Опаленные души

Холодно. Здесь было очень холодно. Настолько холодно, что это приносило боль. Холод щипал ее кожу, заставлял тело неконтролируемо трястись, а зубы стучать в постоянном, сбивающем с толку ритме. Она не помнила, как давно находится в этом холодном, темном месте. Память стала странной и расплывчатой, а дни в тепле и солнечном свете отдалились и стали эфемерными, будто картинки в выцветшей книге сказок. – Милая, – хрипло донеслось сверху. – Прижмись крепче. Она послушно вжалась в объятья женщины и ощутила, как чужие дрожащие руки крепче обхватили ее тело. Она постаралась стать как можно меньше, чтобы ее ноги перестали касаться холодного каменного пола. Из ее рта вырывались облачка согретого ее телом пара… ей было жаль, что столь драгоценное тепло просто вырывалось из ее тела и бесследно растворялось в ледяном, неподвижном воздухе. Поэтому она повернула голову и стала дышать в грудь женщины. Ее ухо легло на холодную грудь, и она услышала медленный удар сердца. Она знала, что это мало поможет. Тело женщины перестало согревать еще пару дней назад, а из ее рта больше не вырывались клубы нагретого пара. Она была умной девочкой… так всегда говорил ее дядя. Она знала, что это значит. Она выдохнула очередную порцию теплого, согретого ее дыханием воздуха и не сказала, что от объятий женщины она мерзнет еще сильнее. Вдалеке послышался отдаленный шум шагов, и девочка ощутила, как медленное, неестественно медленное сердцебиение женщины слегка ускорилось. – Господа целители, – Медленно произнес подошедший к их холодной камере солдат. – Настало время работать на благо нашего народа. Руки женщины сжались вокруг ее тела, и она подняла глаза. На нее смотрела молодая светловолосая немка. Она знала, что еще секунду назад, ее лицо было совершенно пустым и невыразительным. Но сейчас, в этих глубоких синих глазах виднелся призрак усталых эмоций. Женщина растянула губы в мягкой, слегка неуверенной улыбке. – Все будет хорошо, милая. – хрипло сказала она. – Просто потерпи немного, и скоро мы вернемся обратно, – медленно произнесла женщина, вставая на ноги. Тело женщины немного покачнулось, и та слегка удивленно посмотрела вниз. После чего женщина как-то отстраненно потерла пальцы рук, будто пытаясь согреть онемевшие кончики, после чего протянула руку вперед и помогла ей встать.

***

Она смотрела на тело недавно умершего человека. Она находилась в большом, холодном зале, в одном из многих рядов таких же молодых светловолосых женщин, стоящих на коленях около таких же мертвых людей. Из ее рта вырывались клубы пара от медленного, но глубокого дыхания, согревающего ледяной воздух. Они сказали, что это нужно для сохранности тел. Они много чего говорили. Ничто из этого не было добрым. – Вперед! – кратко приказал суровый мужчина в серой военной форме. Она не знала, кто он или его звание. В первые дни она пыталась знать вещи. Она пыталась говорить с ними, объяснять им, что Последняя Граница жизни, это Смерть. Что ни один целитель не должен пытаться вернуть тех, кто ушел. Что в мире существовали запреты, которые никогда нельзя нарушать, как бы горько и тяжело тебе ни было. Что плата будет гораздо-гораздо больше того жалкого результата, что ты сможешь получить. Но ее никто не слушал. И если она не слушала их, то ей причиняли боль. Стоящий за ней мужчина медленно поднял стальную, обитую тканью дубинку и приготовился бить. Она, так же медленно, подняла свои трясущиеся руки и положила их на солнечное сплетение все еще теплого тела мужчины. Сначала у нее ничего не получалось… ты не мог просто пожелать, чтобы мертвец воскрес. Этому никто не учил, и уж тем более не тренировал. Но они сказали, что главное дать немного мотивации. Они сказали, что если ты по-настоящему захочешь, то все станет возможно. Ее учителя говорили по-другому. Они сказали, что дело не в желании или попытках, и не в тренировках или способностях. На самом деле, все было и проще, и сложнее одновременно. Ее учителя говорили, что дверью к падению служит отчаяние.

