Путь к миру

***

      Больничная палата Конохи была лишена удушливого медицинского гнета. В ней не пахло спиртом или лекарственной гарью. Здесь дышалось легко — пахло свежеоструганным деревом, терпкими целебными травами и прохладным осадком речной сырости, которая после заката неизменно поднималась от подножия монументальной скалы Хокаге.       В центре этого сонного покоя, на левой кушетке, неподвижно лежал Учиха Саске. Погруженный в глухое, беспросветное беспамятство, он казался ненастоящим. Мраморная бледность его лица, заострившиеся черты и плотно сомкнутые губы делали его похожим на изваяние, высеченное из холодного камня. Дыхание юного шиноби было едва заметным — ровным, тяжелым, словно он увяз в зыбучих песках собственного разума. Тонкая госпитальная рубашка слегка сползла, обнажая левое плечо. Там, резко контрастируя с белизной кожи, чернел зловещий, геометрически выверенный рисунок проклятой печати. Сейчас, скованная защитным фуиндзюцу, она спала, затаившись до времени, как дремлющий под пеплом уголь.       Молодая медсестра двигалась с безупречной, почти благоговейной сосредоточенностью. Она остро ощущала груз ответственности, ведь на её попечении находился последний из клана Учиха. Девушка мягко развела ладони, и её пальцы окутало ровное, изумрудное свечение медицинской чакры. Излучая едва уловимое тепло, этот свет медленно поплыл в паре сантиметров над телом юноши. Ладони надолго задерживались у грудной клетки и над бледным лбом Саске. Медсестра чутко ловила малейшие колебания зеленого ореола, мысленно считывая карту его внутренних повреждений. Временами она гасила технику и быстрыми, рваными штрихами заносила сухие цифры в медицинскую карту, боясь упустить хоть одну деталь.       Свинцовые, налитые тяжестью веки поддались не сразу. Саске с трудом приоткрыл один глаз, но привычный мир мгновенно раскололся и поплыл. Очертания палаты двоились в туманной дымке, а холодный белый свет потолочного светильника безжалостно резанул по отвыкшему от солнца зрачки. Он отчаянно попытался сфокусировать зрение. Прямо перед ним колыхалось смутное белое пятно, постепенно обретая очертания человеческого силуэта. Пальцы левой руки Саске инстинктивно дернулись, подчиняясь извечной привычке шиноби искать оружие, но тело предало его. Каждая мышца отозвалась тупой, изнуряющей болью, а разветвленная сеть каналов чакры внутри груди словно до краев забилась раскаленным пустынным песком.       Едва заметное движение Саске заставило медсестру резко замереть. Металлическая клипса планшета глухо стукнула о дубовую столешницу, когда девушка поспешно отложила записи. Она сделала осторожный, почти невесомый шаг к постели раненого шиноби. Ее голос, когда она заговорила, был подобен тихому шелесту листвы за окном — мягкий, лишенный резких нот, призванный убаюкать бдительность дезориентированного воина:       Вместе со смутным шумом больничной палаты в голову Саске хлынул оглушительный рев водопада. Мутный силуэт медсестры на мгновение перекрыли яростные, до боли знакомые образы из Долины Завершения: Оскал Наруто, объятого жгучей, багровой чакрой Девятихвостого. Черные молнии Чидори, с треском разрывающие воздух в его собственной руке.       — Учиха-сан, умоляю, не двигайтесь. Вы в центральном госпитале Конохи. Всё позади. Вы в абсолютной безопасности.       В ответ на ее слова Саске лишь глухо, болезненно нахмурился. Губы его оставались плотно сжатыми — у него попросту не было сил, чтобы разомкнуть их и выдавить хотя бы звук. Юноша резко, судорожно вздохнул, и этот вдох раскаленным лезвием прошил его грудную клетку, силой вытолкнув из омута видений обратно в реальность. Огненное воспоминание оборвалось на самом пике, оставив после себя лишь фантомную, ослепительную вспышку в глазах. На бледной коже Учихи всё еще тлело ощущение того неестественного, первобытного жара от столкновения двух стихий, за которым следовала лишь пугающая, леденящая пустота.       — Что… с Наруто?.. — этот вопрос не столько прозвучал, сколько сорвался с его пересохших, потрескавшихся губ.       Саске выдавил эти слова сквозь силу, даже не пытаясь скрыть сквозящее в них глухое, вибрирующее напряжение. Медсестра от неожиданности вздрогнула, едва не выронив стеклянный флакон, который держала в руках. Темное лекарство внутри глухо плеснуло. Девушка поспешно, со стуком вернула настойку на деревянную тумбу и сделала испуганный шаг назад. Она отчаянно не знала, как преподнести эту сокрушительную правду раненому, едва очнувшемуся шиноби.       — Он… — голос девушки дрогнул, она замялась, судорожно подбирая слова и трусливо пряча взгляд от пронзительного взора Учихи. — С Наруто-куном…       Тягучую, пугающую паузу разорвал тихий, надрывный скрип дверных петель, оборвавший растерянную речь медсестры на полуслове. В проеме обозначился знакомый силуэт: потрепанный зеленый жилет джоунина и смещенная набок металлическая пластина протектора Конохи. Какаши-сенсей бесшумно закрыл за собой дверь и коротким, едва заметным движением руки отпустил взволнованную девушку.       — Оставьте нас, — его голос прозвучал ровно и негромко, когда он неторопливо двинулся вглубь комнаты. — Дальше я сам. Вам лучше прямо сейчас доложить Госпоже Хокаге о том, что он пришел в себя.       Саске еще сильнее сузил единственный открытый глаз, буравя наставника тяжелым, леденящим взглядом из-под упавших на лицо темных прядей. В этом взоре не осталось и следа от прежней ученической покорности — лишь колючая, обнаженная подозрительность. Юный Учиха слишком хорошо изучил повадки своего учителя. Эта вечная маска напускного спокойствия, этот мягкий, чуть ленивый тон — Какаши слишком часто использовал их как щит, за которым скрывал самые скверные и сокрушительные новости.       