В словаре посмотри

      Есть такой тип людей, который раздражает тебя одним своим существованием. Вот скажет такой человек одно слово, а у тебя сразу зубы скрипят и ладони в кулаки сжимаются, думаешь: «бесишь, скотина, как же ты меня бесишь, ударить бы тебя чем-нибудь тяжёлым… да нельзя — родителей в школу вызовут».       И поэтому ты сидишь, смотришь на него в упор и скрипишь зубами, с которых совсем недавно, буквально пару дней назад, брекеты сняли.       А этот человек тебе в ответ: «ну чего ты, Шаст? Что я опять не так сделал?».       И ты потом думаешь: а действительно, что?       Ничего, Арсюш, ничего.       Арсений Попов как раз из таких людей. Он, вроде, правильный просто жуть, никому никакого зла не делает, в школу всегда приходит в идеально выглаженных рубашечках с, кажется, даже выбеленными манжетами и воротником. Ну пай-мальчик, только посмотрите на него!       Только этот пай-мальчик умудряется настолько хитрыми способами действовать тебе на нервы, что ты потом даже злиться на него нормально не можешь, потому что из раза в раз задаёшься всё тем же вопросом: а ведь и правда, за что на него злиться-то?       Ну, к примеру, хотя бы за то, что выебоны — это квинтэссенция личности Арса.       Антону об этом Дима сказал, когда Попов в очередной раз выёбываться начал.       Шастун тогда сразу к Арсению кинулся и, наплевав на то, что он читает книгу, игнорируя снующих туда-сюда школьников, задал ему вопрос:       — Арс, а что такое квинте… квин… квинтэссенция, во! Что это?       Попов с ответом не торопился. Медленно прикрыл книгу, положив указательный палец между страницами, чтоб не забыть, где читал, и поднял на друга хитрый взгляд. А после столь же хитро произнёс:       — Антош, посмотри в словаре.       Вот примерно за подобные вещи Антон Арсения и ненавидит       (напрочь игнорируя тот факт, что они, вообще-то, лучшие друзья ещё с самого первого дня первого класса — на мизинчиках друг другу клялись, что на всю жизнь друзьями останутся).       И Шастун ведь прекрасно понимает, что Арс знает ответ на этот вопрос. И на все остальные вопросы ответы знает. Просто не говорит, просто любит он издеваться над людьми подобными способами.       — Да выёбываться он любит, Тох, — говорит в такие моменты Димкин голос в голове, а Антон ему кивает активно. Потому что ну как с таким очевидным фактом не согласиться?       — Арс.       — Чего тебе, Антош?       — Как переводится «tu es très beau aujourd'hui»?       Арсений молчит. Смотрит на Антона сперва как-то устало, а после хитро-хитро — у него в глазах не то, что черти пляшут, у него там весь ад отжигает под песни группы Звери — и улыбается так же, а после с тихим вздохом лезет в рюкзак, выуживая из него огромный русско-французский словарь.       — В словаре посмотри, — и тихонько стучит по нему пальцем, словно Антон настолько непрошибаемо туп, что не может прочесть огромные золотые буквы на твёрдом переплёте или хотя бы по контексту догадаться, что это за книжка такая.       Шастун медленно вдыхает через нос и так же медленно выдыхает через рот, борясь с невероятно сильным и очень навязчивым желанием взять этот словарь в руки и ударить по нахальной морде.       — Мы, между прочим, в одной команде, Арсюш, — произносит он с поразительным спокойствием, — если я не выучу свою часть диалога, то ты его будешь рассказывать один. А я не выучу свою часть диалога, если не пойму, о чём, блять, вообще идёт речь.       — Так для этого и нужны словари, мой ты хороший! — Арсений говорит так приторно мягко, что у Шастуна по телу пробегают мурашки. И он даже не знает, какие именно чувства их вызвали: то ли раздражение, то ли что-то иное, абсолютно противоположное, чему Антон никак не может найти определения. — Вот найдёшь все слова из диалога в словаре и выучишь его лучше всех.       