Над скрипящими половицами

Минутная стрелка медленно ползла по кругу, перетекая от цифры к цифре и, казалось, напяливая на свое копьевидное острие его нервы. Лео не мог на неё смотреть. И потому его тяжёлый, подбитый синяками бессонницы взор упал на дно чашки чая в руках. И утопился. Чаинки танцевали меж его пальцев, распрямляясь и расцветая, дурманя чуть сладковатым умиротворяющим ароматом мелиссы. «Раф». Тик-так, тик-так, тик-так, — звучал метрономом в ушах, и Лео чувствовал, как скручивает живот. Мир серел, горячий напиток, заваренный в третий раз, потерял свой вкус, противно жужжала лампочка над головой, и спеленутый волнением, как психбольной смирительной рубашкой, лидер поймал себя на том, что снова пялится на циферблат. Четыре часа утра. Вода мирно шуршит по трубам, где-то в отдалении дрожит подземка, во всех остальных помещениях темно и тихо. Закрыты двери в додзе, где блестит отполированный до блеска деревянный настил, и в уголке аккуратной стопочкой сложены маты. Зелёное дерево мастера Сплинтера роняет по осени листья на тугие, врастающие вглубь, до самой почвы, упорные корни… Лео частенько доводилось упираться в них пятками, сидя на коленях и ловя из воздуха концентрацию, но стоило открыть глаза — и взгляд упирался в дальний угол, где на массивной цепи раскачивалась тяжёлая набитая песком груша. «Раф». Все его братья видели десятый сон. Донни заснул в лаборатории с кружкой недопитого кофе в руке, — старшему пришлось аккуратно разжать его хватку, чтобы на чертежах к утру не появилось лишних пятен. Бережные руки стянули с фиолетовой маски съехавшие вбок и запотевшие очки, на мерно вздымающиеся плечи опустили плед. Микки сбил подушку на пол, но, позволив связать по ногам, в жестокой битве проиграл коварному одеялу. Ладони беспокойного братца тянулись к стенке, пока панцирь опасно балансировал над краем матраса… Страницы комикса шуршали под веснушчатой щекой, намокая от стекающей с уголка рта слюны. Глянцевое издание «Крогнарда-Варвара» исчезло, аккуратно сложенное на тумбочку. — Пиццапокалипсис… С подушки стряхнули налипшие на наволочку крошки чипс и, замерев на секунду, пытались на глаз приметить наиболее вероятное место падения… Сдавшись, положили «страховку» на край ворсистого апельсиново-яркого ковра у ножек изголовья. — Летающая тарелка геза… Осторожно подтолкнули в спину опасно накренившегося братика, и на запястье сомкнулась крепкая хватка: «Мураками-сан — пришелец, Лео!» — голубые, как чистое, предрассветное небо, глаза блестели сонной пеленой. Ночной гость, ничуть не растерявшись, улыбнулся, наклонившись ближе, и прошептал заговорчески: «А ты пробовал его марсианскую пепперони?» — Не-ет… Сейчас-сейчас… — широко зевнув и причмокнув, Микеланджело отвернулся, прихватив по привычке край простыни — укрыть озябшие плечи. В комнате Рафа было пусто. Спайк щёлкал клювом, догрызая последний капустный листок, стены заклеены плакатами, а под перекрученным со вчерашнего вечера гамаком — батарея банок, стеклянных бутылок и забитая пепельница. Воздух прокуренный, спертый и кислый, лидер морщился, но упрямо стоял у порога и всматривался в темноту, надеясь найти то, чего там не было. Не решаясь щелкнуть выключателем, пока сердце не дернулось в пятки: «Не вернулся». Лео врал себе, когда надеялся на чужое благоразумие. Надеялся, что он понимает, как опасно в одиночку гулять на поверхности, что вернулся домой, несмотря на возникшие во время вечернего патрулирования разногласия. Зря. — Футы, Лео! Там чёртовы футы, какого хрена мы должны их оставить?! — Их слишком много, Раф. Нельзя провоцировать драку, когда ты не уверен в победе. Мы знаем, что они там, и нанесем удар, когда будем к этому готовы. — Я готов с рождения, «Бесстрашный»! Если ты у нас ссышь, так беги под люк к Сплинтеру, не возражаю! Просто не мешайся… — Это секретная база фут-клана. — Под ногами. — Их спецшкола. Ты не знаешь… — Я сказал, с дороги, Лео! — Строение здания, их число и уровень навыков, вооружение — тебе ничего не известно! Пойдёшь в одиночку, Раф?! В лоб?! — С дороги, блять, я