Tattoo for Two

            Чёрные метки разных форм и размеров у многих ассоциировались с татуировками. Их «дизайн» ни от чего не зависел, и с равным успехом на теле могли проявиться как узоры в цветочек, так и порнографические изображения. Лет десять назад учёные выдвигали теорию, что главную роль тут играет генетика, чуть позже говорили, что всё дело в личностных качествах, но ничего из этого не подтвердилось. Как бы то ни было, Кену повезло. Его татуировка проявилась практически сразу, и что это была за татуировка! Метка появлялась у всех альф в возрасте двенадцати лет, Рюугуджи в основном с альфами и общался, и у большинства из них метки уже были, но метки с драконом не было ни у кого. Когда такая же татуировка появится на теле его истинного, вряд ли омега разделит его восторг — омеги такое не любят, им всё милое подавай — но Рюугуджи-таки надеялся, что его пара окажется менее привередливой и менее капризной, чем все остальные омеги, чтобы оценить красоту такого рисунка.       В те же двенадцать лет Дракен познакомился с Майки. Детьми в этом возрасте феромоны не ощущаются так, как взрослыми — ситуация меняется только в пубертат — и, в общем, тогда Кен не сразу понял, что Майки — омега. Да, он был меньше его, но меньше Кена были буквально все его ровесники, и внимания на это он не обратил. К тому же Майки был сильным, и тут речь шла не только о физическом преимуществе: в характере Сано был стержень, из-за которого в голову не взбредала мысль, что этот мальчишка с самоуверенным взглядом и ленной речью мог оказаться «слабым омегой».       Короче, тогда Дракен стал его другом. Восхищаться Манджиро было просто, и Кену хотелось делать это с ближнего расстояния.       Но вскоре ситуация приняла неожиданный оборот: Майки исполнилось двенадцать, а метка у него так и не появилась. Когда дело пошло к тринадцатилетию, парень молчком сходил в тату-салон и набил на рёбрах простую геометрию*. Он никогда не говорил, зачем сделал эту татуировку, и вообще о ней не распространялся, но Кен догадывался о причине.       С возрастом разрыв в физическом развитии стал заметнее, и он был не в пользу Майки. Ловкости и гибкости ему всё ещё было не занимать, а вот с силовым аспектом была беда. Разница в росте с другими членами банды, практически все из которых были альфами, тоже стала разительной, да и по весу Сано был легковат. Эти несостыковки замечали все, и все знали (или по крайней мере догадывались) о причине. Майки был достаточно хорошим лидером, чтобы принадлежность к слабому полу не пошатнула его авторитет, но не нужно было быть гением, чтобы понять — он предпочёл бы быть альфой, будь у него выбор.                    И вот, скоро Манджиро должно было исполниться шестнадцать. Шестнадцать лет — возраст, в котором тело омеги терпит безвозвратные изменения; метка (такая же, как и у истинного альфы) проявляется на теле омеги постепенно — от нескольких дней, до нескольких месяцев, а когда проявление завершается, начинается первая течка. За период проявления рисунка каждый омега стремится найти своего избранного и провести первую ночь с ним — говорят, так легче всего избежать боли, которая в первую течку неминуема — но это удаётся далеко не всем, и нередко омеги отдаются любому, лишь бы пережить ту самую ночь, которая должна быть особенной.       Порой Дракену казалось, что он волновался за Майки больше, чем сам Майки за себя. Он уже привык приглядывать за этой непоседой, у которой семь пятниц на неделе, привык всегда быть рядом и подставлять своё плечо, если что-то шло не так, привык, что Майки полагается на него, и он отвечает взаимностью. Но теперь всё могло измениться: такая близкая дружба между альфой и омегой, у которых уже есть метки, обычно быстро заканчивается; Кен ещё не нашёл своего омегу, но ему и не горело, а вот у Майки выбора не будет, и кто знает, каким окажется его истинный.       (Если он окажется тираном, извращенцем или просто мудаком — Кен лично его придушит, это он уже про себя решил).       — Я не буду в этом году праздновать день рождения, — однажды словно невзначай сказал Майки.       Раньше его дни рождения превращались едва ли не в национальные праздники* для всех Свастонов, а в этот раз он решил вовсе не праздновать даже с близкими. Похоже, надвигавшиеся изменения пугали его куда больше, чем Кен мог подумать.       В движениях и жестах Сано стали прослеживаться заторможенность и неловкость. Дрался он всё ещё превосходно, но улыбался реже, реже шутил и даже на предложения Дракена зайти перекусить всю последнюю неделю отвечал отказом.       — Хочу сменить пол, когда вырасту, — за день до своего дня рождения огорошил Кена Майки. Тогда он вообще впервые так открыто заговорил на эту тему. До этого Сано не называл себя омегой и даже не упоминал этого. Знал, что все знают, но всё равно боялся произносить это вслух.       — Смена пола противозаконна, — предупредил Дракен, понимая, что Майки и сам прекрасно осведомлён.       В Японии, как и в ещё ста девяноста двух странах мира, смена пола была вне закона, и объяснялось это не только этическими соображениями. Естественная цель союза «альфа-омега» — родить потомство, и, так как в их мире каждый имел истинную пару, эта цель была вполне осуществима. Короче, закон о запрете трансгендерного перехода в основном был рассчитан на поддержание стабильной демографической ситуации в стране и защиту психического здоровья альф и омег, которые вполне могли сойти с ума в связи с «утратой» партнёра. Раньше Дракену на этот закон было плевать с высокой колокольни, но сейчас он был рад, что какая-то там бумажка запрещала Майки натворить глупостей.       — Это можно сделать с разрешения истинного.       — Думаешь, хоть кто-то в здравом уме разрешит партнёру, предназначенному ему судьбой, сменить пол?       — Ну, есть же в мире геи, — Майки проглотил нервную усмешку. Он сам в такую удачу не верил. Каков шанс, что среди трёх миллиардов альф на планете Земля ему попадётся «тот самый из четырёхпроцентной статистики ненатуралов»? Да почти нулевой. — Вот ты бы разрешил своему омеге сменить пол?       — Нет, — категоричность ответа сделала лицо Майки ещё более угрюмым.       Дракен похлопал его по плечу.       — Не ссы, всё будет хорошо. Может, твоему вообще всё равно будет?       Глава Тосвы грустно усмехнулся и вопреки своему обыкновению ничего не ответил.

