается почти весь ряд евреев. Они смотрят с болью и сожалением на их будущего убийцу, который почему-то стоит в форме Советского Союза.       Но, на удивление Тэхёна, револьвер направляется на него самого, а Сокджин хмыкает.       — Что вы так удивляетесь? У каждого ведь чернь своя. Они хоть и грязные и мерзкие, но Вы, фюрер, для меня куда противнее. И пусть меня убьют сейчас, но я смогу конкретно Вашей смертью помочь миллионам. Что меня остановит? — шаг вперёд.       Фюрер не делает шаг назад.       — То, что твой любовник сделал за тебя буквальный выкуп, чтобы ты остался живым, пока он сам там барахтался в собственных слюнях и крови, не достаточно хорошая жертва, чтобы тебя убили просто так прямо в этом яру?       Эмоции не читаются, но мысли обрабатываются и в пазлы складываются очень быстро. Он знает, что это шантаж. Но правдивый.       — Вы думаете, что я настолько слеп и глуп, чтобы разбрасываться любовными чувствами, когда на кону будущее всей Европы? Не держите меня за тупицу, ваш полемист не стоит гро…       — Ты же сам предатель! — из толпы.       Оборачиваются оба представителя на героя, что решил выделиться. Мужчина в одних трусах, с длинными волосами и усами решился высказаться, а Тэхён предвещает концерт.       Он любит шоу.       — Нужно быть очень смелым, чтобы быть трусом в Советской Армии! Вы думаете, что Германия спасёт вас? Что будете жить вечно? Вам должно быть стыдно оставаться в форме Красной Армии!       Люди зачастую много говорят, когда мало знают, и они просто заложники собственной глупости.       Будет ли Сокджин объясняться? Ни к чёрту.       Выстрел.       Выстрел, как учили в его армии.       Тело вздрагивает, а глаза округляются и становятся вмиг пустыми. Мужчина камнем летит назад, в яр, где сваливается на остальные, уже подгнившие тела. Это общее братское кладбище, и Тэхён обещал, что оно станет единым для всех евреев.       — Кто ещё хочет высказаться по поводу честности к Советскому Союзу? Если предатель я, то что делаете тут вы? Мелкие и гнилые псы, — не говорит, а щебечет. Слушать Джина – одно удовольствие, но не тогда, когда стоишь ты у самого обрыва, — уважаете лидера Чон Чонгука? Сами засунете себе ствол в глотку, потому что вождю ваши стоны и крики не нужны, были бы вы в его лапах – не церемонился бы с вами. Он таких показов мод не любит.       Все замолкают, а Сокджин стреляет куда-то в небо, а потом бросает револьвер.       Ким Тэхён хотел получить шоу и повеселиться? Ему это организовали, ему это понравилось.       Тэхён машет рукой, и толпа солдатов делает пару шагов вперёд, начиная без остановки расстреливать всех в линии, роняя бедные тела в яму. Никто из них больше не проснётся, не вдохнёт чистого воздуха и не скажет своим родным о любви и их ценности.       Они ещё не знают, что ценности в этом мире больше нет. Их благодарность должна быть тут за такой крепкий сон, что соизволил подарить им фюрер. Дети прямо с матерями летят в бездну. Там холодно и вязко, там противно и одиноко.       Они не увидят больше жизни и не смогут вырасти. Их конец решил их Бог.       Плач стих.       Фюрер кладёт руку на плечо Сокджину. Доволен.       — Вы хорошо справились, я даже не думал, что будет так весело и интересно.       Собеседник поджимает губы и тянет руки в карманы.       — Вы звали Чонгука для того, чтобы мнимо его подмять под себя? — кивок, зато честный. — Не боитесь стать зависимым?       А вот теперь непонимающий взгляд вместо кивка. Брови у фюрера сводятся.       — О чём ты?       — У Вас есть к этому предрасположенность. Где я могу встретиться с Намджуном?       Тема переводится быстрее, чем хотелось бы обоим.       Тэхён кивает, будто за собой зовёт, а сам в голове чужие слова держит. И правда, они с Чонгуком похожи в чём-то так же, как и порознь отдалены: в отличие от самого фюрера, тот действительно не любит шоу и всех церемоний, ведь для него удовольствие в результате, а никак не наоборот.       Звучит достаточно целеустремлённо. Определённо, это выходит откуда-то из детства, так? Определённо, это то, о чём Ким сможет задуматься чуть позже, когда снова будет один в своей огромной комнате. В своей постели, что стоит на черепах неспокойных душ и тел.