***

В ее клетке было холодно. Она помнила об этом… о том, как холод лизал ее кожу и обжигал словно языки пламени. Она помнила боль… но также помнила, что если ты мерзнешь слишком долго, то на место боли приходит онемение. И тогда… ты перестаешь чувствовать боль, и вместе с этим все остальное. И тогда на их место приходит пустота. Она медленно обхватила свое тело руками и попыталась вспомнить, почему она совершает это ненужное и бессмысленное движение. Это не помогало от холода. Все, что делало это движение, это вызывало странное, резкое ощущение в глубине ее тела. Оно было глубоким, тянущим и режущим. Она помнила, что раньше, кроме холода было что-то еще. И это было там, где теперь находилось это ощущение… она не знала, приятно это или нет. Но это не было пустотой, поэтому она обхватила себя руками сильнее и сосредоточилась на боли этом чувстве. Ей нужно потерпеть. И тогда… тогда руки обхватят ее и пустота уйдет что-то произойдет. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. Нужно потерпеть. – Добрый день, – внезапно донеслось сверху. Она резко открыла глаза и подняла голову. Над ней, возвышаясь за прутьями клетки стояла молодая светловолосая женщина с необычными черными глазами. Ее губы были растянуты в пустой, жизнерадостной улыбке, и за спиной стоял мрачный мужчина с еще более странными ярко-красными глазами. Она окинула пришедших долгим взглядом, после чего положила голову обратно на холодный, каменный пол. Они ее не интересовали. Ей придется еще немного потерпеть. – Мне сообщили, что вы проявили поразительную устойчивость, – вежливо сказала неизвестная. – Вы последний целитель в этом здании с сохраняющимися признаками жизнедеятельности. Это… необычно, – мягко произнесла она. Она продолжала молчать. Это было не важно. В этом мире остался только холод, рваное ощущение в груди, пустота и терпение. Это все, что осталось. – Ты помнишь, – внезапно сказала женщина. – Почему ты все еще здесь? Она продолжала лежать, обхватив себя руками. Отвечать на вопросы было пустой тратой времени. Все это было пустой тратой времени. В небольшом тюремном коридоре повисла долгая тишина. Она закрыла глаза и снова ощутила пробирающий до костей холод. Но если она снова ощутила его, значит перестала его ощущать? Потому что думала о неизвестной? Потому что что-то произошло? Ее так долго никуда не выводили… она так давно лежала здесь, что забыла о том, как что-то делать. – Я… – внезапно сказала она. От долгого молчания ее голос стал сухим и сыпучим как песок. – Я должна… потерпеть. Я должна… – она тяжело вздохнула ледяной, неподвижный воздух. – Я должна… быть здесь. Быть здесь когда… когда она вернется, – прохрипела она и закрыла глаза. В коридоре снова повисла долгая, тягучая как патока тишина. Наконец, спустя маленькую, растянутую вечность, стоящая напротив нарушила свою застывшую, мучительную неподвижность. – Но ведь он… – на этом слове женщина на секунду запнулась. – Она уже никогда не вернется, – тихо сказала неизвестная. Онемевшие от холода пальцы сжались на ее теле, и она слегка нахмурилась. Это резкое, грызущее чувство в груди стало сильнее. Это отличалось от ее обычного онемения, поэтому она… не была против. Весь этот разговор не имел смысла. Но она не возражала его продолжить. Пока это заставляло холод хоть немного уйти… она не против. – Я должна потерпеть, – просто сказала она. – Если я не буду терпеть… то… – тут она на секунду запнулась, мучительно подбирая слова. – Зачем ей… возвращаться? – хрипло спросила она, сама не до конца понимая смысла произнесенных вслух слов. Стоящая напротив ничего не ответила. Она просто продолжала стоять и улыбаться пустой, ничего не выражающей улыбкой… ее глаза были странно затуманены, будто она смотрела в какое-то далекое и давным-давно потерянное место.

