На вершине Олимпа

      Рим заливало непривычным для июля дождем. Дворники на лобовом стекле работали безостановочно от самой репетиционной. Светло-серое небо не предвещало скорейшего прояснения. - Напомни, пожалуйста, зачем мы это делаем? – сидевший за рулем Томас кинул нетерпеливый взгляд в зеркало заднего вида на Викторию, располагавшуюся в машине как раз за водительским креслом. - Не будь бесчувственным придурком, - уже в который раз за сегодня оборвала Де Анджелис. - Нет, я не бесчувственный, мне правда ее жаль и все дела, я просто понять не могу, зачем нам всем к ней тащиться? – пальцы Томаса барабанили по рулю только ему известный ритм. - И все дела... – тупо повторила за ним Вик. – Ребят, ну мы же – команда, ну неужели не ясно? Мы должны поддерживать своих. - Это ты с ней сдружилась, я ей и пары слов сказать за все время не успел, - не унимался Раджи. - Ты иногда бываешь таким козлом, - Вик слегка нагнулась вперед, чтобы Томас уж точно услышал каждое ее слова. – Вот встречу в следующий раз Селию, обязательно ей расскажу, что ты – ужасный человек, не умеющий сочувствовать, которому жалко каких-то двух часов на друзей потратить. Пусть знает, что с тобой связываться точно не стоит. - У тебя в последнее время что-то много новых подруг появилось, - заметив, как Томас осекся, не зная, что сказать и как реагировать на праведный гнев Виктории, отозвался Дам. – И все лучшие. - Знаете что, не хотите ехать, не нужно, одна доеду, - раздраженно проговорила девушка, но машину остановить не потребовала, а вместо этого снова откинулась на мягкое заднее сидение. - Я ехать не отказываюсь, - сухо отпарировал Дамиано. – Просто... - А ты что молчишь? – перебила его Виктория, толкая легкой кистью Итана в плечо. - Думаю, от нас не убудет, если мы навестим Алессию, - не отводя взгляда от слепого окна констатировал Итан. - Слава богу, хоть один адекватный, - Виктория картинно закатила глаза. - Я просто думаю, - снова развил свою мысль Дам, - не навредит ли ей наша «поддержка», - на этом слове он передразнил сиплый голосок Вик. – Прошло всего несколько дней, ей вообще должно быть не до нас. - Не повредит, - уверено заявила Виктория. – Одной ей быть гораздо вреднее.       Квартира Алессии находилась в квартале Номентано, за пределами исторического центра. Небольшая, явно не рассчитанная для приема четырех гостей, но светлая и очень чистая.       Первое, что бросилось в глаза Дамиано, когда Алессия открыла дверь – это еще не до конца заживший нос девушки, небольшой платок, аккуратно завязанный на шее, призванный скрыть синяки. А в нос сразу же ударил свежий запах моющий средств.       Вообще первые минуты визита получились просто мега неловкими. Комфортно себя чувствовала, казалось, только Вик, тут же кинувшаяся на шею Алессии, одновременно с этим вкладывая ей в руки принесенную бутылку вина. Да, не с пустыми же руками в гости приходить.       Дамиано стоял вместе с Томасом и Итаном в малюсенькой прихожей и не мог отделаться от чувства, что его насильно заставляют участвовать в каком-то фарсе. Нужно что-то сделать, что-то сказать. А что делать и что говорить в такой ситуации он не знал. Ну зачем? Зачем Вик их всех притащила сюда? Съездила бы сама, поговорили бы на своем девчачьем языке. Все они явно не помогают, стоят тупят. Итан понуро опустил глаза в пол, Томас делает вид, что его все происходящее мало касается, а он, Дамиано, придирчиво изучает немногочисленные интерьеры. - Что застыли в дверях? – Виктория бросила в них испепеляющий взгляд. – Проходите! - Да, ребят, вы заходите, - Алессия натянуто улыбнулась. – Там бутерброды есть, сейчас вино откроем.       Визит выходил малопонятный. Виктория явно взяла их в собой, так сказать, для массовки, это стало ясно после первого же глотка вина, когда две девушки ловко отдлились от парней и расположились у окна кухни, негромко переговариваясь и то и дело кидая грустные взгляды в дождь.       Томас, Итан и сам Дамиано хранили молчание, жевали бутерброды (кстати, довольно неплохие) и думали каждый о своем.       Дамиано изредка бегло останавливал взгляд на Алессии, пытаясь понять, что же именно может измениться в человеке после такого. Точно что-то должно измениться, он просто не верил, что можно остаться прежним человеком, пережив нападение. Вроде все то же: примерно одного роста с Викторией, темные волосы, те же темные глаза, вроде и смотрят так же. Нет в них какой-то особенной тоски или вселенской скорби, как любят описывать это в книгах.       