Антон тяжело вздыхает и открывает эту дурацкую огромную книженцию, которую Арсений наверняка из дома притащил.       Не для себя, конечно же, а чтобы Шастуну ею в лицо ткнуть, как обычно. И не лень же было?..       Впрочем, словарь действительно помог: теперь Антон знает, что фраза, которую он должен сказать Попову в начале их диалога, переводится как «ты сегодня очень красив».       А ещё Антон знает, что хочет сказать эту фразу Попову лично. Без всяких диалогов влюблённых парочек из учебника французского, в которых он всегда почему-то отыгрывает роль девушек.       Французские слова красиво соскакивают с языка, когда они с Арсением, повернувшись друг к другу, произносят отрепетированные реплики. Шастун, правда, матерится через слово, когда запинается, слово забывает или случайно произносит букву «r» на английский или русский лад вместо французского.       Арсений каждый раз лишь глаза закатывает, будто его нецензурная брань ранит до глубины души, но всё равно приподнимает уголок губ в едва заметной улыбке, потому что Антошка в такие моменты выглядит чересчур забавным и даже каким-то… mignon.       (В словаре посмотри, Антош.)       ((Это означает «милый».))       — Я этот французский в рот наоборот, — Шастун вздыхает тяжело и роняет гудящую из-за долгих занятий голову на этот злосчастный русско-французский словарь. — На кой хер он нам вообще нужен?       — Для общего развития, — с видом профессора замечает Арсений и притягивает к себе кружку с чаем, который уже десять раз успел остыть. — Вот подойдёт к тебе, к примеру, твой сын в будущем, и спросит у тебя: «пап, а как переводится такое-то слово?». И что ты ему ответишь?       — «В словаре посмотри», — Антон умело копирует манеру речи Попова, и тот, не сдержав смех, едва не падает со стула, лишь в последний момент успевая схватиться за чужой локоть.       Шастун поджимает губы, чтобы не позволить широкой улыбке вырваться наружу. Арсений без этой маски напыщенного аристократа, настоящий Арсений, заливисто смеющийся над глупой пародией, действительно… très beau.       А когда мысль об этом приходит в лохматую голову Антона, то его сердце пропускает удар. И в эту короткую паузу он наконец осознаёт кое-что очень важное.       Ну надо же, приплыли.       Пароход «Антон Шастун» отходит от станции «Лучшие Друзья Навсегда» и прибывает на станцию «Кажется Я Влюблён В Лучшего Друга».       Становится немного не до улыбок и не до смеха.       Диалог на уроке французского они рассказывают идеально, с интонацией даже, словно самые лучшие артисты в театре, и, конечно, получают заслуженные пятёрки.       Антон, не привыкший получать выше четвёрки на этом предмете, искренне удивляется, но почти сразу понимает, что это больше заслуга Арсения — если б не его дурацкий словарь, то вряд ли они смогли бы так хорошо выступить.       Да и слова, описывающие внешность человека, теперь надолго засядут в голове Шастуна, въевшись в мозг словно чернила татуировки.       — Арс, а что такое метонимия?       Попов молчит. Быстро-быстро пишет что-то в своей тетради по литературе и молчит, поднимая на соседа по парте взгляд лишь тогда, когда точка в конце предложения уже поставлена.       — Антош, ну нам словари зачем, по-твоему, дали? — он на Антона смотрит, как на самого настоящего дурака, и Шастун под этим взглядом почему-то смущается. — В словаре посмотри.       Антон тихо цокает, но всё равно придвигает к себе толковый словарь.       Он ненавидит словари. Ненавидит литературу. Ненавидит дурацкие сочинения. Ненавидит метонимию, и плевать, что даже значения этого слова не знает.       Можно было бы сказать, что он и Арсения ненавидит, но это было бы наглейшей ложью. Подзатыльник ему дать хочется, конечно, но всё же не стоит — тогда идеальный ряд аккуратных букв, которые Попов выводит как-то уж слишком старательно, может нарушиться.       