***

Ей было холодно. Ей всегда было холодно, но с тех пор как Хозяйка забрала ее, думать стало гораздо проще. Ей больше не требовалось постоянно держать себя на краю, сражаясь за каждый кусок чего-то, что она перестала понимать. Теперь Хозяйка удерживала это у себя. Теперь Хозяйка была нитью, связывающей ее с терпением. Холод никуда не ушел и онемение продолжало наполнять ее тело как загустевшая от холода вода, но то ощущение… это грызущее, рвущее, мучительное ощущение стало гораздо четче. Это было хорошо. Это помогало ей. Это придавало ей смысл. Это давало ей причину двигаться, даже когда она не понимала куда она движется и зачем. Что-то делать было лучше, чем лежать и ощущать подступающий к пальцам холод. Выполнять приказы было проще, чем не делать вообще ничего. В конце-концов Хозяйка ничего ей не приказывала. Поэтому она выполняла приказы тех, кто был готов дать ей занятие. Она должна была терпеть, а для этого, она должна быть здесь. И чтобы быть здесь, она должна быть полезной. Поэтому она будет.

***

Она смотрела глазами пустого целителя, которая была связана с ее ядром. Это тело располагалось на краю городской крыши и в данный момент пристально смотрело на давно мертвый город внизу. Впрочем, с недавних пор город был не таким уж и мертвым. Она видела молодую, светловолосую девочку, идущую за невысокой, но уверенной фигурой. Она видела, как маленькая девочка запнулась и чуть не упала, но была быстро поймана резко повернувшейся женщиной. Она смотрела, как эта женщина обеспокоенно осмотрела покрасневшую девочку, после чего улыбнулась неуверенной, но очень мягкой улыбкой. – Ты в порядке, милая? – тихо спросила женщина. – Да… извини, мама, – смущенно пробубнила девочка, поправляя платье. Рвущее, осушающее чувство внутри нее стало сильнее. – Потерпи немного, – мягко попросила женщина. В ее глазах светилось беспокойство, но она старалась говорить ровно и невозмутимо – Мы скоро вернемся… – тут женщина слегка запнулась, и в глубине ее глаз мелькнула тяжелая, полная усталых эмоций искра, – Я знаю, что это нелегко для тебя, но ты… ты молодец милая. Я очень сильно тобой горжусь, – мягко сказала женщина, после чего… вытянула вперед руки и крепко обняла девочку. Все тело пустой целительницы резко вздрогнуло. Ее внутренности будто обожгло, и она мгновенно поняла. Я хочу. Это то, что я хочу. Я терпела. Было больно. Я терпела. Я оставалась здесь. Я терпела. Я должна получить это. Я терпела. Почему ты смотришь на нее? Нет, это мое. Я заслужила это. Я хочу. Я терпела так долго. Я хочу. Я была здесь для тебя. Я хочу. Это приятно, хотеть. Я хочу. Я была послушной. Я хочу. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Обними меня. Мама.

***

Здесь было холодно. Она не знала, где находится это самое здесь и как долго она там была. Все, что она могла ощутить, это пустой, леденящий холод, пронизывающий саму ее суть и голодную, огромную воронку бесконечной, затягивающей в себя пустоты, пульсирующую рядом с ней. В этом месте не было ничего… потому что в нем ничто не могло существовать долго. Это место бесконечно отнимало и поглощало, пожирало и безуспешно пыталось наполниться, оставляя только леденящий холод и пустоту. Ее суть содрогнулась от острых лезвий пожирающего ее холода. Это было больно. Это было холодно. Это было так пусто, что через некоторое время ты начинал радоваться боли и холоду, потому что это было что-то. У тебя ничего не было, поэтому ты хранил даже то, что причиняло мучительную, ноющую боль. Это было странно. Ей казалось, что пустота, боль и холод были тремя разными сущностями, постоянно противостоящими друг другу. Она знала, что боль, это Хозяйка. Она ощущала, что холод, это Он, тот кто был далеко. Она знала, что пустота, это Враг, бесконечно жаждущая бездна. Холод наполнял пустоту, позволяя откупиться от пожирающей воронки и продолжать существовать, а боль придавала существованию смысл и цель. Это место было холодным, пустым адом, но холод стал благом, а боль была желанной. Тогда, было ли это место адом? Она не могла понять. У нее не было достаточно времени, чтобы узнать. Она ощущала, как нити, которые привязывали ее к этому месту, начали медленно, но неумолимо рваться. Она ощущала, как холод вцепился в нее своими лезвиями режущего саму ее суть льда, а боль обострилась и усилилась, почти наполняя бесконечно жаждущую пустоту. Она знала, что не пробудет здесь слишком долго. Она встретила это знание с ошеломляющим облегчением. А потом, она умерла.