Тишина в палате сделалась плотной, почти осязаемой, она тяжелым грузом легла на грудь раненого юноши. Саске лихорадочно прокручивал в памяти последние мгновения их безумного столкновения: сокрушительную, поющую мощь своего Чидори и яростный оскал Наруто, который шел напролом, сгорая дотла. Недосказанная фраза испуганной медсестры, которую Какаши так вовремя выставил за дверь, набатом отдавалась в его висках, рождая самые жуткие догадки.       — Что ты скрываешь? — хрипло, но свинцово-жестко отчеканил Саске.       Какаши не шевельнулся. На его лице, скрытом маской, невозможно было прочесть ни единой эмоции, и лишь единственный видимый глаз едва заметно сузился, выдавая глубокое, тщательно подавляемое внутреннее напряжение. Он медленно, с привычной меланхоличностью опустил руки в карманы разгрузочного жилета, словно этот жест мог придать ему сил перед тем, как нанести пациенту сокрушительный ментальный удар.       — Наруто похитили Акацуки. Сразу после вашей стычки… — джоунин произнес это на одном выдохе, решив разом выложить на стол все карты, без щадящих предисловий.       Саске мертвенно замер, застыв в неудобной, ломаной позе. На долю секунды в его растерянном разуме вспыхнула спасительная мысль, что он просто ослышался, что это лишь остаточный, уродливый бред, порожденный медицинским сном и ядовитыми испарениями лекарств. Но одинокий, затуманенный грустью глаз учителя, смотревший на него сокрушительно, с непривычной, пугающей серьезностью, безмолвно подтверждал: это не шутка. Мир вокруг Учихи снова рухнул, оставив его один на один с леденящей правдой.       — Что?.. — едва слышным, надломленным эхом выдохнул Саске. Его хриплый голос сорвался на полувздохе, утонув в подступившем к горлу комке.       Вся физическая боль, терзавшая его измученное тело мгновение назад, разом отступила, померкла и растворилась. Ее вытеснил бешеный, оглушительный стук собственного сердца, готового пробить грудную клетку. Последний мутный туман бессознательности в голове окончательно рассеялся, уступив место леденящей, первобытной ярости и удушающему, как яд, осознанию собственной роковой ошибки. Озарение ударило наотмашь: пока они с Наруто ослепленно рвали друг друга на части, калеча тела и души ради своих идеалов, из глухой тени за ними хладнокровно наблюдали истинные хищники.       — Как это произошло?! — Саске резко, безумным рывком подался вперед.       Ему было абсолютно плевать на заблокированные, стонущие от перенапряжения каналы чакры и на мышцы, разрывающиеся от слабости. Пальцы левой руки мертвой хваткой вцепились в белоснежный край госпитального одеяла, сминая ткань до хруста. Он буравил Какаши лихорадочным, диким взглядом, в котором горело опасное, граничащее с безумием пламя:       — Где они?! Отвечай, куда его унесли?!       Какаши тяжело, сокрушенно вздохнул и мягко, но свинцово-твердо опустил ладонь на плечо Саске, мягким давлением вынуждая его остаться на постели.       — Успокойся, Саске. В таком жалком состоянии ты не сумеешь дойти даже до главных ворот деревни, — голос наставника звучал глухо, увязая в стерильной тишине палаты. — Прямо сейчас нам практически ничего не известно. Джирайя-сан уже бросился по их следу, и мы лишь ждем от него первых вестей…       Какаши медленно отвел взгляд в сторону распахнутого настежь окна. Там, в зыбкой ночной темноте притихшей Конохи, едва заметными призрачными тенями мелькали силуэты дежурных отрядов АНБУ. Деревня была поднята по боевой тревоге, воздух звенел от скрытого напряжения, но крупиц информации критически не хватало.       — Пятая Хокаге лично, из своей резиденции, координирует работу всех поисковых групп, — продолжил Какаши, вновь переведя суровый взор на ученика. — Лучшие ищейки из кланов Инузука и Хьюга прямо сейчас прочесывают каждый дюйм на границах Страны Огня. Но Акацуки действуют пугающе профессионально и скрытно. Пока они не совершат ошибку и не проявят себя, мы фактически бессильны. Единственное, что мы знаем наверняка — им потребуется немало времени и сил, чтобы извлечь Хвостатого. Наруто еще жив. И эта их задержка — наш единственный призрачный шанс.       Саске слушал его, стиснув зубы до едва слышного, яростного скрипа. Каждое новое слово наставника, точно масло, подлитое в огонь, разжигало внутри него слепую, испепеляющую ярость. Отрезвляющее понимание того, что Наруто оказался в лапах тайной организации, под знаменами которой скрывался Итачи, окончательно перевернуло всё вверх дном. Тягучая физическая боль в измученном теле мгновенно трансформировалась в чистый, обжигающий адреналин.       Юноша бессильно откинулся назад на смятые подушки. Он тупо уставился в потолок, но перед его мысленным взором больше не было ни идеальной больничной побелки, ни ровного свечения чакро-светильника. Внутри него, ломая ребра, разверзлась глухая, удушающая пустота, засасывающая в себя остатки прежней уверенности.       «Это всё из-за меня», — рваным, болезненным пульсом забилась в висках первая, самая отчетливая и страшная мысль.       Каждое оброненное Какаши слово о фатальном бессилии деревни и безвозвратно упущенном времени вонзалось в уязвленное эго Учихи раскаленной добела иглой. Он ведь так кичился своим статусом гения. Столь свято верил, будто твердо идет к заветной цели, безжалостно обрывая «ненужные узы» и доказывая превосходство над вечно догоняющим его неудачником Наруто. А на деле — просто оказался трусливо слеп, одурманенный собственной непомерной гордыней.       «Я сам это сделал. Собственными руками», — эта мысль жгла изнутри, и Саске до боли сжал кулаки, чувствуя, как полумесяцы ногтей безжалостно врезаются в онемевшие ладони. — «Я так отчаянно, так слепо пытался разорвать нашу связь. Из кожи вон лез, чтобы доказать, что я сильнее… И в итоге я выжал его до последней капли чакры. Оставил бездыханным лежать в грязи, без сил, без малейшей возможности даже поднять кунай ради защиты. Я сам преподнес его Акацуки на блюдечке».       