▪︎▪︎▪︎

      — Да как этот столб посмел, блять?! — с матом, русским и отборным, Чонгук разбрасывает все бумаги и листы. Они взлетают в воздух, но быстро опадают на грязный пол, как и сам лидер, что заваливается на свой стул, стараясь вдохнуть в лёгкие максимальное количество воздуха. Ноздри мужчины расширяются, будто лопнут сейчас, а венозный приток начинает давить сильнее, отчего хозяин покрывается красными пятнами гнева.       Чимин смотрит украдкой, но не старается угомонить, пока лидер злится. Он знает, что нужно подождать.       Просто подождать.       У Чимина между ног сидит Юнги, лениво заглатывая до самых гланд под влиянием чужой массивной руки. Юнги давится и много капает слюной на пол, но кто тут будет против грязи и противных вещей? Ни капли никто. Чимин слушает лидера, что ввалился в комнату, и последний не особо заинтересован в игрищах и делах важных Паковских.       — Зубы, сука, — шепчет рокотливо украинец, сжимая волосы на затылке Юнги сильнее, и расслабляется, когда это срабатывает, — я слушаю, Чон, продолжай.       — И что, блять? Что он хочет с этого мнимого союза? Забрать сначала всех самых умных людей в этом здании, а потом расчехлиться на признание о том, как нам нужно объединиться? Да пососи мой русский член, Ким Тэхён.       Смешок со стороны полковника Пака.       Чонгук хмурится, но продолжает дышать тяжело и глубоко, потому что держать себя в руках в том кабинете было тяжело, было так невыносимо, чтобы сдержаться и не сорвать всю кожу с чужого сверлящего лица.       — Я говорю что-то смешное, Пак Чимин? — замечает всё-таки. — Ты когда с ним вообще наиграешься уже? Скоро от него ничего не останется, а нам ещё с Хосоком нужно что-то придумать. Я разнесу Ким Тэхёна.       — Чонгук, ты себя вообще… ах-х, сука, аккуратнее, я сказал, — пощечина для Мина и снова насаживания на тугой орган. — Ты себя вообще слышишь? Начинаешь за здравие, заканчиваешь за упокой. Что Хосока, что Юнги можно в правильное русло пихнуть. Германия сильная, но и мы тут с тремя странами не без зерна и гранаты.       — Ты называешь Украину страной? — усмешка.       — Я разъебу тебя, мой лидер.       Хихикают оба, только Чимин на выдохе это делает, пока Юнги старается (чтобы это закончилось побыстрее).       — Чон, я не знаю, что в голове у ебанутого фюрера, но медлить тут вряд ли можно, когда на кону столько дерьма. Он не нападёт первым, потому что будет пытаться соблюдать менталитет своего "хочу перемирия", но вот ты же ничего ему не обязан, да? Можно устроить навалу с одной стороны, окружая потихоньку. Направь свой гнев в правильное русло, а не истери тут маленьким ребёнком. Ты узнал по поводу Джина?       Чонгук хмурится от того, как быстро тема меняется на самую неприятную.       — Что узнавать? Сдох да и сдох, — максимально непринуждённо, но во взгляде металл горячий и только скованный, им можно резать.       — Посмотри в зеркало, — на задышке и приближающемся оргазме выдыхает субтоном Чимин. — С таким огнём в глазах Советский Союз должен разгромить Германию.