***

Ее щека лежала на чем-то мягком и ощутимо пахнущем пылью. Это была первая мысль Анны Блуфайер. Второй мыслью Анны Блуфайер было очень тонкое наблюдение о том, что какой-то ненормальный садист взял ржавую, тупую пилу и в данный конкретный момент очень сосредоточенно и с полной отдачей делу распиливал голову Анны на две ровные и очень страдающие половины. Третьей мыслью Анны было бесконечное сожаление о том прискорбном факте, что она все еще жива. Женщина нахмурилась и протяжно хрипло застонала, пытаясь выразить весь спектр испытываемых ей невыразимых мучений. И тут же болезненно четко осознала, что сделала это очень и очень зря, так как ее лицевые мышцы охватила кара в виде краткого, но болезненного спазма. В голове женщины мелькнул призрак очень неприятного воспоминания. Она мгновенно выдохнула и немедленно расслабила тело, пережидая возможный каскад повторных спазмов. К счастью, тело вело себя более-менее послушно и более попыток спазмироваться не предпринимало. Анна медленно и аккуратно вздохнула, постаралась не поморщиться от разрывающей ее череп головной боли и титаническим усилием воли попыталась думать. Итак, почему женщина лежит на неизвестном пыльном ковре и страдает от второй самой мучительной головной боли в ее жизни? Анна сосредоточилась и попыталась восстановить примерную канву событий. Она и дети шли по лесу к месту сбора. Они дошли до места и встретили человека Черной Ведьмы, а потом… Немка! Анна резко открыла глаза и подорвалась с места. Ее тело мгновенно отомстило мучительным, долгим спазмом, из-за которого Анна повалилась обратно на ковер, подняв своим телом облачко мелкой пыли, после чего начала некрасиво биться в судорогах, усиливая облачко до полноценной пылевой взвеси и задевая валяющиеся на этом самом ковре твердые, круглые металлические предметы. – Кхрмхгрррр! – уже более четко выразила свои эмоции Анна, одной силой воли заставляя свое тело расслабиться. А потом попыталась лихорадочно обдумать свою ситуацию. Немка поняла, что Анна ее обманула, и теперь держит женщину в какой-то камере? Но почему ее тело в таком состоянии? Эта тварь решила немного ее попытать? Нет, это не имеет смысла. Карлин не производила впечатление человека, тратящего энергию на бессмысленные вещи. Гораздо эффективней было бы ее заковать, чем вызывать судороги. Если только состояние Анны не вызвано неудачной одержимостью? Проклятье! Если немка будет пытать Анну, чтобы захватить ее тело… В голове женщины мелькнули мутные, покрытые коркой режущего холода образы, что она уловила в краткий миг одержимости… Если это была Карлин, то… это существо пойдет на все, чтобы получить Анну. Ей нужно хотя бы попытаться убраться из… куда бы немка ее не засунула. Анна глубоко и размеренно втянула носом воздух, после чего медленно выдохнула. Снова глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Благодаря этому нехитрому дыхательному упражнению, тело женщины немного расслабилось и перестало так мучительно болеть. Блуфайер медленно открыла слезящиеся глаза и заморгала, чтобы хотя бы попытаться осмотреть свое окружение. Взгляду женщины предстала ее же рука, крепко сжимающая корпус старинных, золотистых часов. Анна медленно моргнула и… уставилась. Это… определенно ее рука. И, несомненно, ее пальцы, сжимающие холодный металл часов. Не считая странности того, что у заключенной где-то Анны в руках покоились незнакомые часы, это зрелище было вполне естественным и ожидаемым… но что-то было явно не так. Что-то было настолько не так, что сердце Анны начало постепенно биться все быстрее, а желудок стремительно наливался свинцом. Анна глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Стрелка часов