Его горло сдавила злая, удушающая ирония, похожая на костлявые пальцы самой смерти. Он так неистово жаждал абсолютной силы, чтобы свершить месть над Итачи и возродить из пепла величие своего клана. Но вместо этого его эгоистичная, фатальная слепота привела к тому, что зловещая организация брата забрала единственного человека, который до самого конца продолжал в него верить. Наруто рисковал всем, подставлялся под удары и буквально горел заживо, чтобы вернуть его в деревню — а Саске отплатил ему тем, что превратил в беззащитную, распластанную на камнях мишень.       «Если с ним что-то случится… если этот ненормальный погибнет из-за моей глупости… я никогда себя не прощу».       Впервые за всю свою недолгую, полную трагедий жизнь Саске ощущал не привычную, обжигающую злость на несправедливый мир, а сокрушительное, ядовитое презрение к самому себе. Вся его хваленая, выстраданная в кровавых тренировках сила шиноби сейчас казалась ему абсолютным, бесполезным мусором, не способным защитить то, что действительно имело значение.       Какаши слишком хорошо знал этот пустой, мертвенный взгляд. Он сам бесчисленное множество раз точно так же смотрел на собственные ладони в кошмарах после гибели Обито и Рин. Опытный джоунин отчетливо видел, как за внешним, напускным оцепенением Саске клокочет и пенится ядовитый, сжигающий изнутри стыд, смешанный с неподъемным чувством вины.       Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и мягко, но со всей очевидной силой опустил широкую ладонь на мелко подрагивающее плечо ученика, властно выдергивая его из омута этих разрушительных, граничащих с безумием мыслей.       — Прекрати, Саске, — негромко, но поразительно твердо разрезал стерильную тишину Какаши. — Я слишком хорошо знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ты ослеплен и винишь во всех бедах только себя. Тебе кажется, что если бы не ваша эгоистичная схватка, Наруто остался бы в абсолютной безопасности.       Юный Учиха резко, судорожно дернул плечом, пытаясь сбросить чужую руку и вновь отгородиться от мира, но Какаши не отпустил его, удерживая на месте деликатной, но непреклонной хваткой.       — Посмотри на меня, — потребовал Копирующий ниндзя, и в его обычно безучастном голосе вдруг отчетливо прорезались редкие, почти отцовские ноты. — Акацуки вели охоту за ним с самого первого дня. Наша деревня всегда была их главной мишенью, и эти наемники просто выжидали удобный момент для удара. То, что произошло между вами в Долине Завершения — невыносимая трагедия, но твоё слепое самобичевание сейчас никому не поможет. И меньше всего оно нужно самому Наруто.       Какаши едва заметно ослабил железную хватку на плече юноши и грустно, с затаенной нежностью улыбнулся своим единственным видимым глазом.       — Ты ведь слишком хорошо знаешь этого несносного мальчишку… Наруто не из тех, кто способен просто взять и сдаться на милость врагу. Даже будучи закованным в цепи, в самом глубоком плену, он наверняка уже изводит похитителей своими яростными криками. И вместо того чтобы заживо хоронить себя в этих удушающих мыслях, направь скопившуюся злость в правильное русло — сделай всё, чтобы как можно скорее встать на ноги. Ты отчаянно нужен Конохе, Саске. Ты нужен для его спасения.       Слова Какаши подействовали подобно ушату ледяной воды, силой заставив Саске вынырнуть из душного, засасывающего омута самобичевания. Осознание того, насколько наставник прав, принесло с собой спасительную, отрезвляющую ясность. Наруто никогда, ни при каких обстоятельствах не опустил бы руки. Этот несносный Узумаки сейчас наверняка орал во всю глотку на весь лагерь Акацуки, брыкался, скалился и обещал разнести их убежище в щепки. А значит, и ему, последнему Учихе, не время раскисать и расписываться в собственной слабости. В этот самый миг внутри Саске словно щелкнул невидимый, веками ковавшийся переключатель. Мимолетная жалость к себе, минутная растерянность и удушающий стыд испарились без следа, оставив после себя лишь кристально чистую, концентрированную решимость истинного шиноби, готовую переплавить любую боль в сокрушительную силу.       «Я найду тебя, Наруто», — безмолвно чеканя каждое слово, произнес Саске, давая себе самое веское, нерушимое обещание в жизни. — «Даже если ради этого мне придется перевернуть весь этот проклятый мир. Даже если судьба заставит меня лицом к лицу столкнуться с Итачи и всей его безумной организацией. Я верну тебя. Чего бы мне это ни стоило. И в этот раз… я стану сильнее».       В густых, налитых сумерками тенях больничной палаты его глаза на короткое мгновение полыхнул яростным, багровым огнем — пробудившийся Шаринган хищно закрутил свои томоэ, отражая в себе блеклый свет далеких звезд. Саске сделал глубокий, размеренный вдох, сознательно игнорируя пульсирующую боль в истерзанных каналах чакры, и впервые за всё это бесконечное время твердо, до хруста суставов сжал кулак.

***

      В сырой, дышащей вековым могильным холодом глубине каменной пещеры само время словно завязалось в узел и потеряло свой привычный ход. Наруто неподвижно лежал на жестком, покрытом тонкой наледью каменном выступе, безучастно уставившись в одну-единственную точку на низком своде потолка. Оттуда с удушающей регулярностью срывались тяжелые, налитые свинцом капли воды, разбиваясь о серые валуны с глухим, погребальным стуком. Этот монотонный ритм гулким эхом отдавался в его опустевшем разуме, но юноша даже не вздрагивал. Его некогда живые, пронзительно-голубые глаза, всегда лучившиеся упрямым светом, теперь казались подернутыми безжизненной, пепельной дымкой угасающего костра.       Вся физическая боль, оставшаяся после сокрушительной битвы и полного истощения чакры, без следа отступила. Она была выжжена, уничтожена изнутри куда более страшным, ядовитым пламенем, пожиравшим его душу. Мысли Наруто безжалостно терзали слова. Слова Мадары Учихи, которые тот с леденящим хладнокровием и едва уловимой, торжествующей усмешкой бросил ему в лицо — прямо перед тем, как за спиной джинчурики глухо захлопнулись невидимые двери этой вечной каменной тюрьмы.       «Они до дрожи боялись тебя, Наруто. Они с легкостью предали забвению великое наследие Четвертого Хокаге, превратив его родного сына в безликое оружие своей деревни», — этот вкрадчивый, пропитанный концентрированным ядом шепот древнего предка Учих до сих пор погребальным набатом гудел в ушах Узумаки, окончательно отравляя его веру в Волю Огня.       Всякий раз, когда он отчаянно пытался зацепиться за хрупкие, светлые осколки воспоминаний о Конохе — о золотистом паре над чашкой в «Рамен Ичираку», о залитых солнцем лицах друзей, о своей великой, некогда нерушимой мечте стать Хокаге — эта новая, чудовищная реальность безжалостно ломала их, превращая в безжизненный прах. Родная деревня, ради защиты которой он без раздумий был готов отдать свою жизнь, на деле оказалась лишь искусно раскрашенной ширмой. За ней веками скрывались уродливое предательство, заговоры и леденящий душу расчет старейшин, заперших его в клетку одиночества.       Мерный, сводящий с ума стук падающих капель внезапно оборвался, сменившись едва уловимым, шуршащим шелестом дорогой ткани. Наруто медленно, словно через силу преодолевая сопротивление налитого свинцом тела, повернул голову на звук, доносившийся из глухой, окутанной непроглядным мраком бездны убежища.       Там, у самого подножия древней каменной арки, из застоявшейся темноты медленно соткался человеческий силуэт. Шаги этого незнакомца были абсолютно бесшумными, свойственными лишь первоклассным мастерам смерти, но тяжелая, удушающая аура выдавала его пугающее присутствие задолго до того, как он ступил в круг тусклого света. На плечах пришельца покоился длинный, глухой плащ, по черному полотну которого лениво расплывались багровые, похожие на запекшуюся кровь облака Акацуки.       Когда незнакомец замер, колеблющееся пламя одинокой свечи выхватило из темноты его лицо: мертвенно-бледная кожа, глубокие, похожие на шрамы скорбные складки у переносицы и длинные, прямые угольно-черные волосы. Но по-настоящему страшным был его взгляд. В полумраке пещеры его глаза горели неестественным, потусторонним багровым огнем, в котором медленно, завораживающе вращался зловещий узор трех томоэ Шарингана.       Перед ним в безмолвии стоял Учиха Итачи.       Наруто не сделал ни единого движения, лишь его онемевшие пальцы судорожно, до боли ковырнули шершавый холодный камень. Взгляд потускневших голубых глаз Узумаки встретился с леденящим взором Итачи — человека, который своим существованием олицетворял всё то безумие и уродство мира шиноби, о котором только что вкрадчиво шептал Мадара. Перед ним стоял тот, кто безжалостно уничтожил собственный клан, сожгя дотла свою жизнь ради той самой деревни, которая теперь так легко предала и самого Наруто.       Итачи сделал еще один мягкий, почти невесомый шаг вперед. Багровое пламя его Шарингана медленно угасло, вернув глазам привычную, глубокую черноту, в которой вместо ожидавшейся леденящей пустоты палача сквозила затаенная, бесконечная, как сама ночь, скорбь. В его фигуре не было и намека на агрессию. Он лишь плавно, с поистине благородной грацией опустился на одно колено чуть поодаль от каменного ложа, намеренно ломая свой силуэт, чтобы не довлеть над измученным, сломленным мальчиком.       — Мадара умеет искусно ранить словами, Наруто, — негромко, почти вкрадчиво произнес Итачи, и его спокойный, глубокий голос парадоксальным образом принес в эту сырую, промерзлую пещеру едва уловимую каплю человеческого тепла. — Он берет неоспоримую, жестокую правду, искусно смешивает ее со своей вековой, неутоленной обидой и преподносит в такой обертке, чтобы окончательно растоптать твою волю и заставить сдаться.       Наруто так и не поднялся с ледяного ложа, но его пустой взгляд, до этого устремленный в каменный потолок, болезненно дернулся. Юноша горько, надрывно усмехнулся, даже не поворачивая головы в сторону собеседника:       — Правда?.. Значит, всё то, что он наговорил мне — это чистая правда, Итачи? И деревня, и сами Хокаге… они все с самого начала видели во мне лишь дикого монстра на прочном поводке? Безликое оружие, которое нужно держать взаперти и бережно кормить фальшивыми иллюзиями о какой-то там «Воле Огня»?       Итачи на мгновение прикрыл глаза, словно эта чужая, обнаженная боль глухим эхом отозвалась в его собственном, давно израненном сердце.       — Мир шиноби устроен неоправданно жестоко, и Коноха — вовсе не исключение, — тихо ответил Учиха, рассеянно глядя на свои бледные, иссеченные шрамами ладони. — Старейшины деревни действительно мыслят лишь сухими категориями выгоды, безопасности и военной мощи. За долгие годы они совершили множество страшных, непоправимых ошибок. И кому, как не мне, знать истинную цену их тайным приказам и их хладнокровному расчету… Я безвозвратно уничтожил собственное честное имя и вырезал свой клан ради хрупкого мира, который они так отчаянно пытались сохранить.       Наруто резко, судорожно повернул голову, и в его глазах на миг вспыхнула былая, колючая ярость, тесно смешанная с глубоким, болезненным недоумением:       — О каких, к черту, тайных приказах ты сейчас говоришь, Итачи?! И при чем здесь вообще твой клан?! — голос Узумаки сорвался на хрип от нахлынувших, душащих его эмоций. — В деревне абсолютно все знают, что ты — безумный, хладнокровный убийца, который вырезал собственную семью просто ради того, чтобы проверить пределы своих сил! Так мне твердил Саске, так черным по белому написано в официальных свитках Конохи! И ты сейчас пытаешься оправдать устроенный тобой кошмар какими-то придуманными приказами старейшин?!       Итачи на мгновение прикрыл глаза, словно уходя от этого сокрушительного удара. В душной, застоявшейся тишине пещеры было отчетливо слышно, как тяжело, рвано и прерывисто дышит Наруто, в одночасье ошарашенный этим внезапным, ломающим сознание откровением. Старший Учиха медленно опустил голову, и длинные, угольно-черные пряди волос глухой завесой скрыли его бледное лицо от чужих глаз.       — Саске знает лишь ту крошечную часть правды, которую я сам, своими руками, заставил его увидеть, — тихо, со скрытой, глубокой вековой болью ответил Итачи. — Ему жизненно необходимо было ненавидеть меня всем сердцем. Только так он мог стать сильнее. Но реальность, Наруто, оказалась гораздо уродливее и страшнее. Мой собственный клан готовил масштабный государственный переворот, который неминуемо утопил бы Коноху в крови и спровоцировал бы новую, Четвертую Мировую войну шиноби. Старейшины деревни просто поставили меня перед чудовищным выбором: уничтожить раскольников своими силами ради спасения тысяч невинных жизней и обещанной пощады для моего глупого младшего брата… или отказаться и умереть вместе со всеми в огне войны.       Наруто мертвенно замер, его рот приоткрылся в немом, парализующем шоке. Гнилая, удушающая ложь, которая годами окутывала его собственное сиротское детство, только что протянула свои черные липкие нити к изломанной судьбе его лучшего друга. Всё, во что они верили, оказалось лишь пеплом на ветру.       — Я ни в коем случае не оправдываю себя, — Итачи снова посмотрел прямо в затуманенные, полные растерянности глаза Узумаки, и в его глубоком взоре сейчас читалась абсолютная, звенящая и искренняя твердость. — Я совершил чудовищный, непоправимый грех и безропотно заслуживаю любой, самой страшной кары. Но я открываю эту изнанку тебе лишь для того, чтобы ты наконец понял: Коноха — это вовсе не Данзо и не горстка трусливых старейшин, запершихся в своих темных, пропитанных заговорами кабинетах. Весь этот мир шиноби до краев полон грязи, предательства и жестоких, кровавых компромиссов. Но твой отец, Четвертый Хокаге, запечатал внутри тебя ярость Девятихвостого отнюдь не ради грязной политики. Он пошел на это только потому, что свято верил: его собственный сын — единственный в мире, кто сумеет обуздать это первобытное пламя и уберечь людские жизни от грядущего хаоса. Минато доверил тебе наше общее будущее, потому что любил тебя неизмеримо больше собственной жизни.       Наруто ошарашенно, оглушенно молчал, тщетно пытаясь переварить и уложить в сознании обрушившееся на него откровение. Однако внезапно в его воспаленном, уставшем от потрясений разуме зацепилась другая, не менее пугающая и резкая мысль. Превозмогая слабость, он приподнялся на локтях и со сквозящим подозрением уставился на неподвижную фигуру стоящего перед ним отступника.       — Погоди… — хрипло, надрывно выдохнул Узумаки, и в его севшем голосе отчетливо прорезались леденящие ноты отчаянного, злого недоверия. — Откуда тебе вообще может быть известно, о чем именно думал Четвертый Хокаге в те секунды, когда навечно запечатывал во мне Лиса? Мой отец погиб в ту самую роковую ночь, когда я только появился на свет! И тебя тогда даже близко не было рядом с ним! Откуда у тебя, хладнокровного преступника из Акацуки, в руках может быть хоть крупица истинной правды о моем отце?!       Итачи выслушал этот отчаянный эмоциональный всплеск со свойственным ему непоколебимым, почти отрешенным спокойствием. Он не оскорбился и не выказал ни капли раздражения — в его глубоких глазах читалось лишь бесконечное понимание той разрушительной бури, что прямо сейчас безжалостно бушевала в израненной душе джинчурики.       — Твой гнев абсолютно оправдан, Наруто, — тихо, проникающе произнес Итачи, и на его бледных губах вновь промелькнула едва заметная, подернутая тенью печали улыбка. — Но я знаю об этом не из пыльных чужих свитков и уж точно не из уст расчетливых старейшин. Мой наставник и самый близкий друг, Шисуи Учиха, был лично и беззаветно предан Четвертому Хокаге. А сам я в ту роковую, охваченную пламенем ночь, будучи еще совсем ребенком, прижимал к груди своего новорожденного брата Саске, прячась под рушащимися обломками зданий. Я своими глазами видел, как Минато-сама уходил на этот последний, смертельный бой. В его распахнутом взоре не было и тени страха лидера, теряющего ценное стратегическое оружие. В них горел первобытный ужас отца, который вынужден возложить на плечи собственного младенца непосильную, страшную ношу — ради одного лишь того, чтобы у этого ребенка вообще наступило завтра.       Старший Учиха медленно, с безупречной грацией поднялся во весь рост. Его длинный черный плащ, украшенный алыми, точно запекшаяся кровь, облаками, вновь мягко и зловеще зашуршал, растворяясь в душном, застоявшемся полумраке пещеры.       — Мадара неизменно видит в людях лишь безликие инструменты и разменных пешек для сотворения своих великих иллюзий. Но истинное сердце шиноби всегда познается только в его поступках. И совсем скоро ты сам всё поймешь…       Внезапно последние слова Итачи, доносившиеся до слуха будто сквозь плотную, тяжелую толщу черной воды, начали неестественно, зловеще растягиваться. Очертания его бледного лица болезненно дрогнули и пошли зыбкой рябью, напоминая искаженное отражение в потревоженном ночном пруду. Прохладный, затхлый воздух пещеры в один миг сделался удушающе, обжигающе горячим, сдавливая легкие.       Наруто резко, в панике опустил взгляд на свои руки — и оцепенел. Твердые камни под его дрожащими пальцами внезапно растаяли, превратившись в вязкую, иссиня-черную бездонную пустоту, по зеркальной глади которой кругами расходились следы от невидимых, тяжелых капель. Из этой чернильной бездны беззвучно, грозным веером взметнулись сотни глянцево-черных вороньих перьев. Они закружились вокруг юноши в безумном, ослепляющем вихре, а когда этот плотный занавес наконец осел — мир вокруг него беспощадно изменился.       Узумаки содрогнулся всем телом от леденящего осознания: всё это бесконечное время, с самой первой секунды призрачного появления Итачи, он не сдвинулся с места ни на один дюйм. Он так и лежал, распластанный на холодном, покрытом наледью каменном выступе. Никаких осторожных шагов, никакого спасительного человеческого тепла, никакого живого Итачи, преклонившего перед ним колено, здесь не существовало. Это было великое Гендзюцу — идеальная, пугающе осязаемая и абсолютная иллюзия Учихи, сотворенная прямо в его израненном разуме.       