Над скрипящими половицами

Зябко дернулись плечи, черепашка изо всех сил боролась с желанием сомкнуть веки и упасть прямо на пол, желательно поближе к живительным лучам солнца, стрелами пронзающим центр зала. Усы мастера Сплинтера подозрительно дернулись, а острый взор мигом привёл Леонардо в чувство — его прямая осанка могла послужить эталоном для внутренних войск, а в почтительном наклоне головы читалась вся необъятная сыновья любовь, наполняющая его жаркое сердце. Увы, прилив бодрости продлился ровно до тех пор, пока сенсей не перевёл прищур на Рафаэля. Стоит признать, этим утром ему выпал джекпот на внимание Сплинтера. Молчаливое, пристальное настолько, что что-то склизкое зашевелилось под панцирем и нервно дёрнуло хвост. Ноздри мудрого крыса трепетали, втягивая абсцентный душок, который отлично различали все пятеро мутантов. Чёрные бусинки глаз превратились в узкие щелочки, и, наконец, резной посох отца ударился в землю. На правую лапку легла левая, стиснув навершие до проступивших когтей… Гибкий хвост хлестко всколыхнул багровую полу юкаты. — Прощай, Рафи… Я буду скучать, — флегматично протянул Микеланджело, прикрыв ладошкой зевок. Донни осоловело моргнул, передернув наверняка затекшими за ночь плечами. И ведь лучше всех знает, как вредно засыпать сидя в кресле! А всё равно делает. — Дамару! * — от жестокости тона содрогнулись все четверо, и каждый на миг затаил дыхание, чтобы, упаси Ками, не издать какой-нибудь звук. Кап-кап-кап… — настойчиво тянулось откуда-то с кухни. Прошло по меньшей мере минуты две, прежде чем мастер сделал следующий шаг, обходя своих нерадивых учеников по кругу. Леонардо физически чувствовал каждый перекат стопы с пятки на мысок своим пластроном, так, словно бы слился с жёсткими тренировочными матами в один организм. Донателло по левую руку от лидера напряжённо насупился: его руки, как у брата, сложились в традиционном жесте признательности и уважения — кулак, упертый в центр ладони, точно на уровне середины груди. Но мысли, несомненно, витали далеко отсюда. — Чем выше скорость, тем выше давление детонации… Нужно подумать о двух и пяти… Ровно четыре с половиной? Оптимальный вариант, — едва различимое бормотание убаюкивало тем больше, чем дольше Лео в него вслушивался. А потому лидер перевёл взгляд на Микеланджело, пытаясь оценить потенциальный ущерб своей репутации. Младшего, несомненно, опять доконали кошмары. Круглые тени выпирали из-под краешка маски, веснушки почти слились с бледно-зелёной кожей, пустой, точно зомбированный взгляд упирался в дальнюю стену, загипнотизированно пялясь на перебирающую лапками блестящую муху. Секунда — и Прикольштейн расплылся в предвкушающей ухмылке, выразительно облизнувшись. «Даже знать не хочу», — решил старший и, наконец, посмотрел своим страхам в лицо. Помятое, точно сперва ему устроил тёмную, затем сожрали, тщательно пережевав, проглотили, но ощутив острое несварение от дурного нрава жертвы, выблевали обратно. Судя по витающему в воздухе амбре — в душ с тех пор их темперамент не заглядывал. Сероватое потное лицо Рафаэля имело выражение мутанта, заранее смирившегося со своей участью и мечтающего лишь о скорейшем конце, но нет. Обладать синей банданы не умел читать мысли и мог лишь представить их общее направление. Почётный круг Сплинтера завершился там же, откуда начался, и к тому моменту лидер их позорного братства успел возненавидеть себя, злосчастную капель, бубнеж Дона, инфантильную дурость Микеланджело и окрэнгнизм головного мозга бунтаря, заранее предвкушая, как сильно он будет скучать по этому беззаботному мигу минут пятнадцать спустя. — Итак, дети мои… Я недоволен. Леонардо, тебе есть что сказать в своё оправдание? — Осу, кэйко о-нэгаисимас, ** — юноша склонился ещё ниже, согнувшись почти под прямым углом, и ясно различил презрительный фырк откуда-то сбоку. Его фырк. — Будь по сему. Рафаэль! — Хэй, сенсей! — С сегодняшнего дня все тренировки проводишь ты. Хаджиме! Удивлён? Только если можно назвать таким словом чувство, когда средь бела дня, под безоблачно-чистым небом в панцирь врезается шаровая молния. Он был в шоке. Настолько, что даже распрямился не сразу и, оглянувшись, легко прочитал схожие чувства на родных лицах. Как ни странно, первым на новость отреагировал Донни. — Но сенсей! Это контрпродуктивно! Раф совершенно… — Донни… — рычащие нотки