Арса это точно расстроит. Поэтому Антон молча листает дурацкий словарь, изредка кидая быстрые взгляды на чужую тетрадь, но не для того, чтобы списать, а чтобы в очередной раз поразиться слишком, сука, идеальному почерку.       Идеальному, как и сам Арсений.       Антону иногда кажется, что если он откроет тот же толковый словарь на странице с буквой «и» и отыщет на ней слово «идеал», то обязательно наткнётся на фотографию Арса напротив. И ведь какое-либо пояснение не нужно будет: вы хотели узнать, что такое идеал, — вот, получите-распишитесь.       А ещё Антону кажется, что если он откроет всё тот же самый толковый словарь на странице с буквой «д» и найдёт слово «дурак», то напротив будет уже его, Шастуна, фотография.       Потому что иначе его описать нельзя.       Дурак. Влюблённый (буква «в» — страница 34) дурак. Влюблённый в идеал (буква «и» — страница 61) дурак (буква «д» — страница 40).       Антон, на самом деле, не знает, почему они с Арсением вообще дружат и умудряются поддерживать статус лучших друзей вот уже десять лет. Шастун — это огромный, почти двухметровый сгусток энергии, который не умеет и совершенно не любит сидеть на месте.       «Арс, а пошли на роликах кататься?»       «Не хочешь на роликах — давай на великах!»       «А может, наперегонки до качелей? Кто последний — тот… э-э-э, дурак!»       «Или давай Димку с Серёгой позовём, в футбик два на два погоняем? Ты можешь на воротах постоять, там двигаться особо не надо…»       Арсений же тихий, спокойный, ему книжку в руки дай (любую, хоть сборник анекдотов про Штирлица) — и он уйдёт в себя часа так на два, будет игнорировать весь мир вокруг и даже скачущего вокруг него Шастуна.       Ответ на вопрос о том, почему они по-прежнему остаются лучшими друзьями, не найдёшь даже в словаре.       А ответ на вопрос о том, каким образом вообще гиперактивный Антон умудрился влюбиться в гиперпассивного Арсения, и подавно       (буква «д» — страница 40, слово «дурак» — напротив, вместо пояснения, фотография Шастуна в полный рост).       — Ты бесишь меня этими своими книжками, — в голосе Антона звучит искренняя обида с лёгкими нотками возмущения, — ты со мной или со Львом Николаевичем Толстым гулять пошёл, а?       Арсений возвращается в реальность только в тот момент, когда на траву рядом с ним опускается долговязая тушка Шастуна, взмокшего из-за длительного скакания вокруг Попова.       — С вами обоими, — спокойно отвечает Арсений, но книгу в сторону всё-таки убирает. — У нас экзамены через год. Как ты собираешься сочинение писать, не зная произведений школьной литературы?       — Так же, как и всегда, — Шастун пожимает плечами и падает головой на чужие колени, расслабленно вытягиваясь на траве во весь рост, — послушаю короткий пересказ в твоём исполнении и напишу.       — Вся «Война и мир» в короткий пересказ не уложится, — голос Арсения начинает напоминать голос их учительницы по литературе, и Антон устало закатывает глаза. — Ну серьёзно, я тебе её пересказывать буду сутки.       — Слушать тебя целые сутки? Меня вполне устраивает, — Шастун вновь пожимает плечами и прикрывает глаза. До него не сразу доходит, что его слова звучали довольно странно. До Арсения же это либо дойдёт позже, либо не дойдёт вовсе.       Второй вариант, конечно же, лучше.       — Ты сдашься на первом же часе! — после короткой паузы бросает Попов, и Антон отчётливо слышит в его голосе вызов. В нём тут же вспыхивает азартный дух, заставляющий вскочить с места и с прищуром заглянуть другу в глаза.       — Спорим?       — Спорим! Только учти, Антош, там часть текста на французском и эту часть я тебе буду пересказывать по-французски! И объяснять ничего не буду!       — А я в словаре посмотрю, — Антон улыбается хитро-хитро и вновь расслабленно падает Арсению на колени.       — Ты сдашься на третьем слове.       — А вот и нет!       — А вот и да! Шаст, я тебя знаю, тебе это быстро надоест.       — Не надоест, вот увидишь!       — Ну-ну, посмотрим, — Попов усмехается и вновь берёт в руки книгу, планируя продолжить своё расслабляющее занятие, но все его планы рушатся о существование Антона Шастуна, который, моментально среагировав, выхватывает книгу из его рук и вскакивает на ноги, со скоростью ветра уносясь в сторону детской площадки.       Арсений закатывает глаза, медленно встаёт на ноги, отряхивает джинсы, всем видом показывая, что ему все эти детские шалости претят, но в следующую секунду срывается с места и несётся следом за Антоном, в конце концов догоняя и с кошачьей грацией напрыгивая на него, заставляя повалиться наземь.       — Отдай, — его голос даже после такой пробежки остаётся спокойным, ровным, а Шастун дышит тяжело и мотает головой. — Антош, ну серьёзно, отдай. Ты мне книгу испортишь.       Антон прижимает к себе второй том «Войны и мира» так, словно это самое ценное в мире сокровище, словно отдать его Арсу значит родину продать.       — Тох.       — Не отдам.       — Тоша.       — Не-а.       — Ну Антошенька, ну родной.       — Ни за что.       — Антон, ёб твою мать!       Шастун, ни разу не слышавший ругательств и тем более мата из уст Арсения, искренне удивляется. Смотрит на него огромными глазами несколько секунд, а после громко хохочет, но книгу из рук всё равно не выпускает.       — Не отдам, Арсюш, и не надейся.       — Ты бесишь.       — О, я знаю.       — Отдай.       — Заставь меня, Арс, — губы расплываются в широкой улыбке, а в глазах вспыхивает хитрый огонь — не потушишь и десятью пожарными машинами.       Арсений раздражённо вздыхает и отпускает чужие плечи, за которые цеплялся мёртвой хваткой, чтобы было удобно прижимать Шастуна к земле.       Можно было бы решить, что он сдаётся, мол, ладно, бог с тобой (или скорее чёрт), я в эти игры играть не собираюсь, но так может подумать только человек, который плохо Попова знает.       Огонь, зажегшийся в глазах Антона, начинает отражаться и в глазах Арсения, а это уже не сулит ничего хорошего.       — По-хорошему прошу, Антон.       — А ты по-плохому попроси, Арсений, может, получится.       — Ну ты и… connard, вот ты кто.       — И что это значит?       — В словаре посмотри, — привычно отвечает Попов, но, понимая, что в таком случае до ближайшей библиотеки им придётся идти ещё примерно час, всё же поясняет: — Мудак ты, Антошка.       Шастун улыбается так, словно его не оскорбили, а назвали самым прекрасным в мире человеком, и Арсений пытается воспользоваться этим моментом, чтобы вырвать из его рук свою книгу, но терпит неудачу — Антон по-прежнему держится за неё слишком уж крепко.       Попов вздыхает и опускается на траву рядом с ним, укладывая голову на руки Шастуна, сжимающие книгу. Кольца на тонких пальцах неприятно упираются в затылок, давят и холодят своим металлом, но Арсения это, кажется, не особо волнует.       Антон щурится, сверлит его взглядом, силясь понять, уловка это или же Арс просто устал, но после всё же убирает одну руку из-под его головы, устраивая её на его животе, приобнимая. Арсений сначала напрягается от неожиданности, но моментально расслабляется и даже немного ёрзает на земле, устраиваясь поудобнее.       Хорошо-то как. Тихо, спокойно, деревья шелестят на ветру своими листьями, птицы устраивают концерты по всему парку, а откуда-то неподалёку доносится голос девчонки, скандирующей какую-то считалочку. Антону просто хочется раствориться в моменте, лежать вот так, не двигаясь, прислушиваясь к тому, как под пальцами бьётся чужое сердце. Быстро, причём. Но это можно объяснить тем, что они всего несколько минут назад устраивали забег на короткую дистанцию с препятствиями в виде детской площадки и старушек, приглядывающих за внуками.       