Наруто уставился на замершего чуть поодаль отступника совершенно диким, лихорадочным и ничего не понимающим взглядом. Его потускневшие голубые глаза широко расширились от шока, а по спине крупными каплями пробежал ледяной пот абсолютной дезориентации.       — Иллюзия… — хрипло, едва слышно выдохнул Наруто, отчетливо чувствуя, как настоящая, суровая реальность со скрипом и болью возвращается на свои законные места. — Ты… ты всё-таки поймал меня в свое Гендзюцу? Но ради чего?! Если твоей целью было окончательно сломать меня или подчинить своей воле, то зачем ты наговорил всё это? Зачем ты так бережно утешал меня в моем же собственном, запертом разуме?!       Итачи неподвижно стоял у самой границы осязаемой, реальной темноты. Но теперь в его глазницах действительно зловеще и ярко горел багровый узор Мангекё Шарингана. Именно эта могущественная техника стальным обручем держала сознание Наруто в узде, надежно изолируя его от любого внешнего контроля со стороны Акацуки.       — Мадара неусыпно следит за каждым твоим вздохом через скрытые, вплетенные в эти камни техники пещеры, Наруто, — тихо, но поразительно отчетливо произнес Итачи, и его настоящий, лишенный иллюзорного тепла голос гулким эхом отозвался в ушах юноши. — Эта мимолетная иллюзия была моим единственным шансом достучаться до твоего сердца так, чтобы он не сумел перехватить и услышать ни единого слова. Мне жизненно необходимо было вернуть тебе иссякающую волю к жизни прежде, чем они начнут промывать тебе мозги самостоятельно и окончательно подчинят своей воле.       Осколки иллюзии окончательно и бесследно растаяли в сыром, затхлом воздухе, оставив после себя лишь пронзительную, звенящую до боли в ушах тишину. Наруто медленно, судорожно перевел дыхание, чувствуя, как по его позвоночнику ледяной волной пробегает запоздалая дрожь осознания. Разрозненные элементы мозаики в один миг сошлись в его голове, явив ужасающую и одновременно величественную картину происходящего: и вкрадчивый, отравляющий душу яд Мадары, и тотальный, удушающий контроль Акацуки над каждым его шагом, и этот смертельно опасный, но оказавшийся спасительным маневр старшего Учихи.       Итачи безрассудно рисковал абсолютно всем, что у него оставалось. Если бы Мадара сумел распознать эту тончайшую ментальную ширму и заглянуть за нее, Итачи в то же мгновение был бы клеймен предателем для всей организации и приговорен к жестокой казни. И всё же он переступил порог этой каменной клетки. Он явился сюда не в роли безжалостного палача, жаждущего крови джинчурики, а как единственный во всем мире человек, который рискнул протянуть руку помощи тонущему в беспросветной темноте мальчишке.       Леденящая пустота, еще минуту назад безжалостно выжигавшая изнутри душу Наруто, окончательно и безвозвратно отступила. Вместо нее где-то в самой глубине груди робко, но упрямо затеплилось давно забытое, живое человеческое тепло. Да, его родная деревня никогда не была идеальной. Да, корыстные старейшины во главе с Данзо совершали чудовищные, уродливые вещи. Но там, далеко за неприступными стенами Конохи, его всё еще преданно ждали те, ради чьих улыбок стоило бороться до самого конца. Отец верил в него, запечатывая Лиса. Итачи верил в него прямо сейчас, рискуя головой. И Саске… Саске, в ком он не сомневался ни секунды, прямо сейчас наверняка расшибался в кровь, ища малейший способ вернуть его назад.       Наруто медленно, превозмогая слабость, приподнялся на жестком каменном ложе. Вся былая, колючая агрессия и слепой гнев без следа улетучились из его взора, уступив место кристальной ясности. Юноша посмотрел прямо в багровые, утомленные бесконечной ментальной борьбой глаза Итачи — долгим, глубоким, серьезным и, впервые за всё долгое время их туманного знакомства, искренне благодарным взглядом.       — Спасибо тебе, Итачи, — тихо, но удивительно, монументально твердо произнес Наруто, и на его бледном, иссеченном шрамами лице наконец промелькнула слабая, но уже настоящая, та самая упрямая улыбка Узумаки.       Кровавый Мангекё Шаринган Итачи едва заметно дрогнул, отразив в своих багровых глубинах эту стремительную перемену в душе джинчурики. Старший Учиха ответил почти невидимым, коротким кивком главы, внутренне удовлетворенный тем, что священная Воля Огня в сердце этого несносного мальчика снова разгорелась с прежней, неодолимой силой.       — И не забывай, Наруто. — ровно и абсолютно отрешенно произнес Итачи, и в его низкий голос в то же мгновение вернулась та привычная, пугающая прохлада, которую он неизменно носил как защитную маску перед остальным миром. — Мадара придет к тебе и будет дальше работать над твоей волей. Прошу, не дай себя сломать...       Наруто сделал глубокий, размеренный вдох, по крупицам собирая в кулак остатки сокрушенной воли. Слова Итачи, беззвучно сказанные в чернильной глубине Гендзюцу, дали ему самое главное — твердую, осязаемую почву под ногами. Теперь, вопреки каменным стенам этой тюрьмы, он твердо знал, что больше не один.       Юноша со скрытым трудом спустил босые ноги с ледяного каменного выступа, покрытого инеем. Каждое мимолетное движение отзывалось тупой, изнуряющей болью в измученных мышцах, а разветвленная сеть каналов чакры все еще слабо, болезненно подрагивала, но взгляд прояснившихся голубых глаз оставался чистым и непоколебимым. Он решительно поднялся во весь рост, на долю секунды пошатнулся от нахлынувшей слабости, но упрямо удержал равновесие.       Блондин отчетливо понимал: впереди его ждет величайший, смертельно опасный блеф в его жизни. Ему предстояло разыграть перед Мадарой идеальный спектакль, представ сломленным, раздавленным и окончательно отчаявшимся пленником — и при этом надежно скрыть под чужой маской разгоревшуюся с новой, неодолимой силой Волю Огня.

