на ловца и зверь бежит

ох, встану, выйду, хлопну дверью я — тишина вокруг села — опадают звёзды перьями на следы когтистых лап.

мельница — оборотень.

уже вторую весну чимин встречает в стае. казалось, что только недавно для него лес был чем-то запретным и неизведанным, а теперь он каждое деревце, каждый пенек в их лесочке знает. с закрытыми глазами тропинку ведущую к дому найдет, да что там тропинку, вы его в любой уголок чащи спрячьте и глаза завяжите, так он по одному лишь шепоту ветра и зову сердца домой вернется. его даже старые аджосси в шутку волчонком звать стали, потому что он все устои волчьи как молитву выучил, по запаху каждого члена стаи различает, даже на охоте пару раз был. он разве что обращаться не может, да ему и не надо, ведьма все-таки. весной в лесу хорошо. прохладно ещё, и снег кое-где лежит, но солнышко уже пригревает, первым теплом одаривает. и стая оживает, как после сна долгого. все вокруг бегают, как муравьишки, что-то делают на благо стаи и семей своих. альфы больше тяжелым трудом занимаются. кто-то крыши за зиму прохудившиеся латает, кто-то дворы от веток и старой травы убирает, а кто-то даже избы новые строит. пока омеги по хозяйству хлопочут: то красят что-то, то погреба расчищают, некоторые даже альфам помогают. а детишки в это время носятся по территории, галдят, тявкают, да так звонко, что порой птицы с деревьев в разные стороны разлетаются. все весну чувствуют, все весне радуются. ведьмочка сидит на своём крыльце, да настой травяной пьет, пока в котле зелье для сокджина настаивается. еще семь минут, и отнести ему нужно обязательно, а то джин со спиной в последнее время мучается. все шутит, что это старость, но пак-то знает, что это всё последствия тяжёлых родов. нравится чимину ким, да и немудрено это. во-первых, он старший брат намджуна, считай и ему теперь тоже, а во-вторых, ну не возможно не любить этого хёна. он всех вокруг к себе располагает, ещё и красивый до ужаса, словно он не волчица, а нимфа лесная. правда, намджун говорит, что чимин в тысячу раз красивее, а ведьма с этого только смеется, но сердечко радуется, зная, что для его мужчины он самый-самый. в обед в избу намджун возвращается, весь потный, разрумяненный от работы на улице и уставший жутко. он как раз помогал вожаку сарай перестраивать и как ушёл с утра, так и не появлялся ещё в поле видимости своей ведьмы. а чимин как раз корчагу с тушеным мясом на стол ставит, крынку молока парного, да миску с овощным рагу. — чувствовал, что я иду? — оборотень со спины любимого обнимает, в светлую макушку целуя. — чувствовал, конечно, — ведьма в кольце родных рук разворачивается, ответным поцелуем в щеку награждая, — умывайся и садись за стол, я только хлеб из печи достану, и можем обедать. волк кивает и идёт к умывальнику, чтобы грязь и пот с себя смыть, вместе с усталостью. живот у него бурчит от ароматов, что по дому витают, и слюна во рту скапливается. чимин у него готовит просто потрясающе, так и не скажешь, что мальчишка молоденький совсем. у них молодые омеги в этом возрасте только учатся хозяйство вести, напару с альфами, потому что волки в двадцать лет ещё щенки считай, только от материных юбок отрываются. а ведьмочка его вон какой молодец, все знает, все умеет, ещё и красивый какой! попробуй второго такого найти - весь свет обойдешь, а не сыщешь. — ну ты чего, волчище? — пак вторую кружку отвара допивает, с ломтем ещё горячего хлеба в прикуску, — ты хоть жевать не забывай, а то витаешь где-то в облаках, — посмеивается, — о чем задумался, сердце мое? — о тебе и задумался, ведьмочка, — нам улыбку за кружкой молока прячет, — все думаю, какой ты у меня прекрасный. луна меня любит, раз такое счастье в супруги послала. — ой, не преувеличивай, — чимин посмеивается, но румянец на щеках скрыть не может, — мы ведь даже не супруги ещё. — так дело за малым, вот стукнет тебе летом двадцать один, мы и поженимся, по всем канонам волчьим. тогда ты весь, от макушки до пят, моим будешь, как и я твоим. — да я же и так весь твой, а ты мой, что по канонам, что без. куда же мы друг без друга? — и то верно, — намджун сыто облизывается, откидываясь на спинку стула, — а ты чего не ел? — смотрит подозрительно. а ведь правда, ведьмочка его за весь обед кроме травы своей в стакане, да краюшки хлеба и не съел ничего, — хоть бы молока свежего выпил. — так я же у сокджина с юнги был, — ведьма