Арсений молчит. Лежит, прикрыв глаза, и думает о чём-то своём. Наверняка выуживает из своего сознания много всяких непонятных слов на русском и французском языках, чтобы ими потом Антона бесить.       Но это умиротворение длится недолго — Попов, видимо, немного отдохнув, одним быстрым движением выхватывает свою книгу из рук Антона и старается убежать. Только вот он не учитывает тот факт, что у Шастуна отличная реакция, и потому быстро оказывается прижатым к земле весом другого тела.       Антон щурится, смотрит на лучшего друга как на предателя, который во время войны вдруг начал отстреливать своих. Арсений в ответ ухмыляется и откладывает книгу в сторону, отодвигая её подальше, а сам на локтях приподнимается, из-за чего Антон, устроившийся на его бёдрах, покачивается, но не падает, всё же удержавшись на месте.       — И что теперь? — Попов выгибает одну бровь, не стирая ухмылку со своего лица. А Антон действительно не знает, что делать.       С одной стороны — книжка, за которую они так отчаянно бьются уже несколько минут. С другой же — Арс, который лежит, блин, прямо под ним, улыбается ехидно и смотрит с вызовом. У Шастуна по спине мурашки от его взгляда, кажется, что ему прямо в душу заглядывают, вытаскивают оттуда самое сокровенное и разбирают на мелкие детали, каждую досконально изучая.       Кажется, будто Арсений всё понял. Абсолютно всё. И теперь насмехается как маньяк, знающий, что жертва, привязанная к стулу, уже никуда не сбежит.       буква «и» — «идеал» — страница 61       буква «д» — «дурак» — страница 40       буква «п» — «пиздец» — простите, в нашем словаре таких нехороших слов нет       — Антош, когда ты долго молчишь, я начинаю переживать, потому что обычно ты не затыкаешься, — Шастун вдруг дёргается, словно проснувшись, и осознаёт, что уже минуты две крайне сложным взглядом буравит лицо Арса. Он мотает головой, прогоняя наваждение, и опускает лицо, поджимая губы. На самом деле, нужно действовать: либо снова к книге кинуться и дальше защищать её, как храбрый рыцарь, либо Арсения к земле прижать и целовать долго-долго.       Пока не оттолкнёт, не скинет с себя и не уйдёт, до конца летних каникул растворившись в закате.       — Шаст.       — Подожди ты, я думаю.       — Ты не умеешь думать.       — Эй! — Антон хмурится с наигранной обидой, вновь вскидывая голову, и Попов, глядя на него, заливается смехом. Смеётся как-то слишком громко, слишком ярко, слишком-слишком.       Шастун в его смехе тонет. И в своих чувствах тонет. И его это, сука, бесит, потому что он понятия не имеет, что с этим делать.       В словаре посмотреть?       Арсения спросить? Так он же, блять, к словарю отправит.       У Антона предательски розовеют щёки, пока он наблюдает за тем, как Попов смахивает крошечные слезинки в уголках глаз.       — Так о чём ты думал-то? — Арсений, просмеявшись, в одно мгновение вновь становится серьёзным. — У тебя такое лицо было, будто ты задачу под звёздочкой в уме пытался решить.       Антон закатывает глаза. Эта задача и правда была со звёздочкой. Даже с двумя — задача сверхповышенной сложности для интеллектуалов с IQ выше 200.       — Думал, как сильно ты обидишься, если я этого твоего Толстого сожгу.       Попов улыбается. В его улыбке читается «ну ты и дурачок», но она быстро сменяется ухмылкой «ревнуешь, что ли?».       И этот вопрос, даже неожиданно для самого Арсения, срывается с его губ.       — Ага, ревную, — Антон отвечает крайне серьёзно, из его глаз даже задорный огонёк исчезает, — ты со своим Толстым времени проводишь больше, чем со мной! С другим мне изменяешь, Арсюшка, а я ж тебе верил!       Попов тихо прыскает, но быстро вживается в нужную роль, чтобы подыграть.       — Ну что ты, Антош, у нас с ним ничего серьёзного, честно! — Арсений берёт ладони Антона в свои, сжимает их крепко и выдыхает как-то уж слишком драматично — переигрывает немного. — Клянусь, Антошенька, я ж не его, я ж тебя люблю! Тебя и только!       