сказал! — Через мой труп! — Уймись, камикадзе! Я к Кейси! Он хотя бы не трус! Плечо всё ещё ныло слева, там, куда пришёлся удар — Раф, как обычно, смел все преграды с пути своего «хочу». Или то была раненая гордость? Потому он и застыл там на крыше, под проливным дождём и шокированными взорами их младших, остолбенел, не веря собственным ушам. «Раф назвал меня трусом? Меня?! Трусом?!» У тому моменту, как разбилось это странное тупое оцепенение, врезавшись осколками ледяной ярости в сердце, — красная бандана растаяла в сумерках, под скрип пожарной лестницы унося с собой все обиды. — Донни? — Он не пошёл к футам, Лео. Движется в сторону Пятой авеню. Будем догонять? — Нет. Нетронутый чай остыл, маленькая стрелка на часах сдвинулась к половине пятого — полтора часа до подъёма; и черепашка съежился от пронзившего душу льда. Попытался сглотнуть — и не вышло, в горле застрял комок. Он врос в стул, раз за разом слыша своё озлобленное, стальное, как скрежет катаны о сай, холодное «нет». «Что… Что, если что-то случилось? Что, если он угодил в засаду? Что, если передумал? Не пошёл к Джонсу? Встретил опасного мутанта? Что, если…» Лео изо всех сил гнал эти мысли, проклятые образы, в которых алеет не только бандана, но и весь мир, расплываясь кривым отражением в луже багряной крови, залившей грязный асфальт. — Раф, пожалуйста… Каждая прошедшая минута кувалдой врезалась в грудь и падала внутрь. Лидер не думал о худшем, изо всех сил отрицал вид стеклянных, лишённых привычного прищура и едкого блеска зелёных очей, не замечая, как по щекам катятся горькие слёзы. «Это я виноват. Я виноват, господи, это я во всём виноват». Ноздри сузились, противно шмыгнув, и какой-то его части стало мерзко от самого себя — как же он, черт возьми, жалок! Один, сгорбившийся над полной чашкой солёного чая, дрожащий и сломленный эфирной тяжестью воображения, умоляющий время застыть. И ускориться, потому что вдруг Раф вернётся? Неважно какой, неважно, что злой, что будет нарываться на драку — только б живой. «Пожалуйста, Ками, пожалуйста!» — Что я скажу сенсею? — так тихо, на выдохе произнес он, едва шевеля губами и глядя уже в пустоту. Дрожь прекратилась. Меж висков растянулся космический вакуум, соль противно стянула скулы, но к тому моменту, как стрелки достигли без пятнадцати пять, стало на всё наплевать. Леонардо просто сидел под жужжащей желтизной лампочки и ждал. Чего? Всего. Ничего. Изменений. Из коридора послышался шорох съезжающей потайной двери, затем грохот старых турникетов и рычание, переросшее в трехэтажный мат. Звон пинка. — Да чтоб тебя! Воздушный шарик, проткнутый иглой. Юноша почти физически ощутил эту блаженную боль, вонзившуюся в центр пластрона и выскользнувшую обратно, забирая с собой весь проклятый час, весь проклятый Ад. Шаг у Рафаэля не твёрдый, а какой-то шаткий и заплетающийся, судя по треску телевизора, ещё и с дурной траекторией — до Джонса он несомненно добрался. Удивительно, что сумел найти дорогу обратно. И Лео бы злиться. Встать, встряхнуть за грудки и врезать по наглой морде, чтоб выбить все мысли из дурной головы, Лео бы стоило. Но он был счастлив. Противно и глупо-сопливо (от самого себя тошно), он до слепого безумия и вымученной улыбки был рад слушать глотающий окончания бруклинский акцент. «Ты просто тряпка», — внутренний голос. Мутант скупо хмыкнул, расслабляя затекшие плечи. От долгого сидения на месте всё ниже пояса пронзило иглами, едва он встал из-за стола, чиркнув ножками стула по полу. Воду слить, заварку выбросить, чашку вымыть. И пойти наконец вздремнуть перед подъёмом. — Лео? Ты чего не спишь?! Вздрогнул в ответ, не готовый к этой встрече. Ни морально, ни физически — не сейчас. «Соберись, неудачник! Ты должен с ним поговорить!» — о, ещё часа два назад он сгорал от нетерпения, чтобы подробно, популярно, максимально доступно, настолько, что даже крохотный мозг Рафаэля, оставшийся ему в наследство от далёких предков — тиранозавров Рекс, — сможет впитать в свою извилину идею: «быть в логове ровно к отбою и ни секундой позже, иначе — полный