размеренно шла вперед, отбивая тихий, размеренный ритм. Тик-так… тик-так…тик-так… На пальцах Анны виднелись черные, въевшиеся в кожу крупинки. Она знала, что эти темные пятна не уйдут, даже если ты будешь тереть руки до кровавых корок. Тик-так… тик-так… тик-так… Часы показывали ровно одиннадцать часов утра. Секундная стрелка закончила очередной круг, и минутная стрелка сдвинулась немного вперед. Тик-так… тик-так… тик-так… Анна Блуфайер лежала на полу и смотрела на несмываемые следы Ист Энда, навсегда въевшиеся в ее кожу. Следы, которых никогда не было у Этель Блуфайер. Тик-так… тик-так… тик-так… Ты здесь. Анна медленно моргнула и сделала медленный вздох. Она знала этот голос. Да, он сильно изменился – в нем появилась легкая хрипотца и тембр стал более глубоким и размеренным, но Анна знала его. Главное, сделать все правильно. И тогда, все можно исправить. Пальцы Анны сжались на корпусе часов, а взгляд невольно направился вверх. Она лежала в окружении бесчисленного количества часов. Некоторые из них размеренно тикали, наполняя комнату ровным, размеренным шумом, некоторые давным-давно остановились, а другие вообще никогда не начинали работать. И посреди этой заполненной бесчисленными часами комнаты стоял большой рабочий стол. На нем лежала странная женщина. Ее возраст было почти невозможно определить. Одна рука женщины выглядела как у старухи – в морщинах, с тонкой, пергаментной кожей и покрытая старческими пятнами. Вторая же могла покрасоваться молодым розовым цветом и здоровыми ногтями. Часть волос женщины была седой, другая, скрытая под серой массой, еще сохраняла светлый, пшеничного цвета пигмент, а лицо было полностью закрыто волосами. Ты здесь. Анна притянула руку к своему телу и тяжело оперлась о пыльный, заваленный часами пол. Ее тело отчаянно тряслось, но это было гораздо менее мучительно, чем в первый раз. Ее все еще трясло, но судороги почти прекратились. Возможно, потому, что это было ее настоящее тело. Я знаю тебя. Я копила силы, чтобы все исправить, и теперь ты здесь. Создательница приказала мне остановиться, но потом пришла «Алисия», и разрешила мне продолжить. Отчаянно трясущаяся рука Анны оперлась о столешницу, и женщина смогла подняться на своих слабых, шатких ногах. Я знаю тебя. Я видела твои следы в ней. Ты создательница «Алисии». Ты ее основа. Ты можешь починить ее. Исправить то, что не смогла даже Создательница. Анна застыла, пристально глядя на тело, лежащее на столе. Ее рука продолжала крепко сжимать холодные, размеренно тикающие металлические часы. Ты здесь. Ты здесь, и теперь все будет хорошо. Я все исправила. Я вернула тебя. Теперь ты починишь всех, и Создательница не будет сердиться на то, что мы сломаны. Рука Анны нерешительно потянулась к седым волосам, закрывающим лицо неизвестной ей женщины. Когда пальцы Блуфайер дотронулись до жесткой, грубой от неухоженности пряди, тело женщины застыло, не решаясь двигаться дальше. Я сделала все правильно. Я не сломана. Я не ошибка. Это «Алисия» ошиблась. Наконец, пальцы Анны продолжили свой путь. Ее покрытые въевшейся сажей руки аккуратно отодвинули прядь сальных волос, открывая скрытое за ними лицо. Анна смотрела на молодую, красивую, не обезображенную возрастом женщину. В углах ее глаз виднелись легкие морщинки, возникающие из-за сложной, полной напряжения жизни, а резкие складки в углах рта показывали, что их владелец редко улыбался. Но именно в этот самый момент на ее лице не было ни напряжения, ни сурово сжатого рта. Ее лоб был разглажен, а брови расслаблены. Лицо лежащей на столе мертвой женщины было полно покоя. На лице Присциллы Блутайм выделялась спокойная, полная удовлетворения мягкая улыбка. Я справилась.