***

      В больничной палате Конохи вновь воцарилась удушливая, свинцовая тишина, но на этот раз её природа была совершенно иной. Прохладу юной ночи и хрупкий покой бесцеремонно вытеснила колоссальная, подавляющая аура — тяжелая энергия человека, чьё одно лишь присутствие заставляло трепетать даже самых искушенных, повидавших смерть шиноби.       Саске всё так же неподвижно лежал на госпитальной койке, но его кулаки до белизны костяшек были сжаты под белоснежным полотном одеяла. Прямо над ним, монументально скрестив руки на груди, высилась Цунаде. Пятая Хокаге, за чьей спиной грозно замер в безветрии тяжелый зеленый плащ с раскаленным кандзи «Тень», буквально выжигала юношу своим пронзительным, янтарным взглядом. На её гладком лбу едва заметно, словно живой, подрагивал фиолетовый ромб печати Бьякуго — верный знак того, что великая правительница деревни сейчас находится на тонкой грани своего колоссального, но не бесконечного терпения.       Какаши, до этого безмолвно стоявший у изголовья ученика, благоразумно отступил назад, позволив тени массивного книжного шкафа полностью поглотить свой силуэт и оставив их один на один. По лицу Цунаде, обычно запертому на замок безупречного величия Саннина, сейчас, точно трещины по мрамору, расползался целый спектр обнаженных чувств: от глухого, клокочущего в груди гнева до глубокой, неизбывной человеческой скорби женщины, чья деревня вновь оказалась на краю бездны.       — Ты хоть понимаешь, что ты натворил, мальчишка? — её голос прозвучал обманчиво негромко, но от этого низкого, глухо вибрирующего тона испуганно задрожали тонкие стекла в оконной раме.       Саске не отвел взгляда. Он смотрел на Хокаге снизу вверх — хмуро, по-прежнему упрямо, но внутри его эго больше не бунтовало. Гордость последнего Учихи была в щепки сломлена сокрушительным известием об Акацуки. Прямо сейчас, перед лицом разгневанной Цунаде, он чувствовал себя вовсе не грозным, независимым мстителем, а истинным виновником глобальной катастрофы, колоссальный масштаб которой ему только предстояло осознать.       Пятая Хокаге сделала короткий, тяжелый шаг вперед. Плотная тень от её монументального силуэта полностью накрыла госпитальную постель Саске, безжалостно отрезая юношу от бледного, спасительного лунного света. Янтарные глаза Цунаде опасно сузились, превратившись в две раскаленные щели, в глубине которых полыхал неподдельный, яростный огонь женщины, готовой карать ради защиты своего дома.       — За то, что ты устроил в Долине Завершения, — её голос, вибрирующий от глухого, сдерживаемого бешенства, казалось, осязаемыми иглами вонзился прямо в каменные стены палаты, — тебе смело можно присвоить статус нукенина. Клеймить как отступника и объявить на тебя безжалостную охоту по всем странам. Ты не просто нарушил прямой приказ и поднял оружие на товарища. Твоя слепая, эгоистичная жажда силы обескровила Коноху и лишила нас главного сдерживающего фактора перед лицом неминуемой грядущей войны.       Она резко, порывисто наклонилась к самому лицу Саске — так близко, что он отчетливо почувствовал исходящий от неё тонкий, едва уловимый шлейф медицинского спирта и терпких, застарелых чернил правительственных свитков.       — Прямо сейчас Данзо и старейшины яростно требуют твоей головы, Учиха. Они жаждут навсегда запереть тебя в самых глубоких, отрезанных от солнца застенках АНБУ до конца твоих дней, — Цунаде до хруста в суставах сжала кулаки, отчего плотная ткань её зеленого плаща натянулась на плечах. — Ты трусливо сбежал из деревни, растоптав законы шиноби. Ты искал силы у Орочимару, калеча и едва не убивая тех, кто проливал кровь ради твоего спасения. По суровым законам военного времени тебя следовало казнить прямо на этом ложе, в ту самую секунду, когда твои глаза впервые открылись.       Саске слушал её, не совершая ни единого движения и даже не моргая. Тяжелые, хлесткие слова Пятой Хокаге били наотмашь, точно удары хлыста, но, вопреки ожиданиям Цунаде, в его холодном взоре больше не осталось и следа от прежней дерзкой подростковой спеси. Глубоко внутри него нерушимым монументом горело безмолвное обещание, только что данное Наруто у ночного окна. Этот новообретенный внутренний стержень — первый настоящий стержень зрелого воина — позволял ему безмолвно выдерживать сокрушительное, удушающее давление ауры легендарного Саннина.       Цунаде резко, порывисто выпрямилась во весь рост. Внезапный резкий поток воздуха от взметнувшегося подола ее плаща заставил белую больничную занавеску испуганно метнуться в сторону. Она тяжело, со свистом перевела дыхание, медленно переведя затуманенный взор с мертвенно-бледного лица Саске на темный, бездонный оконный проем, за которым в грозовом ожидании затаилась ночная Коноха. Яростный гнев в ее янтарных глазах на миг полностью угас, уступив место бесконечной, выматывающей до капли душу человеческой скорби.       — Знаешь, почему ты всё ещё лежишь здесь, в этой светлой палате, а не гниёшь в сырых казематах Корня под запечатывающими чакру кандалами? — тихо, почти беззвучно спросила Пятая Хокаге, и в этом надломленном шёпоте Саске внезапно услышал всю неподъёмную, вековую тяжесть её титула. — Не потому, что ты — последний из клана Учиха. И уж точно не потому, что Какаши до хрипоты в голосе защищал твою глупую голову в моём кабинете.       Она медленно обернулась, и на её губах появилась горькая, изломанная улыбка женщины, потерявшей на своём долгом веку слишком многих близких людей.       — Всё дело исключительно в этом несносном, упрямом мальчишке. Перед тем как сломя голову отправиться за тобой в Долину Завершения, Наруто стоял прямо передо мной и во всё горло кричал, что вернёт тебя, чего бы это ему ни стоило. Он свято обещал это Сакуре. Он пообещал это самому себе. И если бы я прямо сейчас послушала старейшин, подписала официальный указ и клеймила тебя нукенином, навсегда вычеркнув твоё имя из свитков деревни… Наруто никогда и ни за что меня не простил бы. Даже если бы Акацуки не забрали его. Даже если бы он вернулся израненным, он возненавидел бы меня, совет и всю Коноху за то, что мы так легко отказались от тебя, оборвав ваши узы.       Цунаде снова шагнула к кровати, и её потяжелевший взгляд вновь стал свинцовым, непреклонно требующим абсолютного, безоговорочного подчинения:       — Он без раздумий поставил собственную жизнь на карту, лишь бы сохранить твою зыбкую связь с этой деревней. Этот идиот верил в тебя неизмеримо больше, чем в любые сухие законы шиноби. И я не стану осквернять его чистую веру, пока у нас остаётся хотя бы один призрачный, безумный шанс вытащить его из лап Акацуки. Ты останешься шиноби Скрытого Листа, Саске. Но запомни: отныне ты в долгу не передо мной и уж точно не перед советом старейшин. Ты в неоплатном долгу перед ним.       