в голосе темперамента заставили умника непроизвольно сжаться и отступить ближе к лидеру. Затянув потуже пурпурную бандану, он продолжил в два раза тише и размеренней, словно опасался спровоцировать на атаку бешеное животное. Распрямленная, чуть дрожащая рука, вытянутая в сторону Рафа в примирительном жесте, лишь усилила сходство с ассоциацией. — Сенсей, вы должны согласиться, что нам всем необходимо улучшить наши боевые навыки, чтобы противостоять многочисленным врагам и выжить. — Совершенно согласен с тобой, Донателло. Я счастлив узнать, что хоть один из моих сыновей это осознает. Думаю, если бы накануне ты поделился своей мыслью с братьями, всего этого можно было бы избежать. Обдумай это, как у тебя появится свободное время, — и пригладив тонкую, заплетенную в косичку бороду, добавил: — Если оно, конечно, появится. — Надо было захватить читос, — мечтательно протянул расслабившийся «рыжий» и, утомившись стоять неподвижно, попытался облокотиться на пышущего кровавой радостью берсерка, но поймав полный ненависти ко всему живому взор, сглотнул и, скрипя искусственной кожей матов, сдвинулся поближе к семейному врачу. На всякий случай. — Но сенсей! Раф, конечно, сильный боец, но учитель из него… — красноречивый хруст костяшек. — Но учитель из него неизвестно какой. Мы не можем сейчас рисковать! — А по-моему, всё тип-топ, — вставил свои три копейки Микеланджело. Не то, чтобы кто-то спрашивал его мнения, но он ощутил острую потребность прокомментировать ситуацию. — Сенсей! Если мы оскорбили вас и таково ваше наказание, я прошу передать эту ответственность мне как лидеру нашей команды! — Не, бро, это так не работает. — А тебе не жирно будет, Лохонардо?! — Лео прав, учитель!.. — Ямэ! — громогласный стук трости прервал закипающий гвалт. Тёмная, густая и шелковистая шерсть Сплинтера поднялась дыбом, узкие глаза на миг мелькнули красным, но в следующую секунду ничто уже не отражало его гнева. — Леонардо, о причинах моего решения мы поговорим позже, наедине. Но оно таково, какое есть, и менять я его не намерен. Рафаэль, отныне ответственность за подготовку твоих братьев ложится на твои плечи. Тебе решать, когда будут начинаться ваши тренировки, сколько им длиться и чем вы будете на них заниматься. — Ха-а-а-ай, сенсе-е-ей, — от многозначительной и какой-то совсем не хорошей веселости по коже мечника пробежались мурашки дурного предчувствия. Он надеялся изо всех оставшихся крупиц доверия к своему брату, что тот понимает, какое великое бремя ему только что вверил отец. Следующие три минуты обратили эту веру в прах. — Сенсей… — Да, Рафаэль? — Если я веду тренировки, значит, я теперь тоже… сенсей? — Получается, так, Рафаэль. — И Микки должен называть меня сенсеем? — Да, Рафаэль, если он уважает своего учителя и его урок, он обязан. — И Донни? — Верно. — И даже Лео?.. Пока надбровные дуги под алой тканью взлетали всё выше и выше, плечи Лео опускались ниже и ниже. От чужого самодовольства начинало подташнивать. Сердце, подбитое адреналином, звучало в барабанных перепонках, а от сонливости, несмотря на тяжёлую ночку, не осталось намёка. — И даже Леонардо, да, — степенно кивнул наставник. — Хей, Лео! «Это просто кошмар. Кошмарный сон. Я задремал и никак не могу проснуться. Бред. Бред, такого быть не может», — твердил себе зажмурившийся изо всех сил гордый обладатель синей повязки. Увы, образ фигуры, печатающей каждый грохочущий шаг, просачивался сквозь веки. — Я твой сенсей! — прозвучало так, словно этот факт утёр чей-то нос. — Да, Раф, — когда щека ощутила дыхание, пришлось «проснуться» и встретить надменный зверино-зеленый взор в считанных сантиметрах напротив. Они с младшим были одного роста, но там, где Лео брал ловкостью, Рафаэль добирал сокрушительной мышечной массой и был шире в плечах. — Да, учитель, Леонардо. Или будешь стоять в Хаши до конца урока! Микеланджело и Донателло, всё ещё стараясь держаться от безбашенного брата подальше, переглянулись. И если вишнево-карий взор был как кастрюля кипятка в руках неопытного поваренка — полон вот-вот готового выплеснуться панического отчаяния, то небесно-голубой лишь зажёгся искрой прозрения. — Донни, почему мне больше не кажется, что всё «тип-топ»? — Я долго пытался, но так и не смог спроецировать последовательность ассоциативных реакций, проходящих в твоем мозгу, Микки. — Вот-вот, и я о том же.