▪︎▪︎▪︎

      За неделю Чонгук очистил три группы клишированных партизанов.       За семь дней Чонгук собрал гвардейский состав основных революционеров и националистов и мобилизовал их в первый ряд армейский установ.       За сто шестьдесят восемь часов Чон Чонгук составил плановое нападение на Третий Рейх.       Он стоит у окна, наблюдая за тем, как все танковые войска выезжают за пределы города, и верит в свою гениальность. В детстве он дал себе установку о том, что сможет сотворить сам мир и творить с ним всё, что угодно. И никакой самозванец его собственного мира не сможет перечить ему, мешать совершать правосудие и настоящую справедливость.       Медленным и тяжким шагом он дойдёт до верхушки сознания и самоопределения, когда советская пуля пролетит сквозь череп фюрера. Он жаждет этого момента больше собственного дня рождения.       Он за Ким Сокджина, за мать и за собственную свободу будет класть всех на лопатки и заставлять жалеть о рождении, ведь он – истинный выбранный вселенной руководитель.       Поворот к Чимину лицом, осознавая, что тот стоит слишком близко к нему, почти вплотную. Чонгука буквально вдавливают в подоконник.       — Ты выиграешь.       — Фюрер сгниёт, — почти рычит Чон, смотря исподлобья, на что его давят сильнее, вжимая бёдрами неприятно и как-то двусмысленно.       — Ты словно забыл, что идёшь на страну, а не на самого фюрера. Неужели Ким Тэхён тебе вскружил всю голову настолько сильно? — смешок, и в нём жёлчи в три грамма, а руки змеями на талии чужой. От них холодно.       — Юнги надоел? — отмечает Чон недовольно (пропуская нарочно мимо ушей вопрос риторический), пусть ему и всё равно на самом деле. Ему с Чимином не детей крестить, а значит, и рамок каких-то особенных отношений можно не придерживаться.       Так думают оба.       — Пусть поноется Хосоку, какой я плохой и грубый с ним.       — Он же ребёнок буквально, — цокает, и живот его крутит в предвкушении острого боя и победы. Он зовёт победить фюрера до стойкого возбуждения и горячего дыхания.       — Ты ебал его в рот не хуже меня, Чон. Я даже ему позавидовал, — наигранно сводит брови украинец, руками сползая к заду лидера и в руках своих его сжимая, заставляя прижиматься к себе. Чонгук прижимается. — Я вижу, что твоё настроение поднялось, мій хлопчик, то що ми будемо з ним робити, м?       Чонгук сегодня смачивает губы в скользком запахе крови и оргазма.

▪︎▪︎▪︎

protection

"Нет спасения для того, кто так страдает от себя самого, – кроме быстрой смерти… и Враги у вас должны быть только такие, которых бы вы ненавидели, а не такие, чтобы их презирать. Надо, чтобы вы гордились своим врагом: тогда успехи вашего врага будут и вашими успехами." — Заратустра.

      — Я не понимаю, чего Вы ждёте от меня, — Хосок смотрит устало и пусто, будто ему и правда это всё не сдалось. Возможно, и так.       Но не отменяет факта, что его никто не спрашивал, хочет он жить или нет. Чон Чонгук пока приказа погибнуть не давал, от того и тоскливо. Поляк сидит на тёмном диване, пытаясь вчитываться в книгу и не обращать внимания на Чонгука, что мельтешит фоном.       — От тебя – ничего. Я жду, пока этот противный и уродливый немец сделает свой первый шаг в мою сторону. Почему все молчат, будто там не война, а, блять, детские игры?       