Учиха медленно прикрыл веки, бережно впитывая эту неподъемную, обжигающую истину, точно горькое, спасительное лекарство. Вся его прежняя, взлелеянная в одиночестве гордость, вся напускная спесь мрачного мстителя, жаждавшего во что бы то ни стало оборвать узы, в одно мгновение показалась ему мелкой, ничтожной и жалкой перед лицом той колоссальной жертвы, которую Наруто безропотно принес ради него на алтарь их дружбы. Саске принял этот долг. Принял без единого слова возражения, безоговорочно и полностью, впуская его в свое израненное сердце.       Когда брюнет снова открыл глаза, его взгляд сделался пугающе спокойным, глубоким и пугающе взрослым. В нем больше не осталось места колючей, суетливой подростковой злости — лишь бездонная, леденящая решимость воина, который наконец осознал, ради чего готов умереть.       — Я понял, Хокаге-сама, — тихо, но с леденящей, взрослой твердостью произнес Саске.       Впервые в жизни он назвал правительницу по ее истинному титулу — без тени прежнего подросткового пренебрежения или заносчивости, свойственной упрямому ребенку. В его севшем голосе теперь звенел металл.       — Я безропотно приму любое наказание, которое назначит мне совет старейшин. Я добровольно сгнию в самых темных казематах, если такова будет ваша воля. Но всё это случится только после того, как Наруто вернется в эту деревню живым. Я вырву его из лап Акацуки, даже если ради этого мне придется драться вслепую, теряя последние капли крови.       Цунаде долго, пронзительно вглядывалась в каменное лицо юноши, и тяжелое напряжение в ее плечах впервые за весь этот бесконечный вечер заметно спало. В тусклом сиянии больничной палаты она наконец увидела в глазах Саске то, чего так долго и безуспешно ждала — истинное рождение шиноби Скрытого Листа, который сквозь пепел собственных ошибок осознал подлинную, священную ценность человеческих уз.       Из глубокой тени массивного книжного шкафа бесшумно, точно соткавшись из самого воздуха, выступил Какаши. Его единственный видимый глаз мягко сузился, одобряя слова ученика, а в руках джоунина слабо блеснула металлическая закрепка запечатанного свитка со стратегическими картами.       — Цунаде-сама, мы с Саске уже обсудили все детали, — негромко произнес Копирующий ниндзя, подтверждая своим ровным тоном, что между ним и его учеником больше не осталось недосказанных слов или прежних ложных иллюзий. — Он прекрасно, до самого основания осознает всю тяжесть своего нынешнего положения. И, что гораздо важнее, он теперь отчетливо понимает, с кем именно нам придется иметь дело на этой миссии.       Сенджу сделала глубокий, прерывистый вдох и медленно, с тяжелым вздохом скрестила руки на груди, заставляя колоссальное, удушливое давление своей чакры окончательно утихнуть. В стенах палаты сразу стало заметно легче дышать, будто отступила грозовая туча, а белая занавеска на распахнутом окне снова мирно и легко заколыхалась под прохладным ночным ветром Конохи. Янтарный взор Пятой Хокаге в последний раз скользнул по бледному, заострившемуся лицу Саске — сурово, оценивающе, но уже без прежней всепоглощающей, слепой ярости.       — Я оставлю тебя в покое на эту ночь, Учиха, — ровно, свинцово-устало произнесла Цунаде, и в её севшем голосе отчетливо проступили следы бессонных часов, полных смертельной тревоги за будущее деревни. — Тебе жизненно необходимо восстановить свои иссякшие силы шиноби, а не тратить драгоценное время на пустые, детские пререкания. Но даже не думай, что этот разговор окончательно завершен. Как только Джирайя вернется в деревню с первыми данными от своей шпионской сети, мы немедленно продолжим. И вот тогда решится абсолютно всё: и твоя дальнейшая судьба, Саске, и судьба Наруто.       Она резко, порывисто развернулась, и плотный подол её зеленого плаща с сухим шелестом разрезал застоявшийся воздух палаты. Не проронив больше ни единого слова, Пятая Хокаге стремительной, монументально уверенной походкой направилась к выходу. Тяжелая дубовая дверь за её спиной закрылась с глухим, раскатистым стуком, разом унося с собой гнетущую, удушливую атмосферу правительственного допроса и оставляя комнату наедине с ночной прохладой.       Когда тяжелая дубовая дверь закрылась за Цунаде с глухим, окончательным стуком, Саске обессиленно откинулся на измятые подушки. Однако удушающая слабость, сковавшая его израненные мышцы, больше не пугала и не угнетала его. Напротив, резкие слова Пятой Хокаге подействовали на измученный разум как самое чистое, самое сильное отрезвляющее противоядие. Последние ядовитые капли детского эгоизма, слепой гордыни и безрассудной жажды мести, которые так долго отравляли его помыслы, бесследно испарились. Они оставили после себя лишь звенящую, абсолютную пустоту, в глубине которой теперь стремительно рождалось нечто монументальное и сокрушительное.       Он медленно повернул голову к распахнутому окну, безотрывно вглядываясь в бездонную, бархатную черноту ночного неба. Далекие звезды над притихшей Конохой казались невероятно холодными и равнодушными, но внутри Саске сейчас бушевал настоящий, первобытный пожар. Наруто защищал его. Наруто без раздумий поставил на карту собственное честное имя, свою жизнь и хрупкие отношения с Хокаге только ради того, чтобы не дать Саске совершить фатальный шаг и окончательно упасть во тьму. Этот несносный, глупый Узумаки верил в него больше, чем весь остальной мир, больше, чем священные законы шиноби. И теперь, когда сам Наруто по его вине оказался на самом дне бездны, Саске ощутил, как его безмолвное обещание вернуть друга обрело невиданную, почти осязаемую, свинцовую тяжесть.       Это больше не было глупой, упрямой детской клятвой или эгоистичной попыткой доказать кому-то свою силу. Отныне это стало его личным, священным долгом. Долгом шиноби, долгом преданного друга и долгом человека, чью заблудшую душу только что насильно спасли от необратимого шага в пропасть. Саске отчетливо почувствовал, как по его венам вместе с обжигающим адреналином разливается леденящая, непреклонная уверенность в собственной правоте.       «Ты буквально вытащил меня из грязи, Наруто. Ты заставил саму Хокаге поверить мне», — мысленно, чеканя каждый слог, произнес Учиха, и его левый кулак сжался под полотном одеяла так сильно, что побелели натянувшиеся костяшки пальцев. — «Теперь пришла моя очередь. Я без раздумий пройду сквозь адский огонь, сквозь всех Акацуки и сквозь самого Итачи, если потребуется. Я разрушу эту проклятую организацию до самого основания, камня на камне не оставлю, но я верну тебя в Коноху. И в этот раз… я стану достаточно силен, чтобы защитить наши узы».       В густом полумраке притихшей палаты его единственный открытый глаз вновь хищно, смертоносно вспыхнул багровым светом пробудившегося Шарингана. В его кровавом пламени отразилась эта новая, взрослая и сокрушительная решимость воина, который сквозь пепел потерь наконец обрел свою истинную, единственную цель.

Продолжение следует...