***

Если представить его суть в явлении, то это, несомненно, будет вода. Текучая, плавная, гибкая, способная принять любую форму и поглотить удар, впитав в себя мощь и воздав ответ десятикратно. Постичь глубину, узреть связь со всем, что окружает вокруг, внять этим тончайшим пульсирующим нитям, ощутить их биение в себе, став истоком. Дрожь логова, когда над головой проезжает скоростной поезд. Перезвон капель, стекающих с протекающих труб и сочащихся из подземных источников. Дуновение ветра с поверхности, щекочущее листья дерева в додзе. И, наконец, три других буйных потока… Трещина. Он понимал Микки как воздух, которым мы дышим, — так же легко и свободно. Принимал Дона как ясное загадочно-звёздное небо над головой, притягательно-непостижимое. И лишь сталкиваясь с Рафаэлем — шёл дрожью и сломом. Вода испарялась о пламень. Лёд крошился о камень. Слова таяли — не прочнее снежинки на распахнутой жаркой ладони. Младший ждал честности, открытости. Он требовал от Лео уязвимости, обещая защищать от врагов… Но никогда — от себя самого. Только с недругами лидер прекрасно справлялся и сам. А вот с родным братом совладать оказался не в силах. И эта горькая правда в который раз скрипела на зубах. — Ещё раз! Ну, что вы как девчонки, а? Эйп и то лучше справится! Если вообразить форму его сосуда — это будет кувшин с треснувшим дном. Сколько бы в нём ни набралось гнева, злости, неприязни — вся она бесследно растворялась в земле, вытекая через всепрощающую любовь в самой его груди. Он не мог держать зла на семью. Априори. — А-а-а-а-а-а-а-а-а!!! Раф! Больно-больно-больно!!! Сдаюсь!!! Я сда-а-а-аюсь!!! — Что нужно сказать, Микки?! — Ты лучше меня во всём!!! — А ещё?.. — Ты лучше меня во всём, о Великий, непревзойденный, могучий сенсей!!! Но была в этом уравнении и другая переменная, опирающаяся на иной закон мироздания. Способная абсолютно на всё. Что угодно, но невозможное — её любимая категория. Вероятно, поэтому ей так нравится доводить Леонардо до белого каления. — Я жалок и недостоин учиться у такого несравненного мастера, как ты!!! — пропищал, молотя по матам свободной от захвата рукой, Микеланджело, согнутый «несравненным мастером» в букву зю — его зелёный от природы плечевой сустав приобрёл пугающую пергаментную бедность, а веснушки на распухших от слез щеках выцвели. — Ямэте! — звук, с которым треснувший кувшин переполнился. И старший из братьев возвысился демоном справедливого возмездия, сошедшим с написанной тушью картины, с катаной на изготовку. Синее море схлестнулось с изумрудным огнём и забурлило шипящим гейзером, окутав зал плотным туманом бешенства. — Растяжка, Лео! Или ты за добавкой? — когда смуглые, самые тёмные из них всех, мутантов, руки отпустили, «рыжий» захныкал и сдулся, как слетевший с колпачка насоса гелиевый шарик. Зареванные небесно-голубые очи были устремлены в далёкую высь, куда-то сквозь кирпич, бетон и асфальт. К свободе… Лео на них не смотрел. Его ледяная синь въелась в кислотную зелень и цедила лишь одно: «Ты облажался. Не усугубляй положение». Донателло, собравший себя по косточкам, дрожа, поднялся, опираясь на шест. И неспешно, походкой мастера Сплинтера в дурную погоду, проковылял к младшему братику. «Новый сенсей» недолго думал над стратегией тренировки, не утруждался разминкой или подвижными комплексами, разогревающими мышцы, нет… Зачем? «Лео — растяжка! Микки, Дон нападайте!» А дальше случилось то, что мастер ниндзютсу именовал «проигрышем», в то время как более прагматичный, не стесненный воинской гордостью учёный окрестил «избиением младенцев». Как бы бунтарь ни маялся с тяжёлого похмелья, а пыль из матов