Если только осанка... Да, изменилась именно осанка. Плечи Алессии стали больше подаваться вперед, одной рукой она держала бокал с вином у губ, другой же обхватывала верхнюю часть торса, закрываясь, отгораживаясь. - Как думаешь, долго нам еще тут сидеть? – шепотом разбил молчание Томас. - Думаю, нет, - честно ответил Дам. – Скоро уже поедем. - Надо ей что-то сказать, - решительно заявил Итан. - С ума сошел? - Томас весь даже подался вперед в протесте. – Что говорить-то? Прости, мол, мне очень жаль? Кому это надо? - Мне надо ей что-нибудь сказать! – отчеканил Итан.       Всю обратную дорогу провели молча, слушая радио и витая каждый в своих мыслях. Томас вознамерился вернуться в репетиционную, хотя его никто больше не поддержал. Благо квартира Дамиано была первой остановкой на маршруте, да и Итан просил высадить его чуть дальше, не доезжая до самого дома.       Войдя в пустую квартиру его окончательно прибило. Хреновый день, хотя все несколько дней после того концерта были из ряда вон хреновыми. Дамиано Давид за свои двадцать два года впервые сталкивался с проявлением несовершенства мира настолько близко. Ну, то есть не близко, была бы его воля, он бы и на пушечный выстрел не приблизился к Алессии в этот ее период. Под «этим ее периодом» понимались все непонятные женские закидоны: желание Вик во что бы то ни стало поддержать Алессию, и непременно всем составом. Хотя что дал их сегодняшний приезд – вообще не ясно; постоянные звонки Джорджии с целью поинтересоваться, «ну как ты там, я же переживаю». Переживает, но приехать не может, папарацци же идут по следу! Или душевные переживания Алессии, которые вполне понятны и оправданы, но конкретно он ей точно не сможет помочь, хоть каждый день на бутерброды захаживать будет. Не легче ли оставить человека наедине с собой, дать пережить эту историю, найти в себе силы двигаться дальше и снова начать жить...       Готового рецепта того, как снова начать жить, после того, как в твоем теле без спроса и согласия побывал другой человек, да еще и барабанной палкой в тебя потыкал, у Дамиано не было. Его чуть не вывернуло от вставшей перед глазами картинки.       Каким же больным, извращенным и жестоким ублюдком нужно быть, чтобы тебе хотя бы в голову могли прийти мысли о нечто подобной, уже не говоря о том, чтобы воплотить эти мысли в реальность.       Дамиано считал себя парнем добрым, наверное, даже заслужено. Уж чего-чего, а мыслей о насилии в его голове никогда не рождалось! Но где та грань, разделяющая добро и зло? Вик сегодня поехала поддержать Алессию – наверное, это делает ее хорошим, добрым человеком. Ни Томас, ни он сам не смогли подойти к девушке во время визита и высказать слова поддержки. Только Итан сказал ей пару быстрых фраз. Делает ли это их злыми? Нет, решительно и точно нет!       Только сейчас, спустя столько времени, когда он воочию убедился, как человека может внутренне скрутить, он понял, насколько произошедшее было гадко. Омерзительно до дрожи.       Он не хотел больше думать о том злополучном концерте, гнал от себя эти мысли, но они вновь настигали его. Не имея больше сил бороться с ними, Дамиано нащупал на столе свой блокнот, опустился на барный стул и стал быстро писать. Кто жесток, тот уже не плачет Добрым быть, это надо уметь, Раз душа болит, это значит Она может еще болеть. Тот, кто любит - душой тот мягче, И суметь надо мягким быть, Раз душа болит, это значит Она может еще любить.*       На лист легло всего восемь строк, но ему уже стало легче. Это были первые восемь строк за последние три недели. Невнятные, робкие, суетные. Но он их написал. Не выжал из себя силой, не наскреб из старых черновиков, а написал, родил из пережитого.       Господи, какое же это пьянящее чувство – снова писать! Его так и переполняли эмоции, спокойно он сидеть уже не мог, поэтому встал, дошел до конматы, взял гитару и уселся с ней на низкий подоконник. Просто наигрывал – не пел. Временами курил, смотрел в окно, за которым уже потемнело римское небо, обдавая своими слезами тесно стоящие каменные глыбы домов.       В какой-то миг отложив гитару, как был, с сигаретой в зубах, Дамиано снова подошел к столу и вновь опустился на высокий стул. Жестокий мир окутан тьмой, На землю тихо опустилась ночь, Холодный ветер ласковой игрой Уносит пепел сигаретный прочь. Струна гитары дрогнула во мраке, На лист ложатся смелые слова, Под ту мелодию, которую сыграла Моя последняя гитарная струна. Моя душа - холодный сплав металла, Лишь жесткий ритм мне помогает жить, И в целом мире ты одна такая Которую я смог бы полюбить.**       Нет, думал он, этот стих не про Джорджию. Нет, этот стих совершенно точно не про Алессию, которую ему жалко, но которую он знать не знает. Это стих про него, и про эту ночь. Одинокую, немного странную, философскую и неожиданно продуктивную. * Автор: DRONAG ** Автор: Saxonec