Лидер ходит медленно по кругу, тянет носки перед новым шагом и считает количество плит, которые переступил – количество людей, которые погибли в эту секунду, выкрикивая наждачное "За СССР!"       — А вы думали, что он сразу к Вам с мирным договором? — грубить или паясничать не страшно, даже когда собственной смерти уже не особо и сторонишься. Хосок достаточно много перечитал книг о мире иллюзий и понятий собственной жизни, он знает, как работает закон потягивания нитки по разным сторонам: при большом натяжении она рвётся рано или поздно, в ином случае спускается одним концом в воду, мокнет.       Никто не использует мокрые нитки, разве что слегка намокшие, чтобы ими всё ещё можно было шить.       Облизать конец, вставить и пропихнуть дальше. Всем знакомо. Примерно это же и советует Хосок лидеру.       — Ким Тэхён хитрее целой вселенной, но вы же помните, что в законе вселенной нет предела, только Вы определяете его. Кто запрещает превратить войну стран на войну личных интересов? Между двумя, понимаете? Ким – Творец государства, он и есть государство, — облизывает сухие губы поляк, наклоняясь чуть назад на своём сиденьи. В глазах искрятся поводы и благодеяния, кои Чонгук различает не так поверхностно: знает, что это уже глубже обычной войнушки народов. — Германии без него не будет.       Страна является полным отображением того, что показывает лидер, что имеет на уме и что хочет иметь, выражать, вести за собой. Чонгук думает, что фюрер – полный баран, что несёт за собой огромное стадо тупейших овец. Но человек не виноват зачастую, что из выбора твари не выбрал Творца.       — Откуда у поляков столько смелости предлагать мне трахнуться с фюрером? — иронично смеётся, на что Хосок пялится едва непонятливо.       — Пане, — медлит ЧонХо в разговоре, потому что… Что за чёрт вообще? И Чонгук медленно понимает, что пизданул глупость последнюю. Меньше думай, русский воин, меньше думай. — Я имел в виду не это… Я не знаю, что вас связывает мыслями с фюрером, но остановил бы я свой план на том, что если бы Вы захватили всё его внимание собой, то и лицо Германии изменилось бы аналогичным образом, понимаете?       Один Чон кивает, а второй продолжает говорить.       — Вам нужно подыграть ему, показаться и оказаться тем, кто прежде не заставлял его ощущать зависимости. Наверное, это должно быть не в личных его интересах менять ход войны и свои решения из-за всего лишь одного человека, но, знаете, хоть любви в СССР нет, но в сердцах каждого её можно отрыть.       — Это тебя Юнги научил такому?       Хосок хмурится, замолкая. Оскорбление на личный счёт летит от лидера, знает, что режет и болит, знает, что выкалывает куклой-вуду все внутренности, натягивая на шнуровку прямой кишки. От одной мысли, что Юнги не простит его за наигранное равнодушие, бурлит желудок и злость. Это называют желанием мести, знаете, желанием противного конца и серой морали, когда каждый получает по заслугам, независимо от того, является ли протагонистом.       Ведь главным героям часто прощают все их проёбы, да? Хосок знает это уж достоверно точно, оттого выдыхает медленно и протяжно, только носом, потому что зубы плотно сжаты. Он ничего говорить больше не намеревается, ибо если не закрывать правде рот – она будет кричать во всё горло и отвратительно срывать его.       — Я тебя понял.       Лидер выехал в Германию в ту же ночь.