их панцирями выбивал только так! Ещё и палкой сверху «хрясь!», до хруста, чтобы Донни усомнился в своих знаниях черепашьей анатомии. И тянулся к спине почаще, проверить, не выбит ли у него позвонок из поясницы случаем? В перерывах «учитель» наведывался к своему третьему ученику проконтролировать исполнение идеального шпагата и иных элементов йоги из классического тренировочного комплекса. Каждый такой поход сопровождался уничижительными комментариями и последующей перебранкой, но судить наверняка Донни не брался. В голове у него стоял звон, и слух не мог служить достоверным источником информации. — Добавь! Хотя куда уж! Думаю, с разминкой я закончил, Рафи. Это было так неожиданно, что умник затормозил на полпути, опираясь на бо, и оглянулся в сторону старших. Увидеть своими глазами, не подвело ли его внутреннее ухо? Лидер никогда не использовал это обращение по отношению к темпераменту. Как? Отчего? Почему? Так сложилось. Его прохладный, мурчащий тембр легко изрекал: «Микки и Донни», но самое близкое в бою имя прокатывалось от середины гортани к кончику острого языка богатым на эмоции, тягучим: «Раф». Ласковое обращение авторства Микеланджело в устах мечника хлестнуло безболезненной, но унизительной пощечиной. Насмешкой. — Сенсей, — «алый», напротив, свою смешливость растерял, яростно прищурившись и стиснув саи до хруста кожаных рукояток. — Не заслужил, — так же коротко и грозно отозвался Леонардо и встретил натиск, от которого почти содрогнулись стены, впитав и рокочущий рык, и скрежет дамасской стали. «И почему же я знал, что этим закончится?», — покачал гудящей головой Дон и, неприятно хрустнув бедром (пришлось замереть на секунду в неловкой позе), склонился к пускающему слюни на подбородок мелкому осмотреть плечо. Как и ожидалось, то было в полном порядке и превосходно гнулось в любом направлении — безвольная конечность в пальцах доктора болталась варёной макарониной. — Микки?.. — Бз-бз-бз-з-з… — проследив за бессистемно блуждающим взглядом, гений обнаружил искомый объект «исследований» — блестящую муху из отряда Каллифорнидов, семейство двукрылых. — Донни, вот ты же умный. Скажи, что за дискриминация?! — с обреченностью умирающей примы простенал «рыжий» и для пущего эффекта дёрнул плененной дланью, едва не расквасив старшему синеющий после встречи с эфесом сая нос. — Микки, ты знаешь это слово? — молниеносно вскинутый посох поймал шальной сюрикен. — Ага, слышал по телеку. — Это, бля, бунт?! — Ты не мой сенсей! Ты не наш сенсей! — Это бунт. — Нельзя стать сенсеем только потому, что кто-то сказал, что ты им будешь! — Завались!!! И слушайся папочку! От последующего грохота голова в фиолетовой повязке вжалась в плечи, а стрельнувший мельком в ту сторону взор выхватил снесенный на пол стенд с глефой и боевыми копьями, из окружения которых, рыча и исходя белой пеной у рта, поднимался Рафаэль. Его зелёные очи заволокло защитной плёнкой, а мышцы опасно бугрились. Донателло рефлекторно сглотнул и почел за благо вернуться к беседе. Лео там… как-нибудь сам разберётся. Не в первый раз уже. — И в чём же ты видишь дискриминацию, Микки? — Понимаешь… это нечестно. Лео — лидер и может нам приказывать. Раф — тренер, — речь пришлось прервать, чтобы перекатом уклониться с траектории широкого броска, отправившего упомянутого лидера в полёт. Но тот, ловкий как кошка, оттолкнулся от дерева в центре и приземлился кувырком назад, выпрямившись в защитной стойке. Их драка из благородного сражения на клинках превратилась в рукопашный мордобой адской кухни, столь любимый Алым Дьяволом. Не то, чтобы это мешало «Сплинтеру Младшему» чесать языком и омрачать