крэнгдец». Но теперь? Язык прирос к небу. Толстая синяя керамика скрипела чистотой под пальцами, пока старший из черепах не мог найти в себе сил обернуться. «Уходи, Раф. Просто пойди и проспись. Пожалуйста, хоть раз в жизни», — но, как и всегда, темперамент не внял мысленным мольбам, восприняв напряженную тишину и прямые до дрожи плечи как-то по-своему. — Лео? — пальцы были жёсткими, как захват в тренировочном зале, — по-другому «красный» не умел. В ноздри пахнуло кислым дешёвым пивом, и пред лидером предстал его бунтарь. Повязка едва мелькнула перед зрачками, взгляд упёрся в знакомый до последней черточки скол на пластроне младшего брата. Микки в детстве дразнил его безбожно и был не раз за это бит, бит нещадно, но мотив приелся и даже теперь, когда всё они (почти все) выросли из того возраста, в мыслях мелькало: «Рафи, ты волшебник… Избранный, черепашка-которая-выжила…» Панцирь скрипнул о жестяную раковину, когда Лео отшатнулся, ощутив горячую мозолистую ладонь на влажной щеке. — Лео, ты плакал? — сверкающие пьяной поволокой глаза очутились неожиданно близко, и старший сглотнул, ожегшись о горячее беспокойство в их изумрудной зелени. — Раф, я… — за часы молчания голос охрип, в горле совсем пересохло, и черепашка откашлялся, собираясь… Висок прижалась к виску, за спиной сомкнулись медвежьи объятия, так полно и остро, что рукоятки саев впились в бока, лапища легла на затылок, под узел синей повязки, и заставила уткнуться носом в родное несмотря ни на что плечо. — Кошмар приснился, да, братишка? Всё хорошо, не бойся, аники, я всегда поймаю, — пьяно клялся Рафаэль. «Аники» только горько усмехнулся ему в шею. Куда девались времена, когда страх высоты был худшим из его кошмаров? Пьяный «отото» совершенно не умел себя сдерживать, вернее, в отличие от трезвого, — даже не пытался. — Ну-ну, Бесстрашный, тихо, всё хорошо будет… Я держу, чувствуешь? Пойдём-ка баиньки, — прочувствованную речь прервала внезапная отрыжка. Разлив зловонье, горячий парень пошатнулся, завалившись назад и ухватившись всеми шестью пальцами за лидера, как за единственную опору. Ногти скользнули по карапаксу со скрежетом, и звонко икнув, доблестный ниндзя выдохнул: — Прднте, вин-ват… — Пошли, алкаш, — устало фыркнул Леонардо, ловко поднырнув под руку дезориентированного брата. — Я совсем, ик, чуть… чуть… Там у… у Кейси родаки уехали и… — Это ты Сплинтеру расскажешь, Раф, — мягко растянув слова мурчащей интонацией, от которой по загривку темперамента прошёл табун мурашек, протянул Лео. Так лишь он один умел, чтобы голос вливался в Рафовы уши тягучим сладким мёдом, теряя по дороге свой противный смысл. — Ты такой хороший, Лео… — Ступеньки, Раф. Давай шевели ногами, ну! — Люблю тебя, братишка… — Да-да, я тебя тоже… И Джонса… очень… вас обоих… Просто бешено. У дверей в спальню дело застопорилось, потому что младший вдруг полез с поцелуями, беспорядочно, как слепой щенок-переросток, тычась мордой то в шею, то щеку, то в скулу, досталось даже прищуренному дрожащему веку, прежде чем несчастная жертва «любви» справилась с заедающей ручкой, и они наконец ввалились в затхлую обитель «красного». Гамак покачнулся, жалобно заскрипев под свалившимся на него счастьем, но выдержал, обнимая хозяина грудой одеял. — Иди ко мне, Лео… — Не, Раф, я пас. — Но, Лео… — Спокойной ночи, — кряхтя от натуги, процедил старший, выдернув из-под тела пояс с закрепленным оружием. Трезубцы хищно сверкали во мраке, ухмыляясь острыми зубцами, врастающими в обмотанные красной кожей рукоятки, удобно пристроившиеся в трехпалой зелёной ладони. Но веса и баланса родных катан им, конечно, недоставало. Саи Леонардо оставил на столе, среди свалки журналов со спортивными тачками и пышногрудыми девицами, из которой вытащил Спайка, всё ещё жующего свой салат. — Спайки, — всхрапнул Раф, прижав к сердцу спрятавшегося в панцирь питомца. И отрубился. Оглушительно зевнув до хруста в челюсти, лидер, пошатываясь, поплелся в родную уютную спальню, мечтая о сне. Сладком, бездумном, долгожданном… Но в этот раз он даже постель не расправит.