▪︎▪︎▪︎

      Чонгук примерно так и представлял их встречу в самый первый раз, но та обошлась куда приятнее, куда порывистее в маленьком и скромном пожелании подружиться. Знаете, когда чувствуешь, будто, ну его нахуй эту войну, этих людей и это оружие, будто всё это может обойтись без.       Но без никогда ничего не бывает.       Эта встреча заменила первые две.       Чон повязан по обе руки и ноги, но только телом, что удивительно. Дух его всё ещё в плену может оставаться только у самого себя, своего хозяина и спасителя, но никак ни в чужих противных лапах. Это и удивительно, ведь Чона, когда повязали, даже не лупили, таблетками не накачивали для помутнения рассудка и всё в этом духе. Просто связали и усадили на скрипучем стуле в каком-то бункере, что похож на комнату пыток и допросов.       И он понимает, что немцы действительно любят шоу. И в этом снова отображение Ким Тэхёна: постоянные цирки и мероприятия, постоянная попытка сделать всё красиво и вычурно, даже если это убийство.       "Неужели тебе так скучно жить, Ким?" думается Чонгуку, когда свет от фонарика начинает светить прямо в лицо. Противно и больно для зеницы.       — Ты что, думал, что я не понимаю твоих намёков? Захотел трахнуться со мной, в это время напасть на мои земли? — фырчит фюрер, подтягиваясь ближе к пленному.       У них точно один ум на двоих.       Только дилемма: Тэхён думает, что это так сработал его разговор прошлый, а лидер СССР всего лишь повёлся на провокацию; Чонгук думает, что это он играет в игру, якобы повёлся на провокацию.       Здесь нет пленных, ведь встреча их вполне добровольная и однозначная.       — Если у Германии не хватает бюджета на нормальные стулья, то Союз может в этом помочь, — язва.       01:01, Чон Чонгук.       Тэхён не треплется языком больше, но Чон уверен, что это ненадолго, потому что в бункер затягивают человека. С трудом можно рассмотреть его форму, а позже и лицо: российский начальник военной части, один из лучших.       Чонгук пил с ним один раз на одном из мероприятий в честь его захвата Киева, запомнил, что тот мужик не любит пить чай с сахаром. Больной, думается.       — Будешь шантажировать меня его жизнью ради какой-то важной правды? — с каких пор они на "ты" друг с другом, никто из них не помнит, но факт такой вот язвительности и чувства на равне – вводит в некий адреналин, в это чувство конкуренции и действительно чего-то горячего. Чонгук тянется чуть вперёд корпусом, чтобы поглядеть чуть получше на лежащего. Человек на полу ранен, но не так тяжело, чтобы умереть.       А жаль.       Потому что все знают, что будет происходить с ним в ближайшие минуты.       — Что ты такое говоришь? У тебя нет никакой важной информации, ведь самое важное тут – ты. И мне всего лишь нужно проверить твои намерения. Зачем ты пришёл? — Ким становится впереди так, чтобы Чон смотрел на него, только на него. Незадача: внимание привлекает чужой выкрик позади широкой спины, потому что сторожевой пёс вырывается, немец в специальной форме кидает со всей силы в бедного мяч.       Именно немцы придумали выражение, что лежачего не бьют. В него кидают раскалённые и горячие до расплава металлические шары.       Чонгук стискивает зубы, стараясь не смотреть в ядро происходящего, ему нужно обращать внимание только на фюрера перед ним. Смотреть на быструю смерть привычно всем, только вот слушать этот крик истошный от боли и страдания Чон никогда не привыкнет, за должное не возьмёт, потому что будет помнить один такой же самый отвратительный и душераздирающий – своей матери.       — По поводу твоего предложения ведь. Актуальности его не чаю, но сам факт, что поработать хочу. Обговорить всё нужно будет в ближайшие сроки, но, признаться честно, не знаю даже, как со стыдом говорить об этом своим соратникам и товарищам, когда я собираюсь мир объявить врагу.       — А кто враг? Германия – враги?       "И у неё твоё лицо" хочет выплюнуть Чон, но слышит, как второй мяч летит в российского начальника.       — Много говорим. Что ты хочешь?       — Тебе нужно его добить, доказав то, что приоритетность страны – важнее одной человеческой жизни, независимо от расы и национальности.       — Тогда почему ты не приведёшь сюда арийца?       Потому что арийцев убивать может только сам фюрер, распоряжаться их жизнями может только сам фюрер, никто больше. Он чувствует дикую ревность и противится этому желанию делить с кем-то своё место и своё предназначение.       Между двумя лидерами играет химия.       Они смотрят друг на друга кипятком собственной ненависти, собственного разгара эмоций и чувств, намереваясь разрезать один второму глотки. Взгляд соблюдается слишком долго, а Чон слышит бит собственного сердца в ушах: вот, значит, как оно – столкнуться с врагом воочию, так близко и открыто.       — Знаешь, Чон, — прерывает тишину Тэхён, когда лидер Союза отводит взгляд первым, будто его смущает полутруп позади, — я никогда не ощущал настолько сильных чувств, как сейчас.       И они знают, о чём речь.       Каждый знает, о чём речь.       "Я растопчу тебя" – сжимает кулаки до белых пятен, но не озвучивает мечты и созидания. Его развязывают, чтобы он натянул перчатки теплейшего покрытия и смог кинуть шар в своего собрата. В последний раз, в последний вздох.       Мяч шипит металлом, что отдаёт оранжевым, пропаливая кожу насквозь и напрямую добираясь до мяса, может, до костей. Чонгуку неважно, когда он понимает, что тело перестаёт содрогаться в конвульсиях, а глаза пустеют.       — Хорошо иметь с Вами дело, Чон Чонгук.       Фюрер с лидером пожимают друг другу руки, но взглядами больше не сталкиваются напрямую.       Боятся найти там то, что оба пытались зажевать собственной ненавистью.