бунтарю всё веселье. — Люди решают, согласны они следовать за лидером или нет! Учитель зовется таковым, лишь выучив ученика — не раньше! — Ну, всё, деточка, доболтался. Ремня по полной и в угол без сладкого! Однако ж в их перепалках что-то было. Какая-то особенная, чисто своя волна, без которой Донни бы чувствовал себя неуютно. Стоило только вообразить, как братья бьются вот так же, под этой шелестящей сенью, в абсолютной тишине, нанося друг другу сокрушительные, сметающие капли пота с канатов мышц удары, как под панцирем всё покрывал иней. Лео прогнулся под просвистевшим хуком и, опираясь ладонью о землю, ударил голенью с такой силой, что от коры отлетели щепки там, где секунду назад мелькнула красная лента. И Донни почти возненавидел свой мозг, просчитывающий необходимую силу удара и сравнивающий крепость лобной доли черепа с прочностью тридцатилетнего дуба. — Так вот! Раф теперь сенсей и тоже может приказывает, ну а мы?! Мы-то чем хуже?! — вновь начал канючить Майк, растянувшись звездой. — Ничем, Микки, — давя тяжкий вздох, Дон трудом оторвался от схватки. — Это не вопрос власти. Это прежде всего обязанности, а уже потом привилегии. Я, как семейный врач, тоже наделён властью. Прописывать лекарства, назначать вам диеты и сажать на больничные, к примеру, — поясняя, перечислил он, загибая пальцы на правой руке, пока левой давил на синеющий фингал под апельсиновой маской. «Нет, надо всё же поднять этот вопрос с Лео. Нельзя же на тренировках калечиться больше, чем в схватка с футами! Раф слишком буквально понимает выражение «тяжело в учении — легко в бою!». — Нет… И ты, Донни… В самое сердце, бро, в самое сердце. Я один… — сокрушенно хныча, Микеланджело гусеничкой увильнул от настойчивого осмотра. — Ну-ну, Микки, это не так уж плохо… — схватив вертлявую лодыжку, Донателло подтащил его со скрипом панциря по полу обратно. Нужно закончить с рёбрами. Боязнь щекотки в этом вопросе не контраргумент. Завязавшуюся возню прервал наказ хорошо поставленного голоса: — Ну, всё! С меня хватит! Микки, Донни — по комнатам! Тренировка окончена! — С хрена ли, Лео?! — О, да, оке! Спасибо, Лео! — Да, хорошо, Лео, как скажешь! Почти синхронно, но с диаметрально разными эмоциями, вторили ему все трое. И юноша выдохнул, прислонившись спиной к шершавой древесине. Воспользоваться минутной передышкой и погреться под приветливым солнцем. — Куда вы пошли, мать вашу пробирку! — разорялся Раф. Но братьям было всё равно, как бы их разгневанный «сенсей» ни сотрясал воздух, а приказов лидера ему не перекричать. И эта мысль разлилась приятной, мятной прохладной по пересохшему горлу, искря кривой усмешкой на губах. «Не так уж это и легко, как кажется, да, Раф?» Свист летящего в лицо кулака и вопящие инстинкты должны были заставить распахнуть веки, увернуться, поднять блок, но всё, чего ему хотелось после этой бессонной ночи и столь же больного утра — это стоять под косыми лучами и тихо посапывать, стекая в блаженную дрему. Замах остановился перед самым носом, обдав порывом с привкусом металла и тепла. — Чтоб тебя! Да пошёл ты! Да пошли вы! Чтоб вас всех!!! — яростно пиная ни в чем не повинные корни, матерился бунтарь. Сплюнув в чувствах съехавшему по стволу тошнотно-невозмутимому братцу, темперамент развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл, впечатывая стопу всё громче с каждым шагом. Когда покинувший их в середине занятия мастер Сплинтер заглянул в двери полчаса спустя, то застал лишь двух своих сыновей. Медитирующего в позе лотоса Леонардо. И Рафаэля, срывающего дыхание и сбивающего костяшки в мясо, выбивая песок из лопнувшей боксёрской груши.