***

            Последние полгода Майки надеялся, что этот день никогда не настанет — метеорит упадёт на землю и они все умрут, или время остановится за мгновение «до» и больше никогда не пойдёт снова — но надежды не сбылись, и этот день всё-таки наступил.       Сано Манджиро родился двадцатого августа в половину пятого утра. Всю ночь он не спал: заперся в комнате, задёрнул шторы и сидел в темноте, как в склепе, терзая себя и своё тело волнением, от которого закладывало уши и крутило живот. Было страшно. Майки в жизни никому в этом не сознается, но перспектива проснуться в то утро и обнаружить на себе пигментированные пятна татуировки порождала в душе отголоски панического ужаса. Наверняка в нём говорили гормоны, да и накрутил он себя знатно, но в голове Сано называл это «омежьей сущностью», выражая презрение не только к своему естеству, но и к себе, не способному с ним совладать.       — Майки, у тебя всё хорошо? — в дверь стучала Эмма. Она тоже сегодня не спала.       Майки на автомате буркнул «да», чтобы дверь не решили выламывать: с сестры ведь станется позвонить Дракену или Баджи. А ему сейчас никого видеть не хотелось. Или не хотелось, чтобы его видели.       Эмма вроде успокоилась и ушла к себе в комнату. Она снова вернётся через час и снова спросит то же самое. Майки становилось капельку легче от присутствия кого-то близкого под боком, однако даже её к себе впускать он не собирался.       На часах было уже четыре тридцать утра, но ничего так и не приключилось. В душу вновь закралась надежда, что произошла какая-то ошибка, мир глупо над ним пошутил, и на самом деле он не омега, но надежда потухла ещё быстрее, чем загорелась.       Майки как сейчас помнит ярко-красные цифры на электронных часах — «4:47» — и внезапную вспышку боли в шее, из-за которой перед глазами всё подёрнулось красным. Парень схватился обеими руками за шею слева — чувство было такое, будто его ошпарили кипятком — и постарался сдержать рвущийся из горла скулёж. На глазах навернулись слёзы, он до крови закусил губу и свернулся на кровати калачиком.       Спазм отпустил через минуту. Боль просто схлынула — и всё — как будто её и не было. Сано перевёл дыхание и с трудом принял вертикальное положение. На языке ощущался медный привкус, а притуплённый внезапной болью мозг плохо соображал, боясь повторения.       Он вновь посмотрел на часы — «4:49». И только тут до него наконец дошло, что именно произошло с его телом.       Майки подорвался с кровати и включил свет. На дверце шкафа висело зеркало. Весь взвинченный, он смотрел на своё раскрасневшееся и растрёпанное отражение и с ужасом понимал, что всё куда хуже, чем он мог предположить.