▪︎▪︎▪︎

(war)ming

Чонгук остаётся в резиденции врагов на некоторое время. Оно летит для него минутами и часами, вместо недель, ведь здесь тысячи дел, бумажек и карт. Тэхён вместе с ним постоянно вертится с обсуждениями насущных тем, которые важны, Чон понимает, для свершения их плана.       Процесс создания всего этого – щепетильный, но до тошноты нудный. Нужно обдумывать каждую мелочь: а если народ поднимется и не согласится на реформирующие установы, если Франция откажется отходить со своей армией на нужную им сторону; тогда придётся ставить определённые войска и с другой стороны. Это всё давяще, но стоит того, Чонгук всегда в этом уверяется.       Обычно ему помогал с этим Джин и весь его отобранный им же комитет. И никогда не разочаровывал: это люди были доверенные, важные, правда кто остался из них сейчас в живых – думать об этом тяжело на голову.       А разрабатывать план и какие-то совместные действия с бывшим главным врагом – так странно и неловко. Такой же особенный человек и по важности стоящий, это уже не комитет каких-то там дел.       Фюрер часто кривит гримасу недовольства и "фуканья", когда ему на стол кидают карту, нарисованную недостаточно красиво. Любит чистоту в расчётах, поэтому Чонгук научился пользоваться линейкой.       — Они не пойдут сюда, потому что там всё ещё стоит аэропорт с нашей армией. Два загона молодняка, нет, — Чонгук всё ещё много вредничает, когда сближается, пусть даже не заметит этого и никогда, упаси, не признает.       — Чон, они всё равно столкнутся. Не хочешь, чтобы наши армии поубивали друг друга – оглашай перемирие, но сам на себя последствия принимай, — тычется Ким пальцем в карту.       — Козёл берлинский.       Огласить такое – себя с престола снять саморучно и ручки сложить на коленках. Это понимают тут все присутствующие – Чонгук, Тэхён и ещё четыре генерала.       — Предлагаю только напролом, чтобы не терять время. Есть вариант, чтобы сместить твоих "молодых" в другую сторону на определённое задание.       Они встречаются взглядами и сразу же почти отводят их, потому что никому из них вот эта теплота в нужде одобрения не нужна. У каждого свой план здесь, пусть действовать они и будут одинаково.       — Думаю, хорошо будет, — залупившись в карту, Чонгук сильнее сжимает карандаш. Он хочет заколоть Фюрера, подобно ебаной свинье.       — Тогда начнём подготовку. Совсем скоро конец войне будет положен, это же будет просто… — говорит воодушевлённо один из генералов.       — Люди будут счастливы, да, — Намджун перебивает коллегу, будто тот хотел сказать что-то иное, запретное или то, что может разозлить Чонгука.       Странно сейчас сидеть за одним столом. Намджун всё ещё терпит последствия их встречи в лагере: рука ноет, нос временами опухает, а лёгкие болят. Или это сердце давит, он не знает точно. Но терпеливо молчит, не решаясь на личностные переговоры.       В войне нет личности, в войне есть двое: дух народа и прихоть власти. Ничего лишнего, ни слова о любви.       Чонгук не бросает на него и взгляда, но кивает головой так, словно для него люди и правда существуют. Это рабы, которые согласились стать таковыми добровольно, путь у каждого свой, выбор их аналогичен. Чонгук никого не заставлял выбирать.       Выбирать между смертью и верностью Советскому Союзу.       — Не рассказывай никому, — тихо, но хмуро, когда они остаются вдвоём. Даже прислуга вышла из кабинета.       Тэхён ведёт вопросительно бровью, но почти сразу же вспоминает, о чём речь.       — Боишься за репутацию?       — Дело твоего человеческого фактора.       Просить о таком у того, чьё сердце живьём сожрали дворовые псы, кто сам над собой опыты проводил, проверяя тело человека на прочность, – чушь, но за всё это время их общей работы он зачем-то поверил в то, что в этом тоже может быть суть человека.       Мутная и туманная, тяжёлая, но суть. И для чего-то она пригодна, раз существует в таком её воплощении.       Речь идёт о вчерашнем Чонгуковом срыве. Никто не был готов к тому, что остаться придётся на такой долгий срок, оттого и не брали никакие лекарства, никакие вещи. Если и носить чужую одежду для Чона – не проблема, пусть даже она будет немецкой марки; вот с лекарствами уже будет тяжелее.       Тэхён застал его за истерикой тогда совершенно случайно. Что-то внутри требовало, чтобы зайти язвительно пожелать доброй ночи и снова пустить шутку, что в себе бы совмещала не малую долю шовинизма. Но Чонгуку было не до шуток.       Лидер Союза поджал к себе колени и почти выл, прятав в них лицо. На вопросы Тэхёна внимания не обращал, только просил что-то невнятно.       Не сразу Тэхён понял, что нужно сделать, потому что картина, если честно, жутка до одури: Чон похож был на сумасшедшего в этот момент, руки у него тряслись, колени подрагивали, а всё тело оставалось в заметном напряжении; он не реагировал вообще никак на чужое присутствие, но знал о нём.       Просьба помощи.       Подходить страшно, но и Тэхён не ссыкло, поэтому он аккуратно сделал пару шагов навстречу чужой кровати, усаживаясь на край той и руку протягивая несмело на чужое колено.       Чонгук тогда схватился за неё, как за последний шанс собственного спасения, и единственной просьбой в ночной дрёме его было – остаться с ним.       Позже, когда истерика у Чона поутихла, когда он снова смог дышать размеренно, прижимаясь спиной к чужой груди, он рассказал.       — Это называют чёрной болезнью в народе, но врач сказал мне, что это панические атаки. Я без специальных препаратов – труп на иголках. Тебе не стоило заходить, мне жа…       — Закройся. Я не спрашивал, просто спи.       Тэхён разозлился тогда, но почему – не понял. На себя, потому что начинает в Чонгуке видеть совсем не лидера, а милого парня, забитого обстоятельствами? Сильного мужчину, что на своих руках держит историю и оказывается её достойным? Потому что вот так лежать с ним ему оказывается совсем не в тягу? В любом случае, Чонгук всё-таки замолкает.