Антон слышит его слова и едва не выпадает из своей роли — вот это вот «люблю» больно бьёт по сердцу, заставляя всего на секунду поджать губы и отвести взгляд.       — Не верю я тебе, Арсюш, не верю! — Шастун с размаху прикладывает к своему лбу ладонь тыльной стороной и снова едва не падает из-за того, что сам себя ударил. — Я подаю на развод!       — После стольких лет совместной жизни?! — Арсений чуть повышает голос, из-за чего парочка детей на него оборачиваются, но, к счастью, быстро теряют интерес к происходящему. — Тоша, Тошенька, это ошибка, не делай этого! Я к Толстому больше не притронусь, обещаю!       — Не могу… — Антон вздыхает так глубоко, что даже закашливается, вновь вызывая у Попова тихий смешок. — Не могу, Сень. Ты его любишь, а не меня.       — Тебя, Антош, только тебя! — Арсений снова приподнимается на локтях, немного сокращая расстояние. — Я могу доказать!       — Не думаю, что я тебе поверю, — Шастун натягивает маску крайне разочарованного в жизни человека с самым разбитым в мире сердцем и мотает головой. — Но давай, докажи, попробуй.       Арс снова почему-то улыбается. Не как персонаж, которого он отыгрывал секунду назад, а как Арсений Попов, задумавший что-то нехорошее. Антону от этого не по себе, у него внутренности в единый комок сжимаются и просятся наружу.       Но он виду не подаёт — смотрит всё так же наигранно (скорее уж переигранно) обиженно и ждёт развязки спектакля, гадая, что же Арсений собирается сделать.       Попов не спешит: медленно берёт ладонь Антона в свою, проводит по коже большим пальцем и сплетает свои пальцы с его, а после, устроив вторую ладонь на его затылке, резко впечатывается в его губы поцелуем.       Сперва опешивший Шастун хочет его оттолкнуть, но Арсений держит крепко, прекрасно давая понять, что пока останавливаться не намерен.       Антону же не остаётся ничего, кроме как поддаться и ответить на поцелуй, стараться запомнить его от и до. Его немножко волнует тот факт, что они находятся в парке, где всё-таки люди есть, но… нет, не волнует.       В голову лезет другая мысль — теперь о том, что это всё не по-настоящему, что это игра, продолжение импровизированного спектакля. Становится страшно, и оттого Шастун чуть сильнее стискивает ладонь Арса в своей, а тот, будто читая мысли, проводит пальцами по его шее, успокаивая.       — Я этого твоего Толстого точно сожгу, — произносит Антон чуть сдавленно, когда Арсений его отпускает, позволяя усесться на траву рядом. — Чтоб ты точно больше от меня к нему не уходил.       Шастун, на самом деле, не знает, продолжает ли он играть свою роль или же высказывает свои собственные мысли. Арсений улыбается.       — Я тебя потом сожгу, Антошенька, — тянет он с приторной мягкостью, от которой по телу вновь бегут мурашки. — Я же сказал, я только тебя люблю. А Лев Николаевич — это так, на годик, короткая интрижка. Брошу его сразу после экзаменов, обещаю.       — Ну вот и целоваться тогда будешь со своим Львом Николаевичем, — тихо бурчит Антон, заставляя Арсения расхохотаться.       — Ну нет, я с тобой хочу, — он дотягивается пальцами до чужой руки, вновь беря её в свою. — А пошли ко мне? У меня дома сейчас как раз никого нет…       Антон отводит взгляд. Смотрит на Арсения. Снова отводит. Снова смотрит. И щурится подозрительно.       — А что мы у тебя делать будем?       — Я — «Войну и мир» тебе пересказывать, ты — слова в словарях искать. И со мной целоваться.       — А ты со мной целоваться будешь?       — Ну нет, блин, ты один как-нибудь справишься! — Попов закатывает глаза, улыбаясь. — Дурак.       Антон знает, что он дурак. Влюблённый до одури дурак.       Но Арсению, видимо, такие нравятся.       буква «в» — страница 34 — «взаимность»