▪︎▪︎▪︎

      — Да пошёл ты нахуй, пёс бесячий, я тебя утоплю в бочке, ты вообще понимаешь, что делаешь?! Кто отдал приказ? Чей, блять, это приказ?!       Чимин орёт прямо в ухо одному из работников, что тащат их всех под руку в камеру. Он так в адреналине и злости, что даже не особо может понять, что происходит. В глазах плещется и горит, в груди ноет.       Чонгука не было уже месяц, он не знает, что случилось, не знает, какие у того мысли, жив ли он вообще, но знает, что в это время люди его всё ещё под властью Германии.       Они всё ещё все страдают. И сердце от этого обливается тёмной кровью, вены его набухают в жажде мести за свой народ, за обиду на самого себя. Он недостаточно сильный даже сейчас, когда его швыряют в камеру вместе с Юнги и Хосоком. Ещё одни псы блядские.       Он успевает стянуть туфлю и кинуть ею в голову одного из лысых мужиков, что притащили их сюда. Матерится по-немецки.       Ясно.       — Какого хуя?! — вторая туфля, но уже в железную дверь, которую закрывают, вместе и со свободой забирая весь свет.       — Не ори, голова болит.       Хосок спокоен внешне, как и всегда. Сам же на деле тоже ничего особо не понимает. Он дал совет Чонгуку, вот тот и погнал в Германию. А теперь где искать его и искать ли – неясно. От этого внутри напрягается всё, ведь… ну нельзя было фюреру убивать его так просто, ну не мог он.       — Чонгук – ебаная тварь, если он решил сдохнуть именно в такое время. Я не хочу задохнуться в газовой камере, когда Украина в руках у мародёра со стрёмной лыбой! — всё ещё на повышенных. Чимин пытается докричаться до верхушки и переубедить в важности отпустить его?       — Нет, он просто продал нас.       На слова Хосока оборачиваются оба: Юнги с напрягом и страхом в глазах, а Чимин с осуждением.       — Что? Он бы не сделал так, исключено. Его пытают, его там захуярили немцы. Это ты виноват, блять, тупой поляк, — хочется поднять руку, хочется ударить, но…       Но Чонгука нет, чтобы он защитил. Чимин знает, что в таком случае ему дадут отпор. Он выдыхает через ноздри шумно и злостно, потому что у Хосока взгляд серьёзный и пронзительный. Мурашки по затылку.       — Так почему же ты не защитил своего лидера? Моя страна находится в такой же ебаной зависимости, как и твоя. Только мои люди не участвовали в этом всём, они просто жили в оккупации. Пока твои хохлы расстреливали своих же от лица Российской армии. Такова твоя политика?       Спокойно и размеренно. Чимин молчит, а Хосок продолжает давить.       — Ты немощен, потому что без Чонгука – ты ничто. И я был бы рад, если бы он сдох прямо там, потому что я видел, как умирают толпы и тысячи по одному велению его пальца. Да я надеюсь, что в муках ему эти пальцы отрубили по каждому.       — Так ты… ты специально его отправил туда? Ты хотел убить его…       — Больше жизни.       Чимин не моргает, но чувствует влагу в глазах, а внутри новый поток крови. Не по венам – в сердце.       Не нужно спрашивать причины, потому что нужно было быть готовым к тому, что в чужих словах больше силы и борьбы, чем в некоторых действиях. Ранит.       — Пореви ещё, Пак. За народом своим ты так не печёшься, как за этим Чонгуком. Сброд, — из Хосока впервые вырывается что-то настолько противное и ядовитое, отчего он пытается сплюнуть гадость на пол и затоптать, но ей теперь хочется новым порывом рвоты пройтись по позвонкам.       Юнги его за плечо тянет, мол, не нужно, остановиться призывает.       А Хосок просто нашёл момент, которого ждало его внутреннее "я".       — Тяжело терять любимых, Чимин? Представляешь, ты не один в этой камере, но во всём мире – самый одинокий теперь, потому что без любви и без народа твои силы ускользают, — смех фальшивый. — Как давно вы вместе? Как давно ты бегаешь за ним ебаной сукой, что хочет на ручки? Ты такой жалкий, что разрешил пацану каждый раз брать над собой власть и…       — Заткнись.       — …и брать власть над своими людьми из-за него. Из-за твоей любви страдает вся Украина, дьявол ты эдакий, и ты даже не заметил, как продался полностью.       — Сука, — замах кулака, который зависает в воздухе под чужим сопротивлением. Здесь нет лидера и людей с ружьями, поэтому Хосок может за себя постоять.       — Ты жалкий, самый жалкий в этом мире, — плюется почти в лицо. И никто из троих даже не знал, что в Чоне может быть такое, что злость всегда выходит наружу в такой мере, а контролировать её после первого всплеска не выйдет уже никак.       И Чимин в другой бы ситуации сразу смахнул, что к чему: Хосок мстит за Юнги, Хосок так же слепо влюблён и так же разорван изнутри. Никого не любить – это величайший дар, делающий тебя непобедимым, так как, никого не любя, ты лишаешься самой страшной боли.       Они в одной лодке, потому что его возлюбленный так же мерзко сбежал с корабля, так же хотел ускользнуть.       — Вы идиоты, — заключает шипяще Юнги, чем отвлекает на себя две пары злых глаз.       Он уже понял, что драться тут никто на деле не будет. Здесь морской бой на моральных устоях.       — Чонгук жив. Фюрер бы зачистил нас и приказал бы убить на месте, если бы Чона уже не было, но он взял нас под присмотр. Ему бы не было проблемой наступить просто так, ничего бы не мешало, будь верхушка убрана. Значит, хочет отвлечь. Мы просто под присмотром, — тараторит, волнуется.       Он впервые говорит на равных с ними. Впервые его слушают.       И в эти короткие мгновения он ощущает себя человеком, у которого есть голос. И он внутри в плаче срывается больно и тяжело.       — К чему ты ведёшь?       Юнги наблюдательный.       Юнги всегда слушает внимательно, когда Чонгук его насилует, но в иронии и угаре рассказывает о том, как собирается работать, что у него в голове. Юнги всегда слышит телефонные разговоры, когда его рот трахают в забвении под столом.       И он уверен в своей правоте сейчас.       — Нас заперли сюда без его разрешения. Скорее всего, что они ведут план какой-то с фюрером, с какой же целью он и ехал, но Ким хочет обмануть его. Мы тут без ведома Чонгука.       Минута на обдумать, две на принять умозаключение.       И правда.       — Мы нужны ему, вы понимаете? Мы должны предупредить его, должны объединиться и спасти Европу от Германии, несмотря на личные обиды. Это наш долг, наше дело.       Юнги почти плачет, будто умоляет, будто упрашивает забыть конфликты и обиды, потому что перед его глазами мать, что сына не дождалась, сын, что потерял отца, семья, что осталась без жилья и возможности жить счастливо на своей родине.       Юнги наблюдательный. И он знает, как Чимин и Хосок дорожат своими людьми на самом деле.       — Хорошо, и как нам отсюда съебаться? — будто не Пак только что почти разревелся, подобно сопляку.       — Только через труп, видимо, — шмыгает Хосок, вытирая конденсат рукавом куртки.       Они клипают в следующий момент, потому что сидеть в роли заключённых, как оказалось, пришлось им не так долго. Двери тяжело открываются, впуская свет и человека в маске на половину лица.       — А вот и труп, — сглатывает Хосок, по привычке Юнги чуть ближе к себе подтягивая.       — Собрали ноги, руки и на выход, товарищи, — щебечет Джин с автоматом на плече.