улыбается так, что глаза в щелочки превращаются, — еле из-за стола встал. джин, кстати, тебе пирожков с грибами и картошкой передал. я на печь положил, чтобы теплые были. хочешь? — вот оно что, — оборотень в ответной улыбке расплывается. он брата любит очень, и тот факт, что два главных человека в его жизни общий язык нашли, вводит его в состояние, близкое с эйфорией, — хочу, конечно! а ты чего там за траву все пьешь, заболел? — волк резко серьёзным становится, к младшему принюхиваясь. — нет, что ты, — чимин ставит блюдо с пирожками на стол, а сам садится рядом с альфой, прижимаясь к теплому боку, — весна же, джун~и, организму витамины после зимы нужны. вообще-то, я бы и тебе настой сварить мог. — вот ещё, я только травы не пил, — джун ведьму к себе ближе прижимает, откусывая добрую часть ещё тёплой сдобы, — мне твоя любовь лучше любых витаминов помогает, так что не придумывай. если тебе нужно, то пей, конечно, только кушать не забывай, вон, щеки уже пропали! — хорошо, — пак смеется и тянется за очередным поцелуем. ну как этому волку отказать? если сказал щечки вернуть - значит, придется наедать. … намджун сидит в кустах и наблюдает, как его суженый играет с маленькой нани, дочкой сокджина. волк испытывает острое чувство дежавю, потому что пару лет назад он точно так же подглядывал за своей, тогда ещё будущей, парой. оборотень смотрит, как маленькая альфочка прыгает в раскрытые объятия ведьмы и звонко хохочет, когда тот подхватывает её на руки и начинает кружить. они бегают по залитому солнцем полю и ловят маленьких бабочек, тут же аккуратно сажая их на цветы, чтобы не повредить хрупкие крылышки. неожиданно издалека слышится голос старшего кима, и маленькая волчица резко срывается с места, убегая в сторону стоящего на опушке родителя. — волчище, хватит прятаться, выходи, — чимин усаживается на траву, подставляя лицо солнечным лучам. — ничего я не прятался, — бурчит волк, садясь аккурат за спиной младшего, и обнимает, крепко прижимая к себе, — просто засмотрелся… — в прошлый раз ты тоже засмотрелся, — ведьма откидывает голову на крепкое плечо и прикрывает глаза, наслаждаясь моментом. намджун ничего не отвечает, лишь прижимается щекой к чужому виску и тоже растворяется в моменте. на улице конец мая, природа вокруг цветёт и пахнет, а в руках оборотня вся его личная вселенная заключена, что круглый год ему в сердце эту весну дарит. они молчат, думая каждый о своём, и прислушиваются к шепоту ветра и стрекоту кузнечиков вокруг них. — ведьмочка? — м? — ты очень хорошо ладишь с детьми, знаешь? — угу. — они тебя любят… — намджун, нет! не раньше, чем через три года, помнишь? — помню… — нам тяжело вздыхает, но давить не хочет, нехорошо это. но клянчить-то ему никто не запрещал. … — минни, ну пожалуйста! — намджун, нет! я сказал, что не буду сейчас беременеть! — ну до чего упрямый, — ким тянет уползающего от него чимина за ногу и снова подминает под себя, — я же не прошу прямо сейчас, — волк стягивает с младшего штаны, щипнув за мягкую половинку, — ну давай через годик, а? ведьма пищит и снова пытается уползти из-под этой груды мышц. — нет! никакого годика, — пак брыкается, хватаясь за спинку кровати. — ну ведьмочка… — сейчас довыпендриваешься и сам рожать будешь! хоть через годик, хоть через два! — намджун столбенеет, а чимин, пользуясь замешательством старшего, делает рывок, кубарем скатываясь на пол, — то-то же! — ведьма встает и, гордо вскинув голову, выходит из спальни, сверкая розовой попой. … — ну вот зачем ты к бабуле моей ходил, горе луковое?! — чимин кружит вокруг своего волка, раздумывая, что ему делать с этим и пытаясь не заржать. — надо было, — бурчит оборотень, а волк внутри него воет от обиды и стыда. — надо было?! это что же такое тебе понадобилось от старой ведьмы, что она тебя такими прелестями наградила, позволь спросить? — ведьмочка, ну не начинай, просто помоги мне, — намджун почти хнычет. так его ещё никто не унижал. хотя, сейчас-то он понимает, что сам, дурак, виноват, но попытаться стоило. — а вот не буду, пока не расскажешь, чем перед бабулей моей провинился, — ведьма скрещивает руки на груди, глядя на своего мужа в упор. — я хотел… — чего? — хотел спросить у неё про обряд на беременность. — ким намджун, ты совсем озверел?! — ну что, ну я же просто спросил… минни, миленький, убери это, меня же вся стая засмеет. это — это пушистый хвост и два огромных кошачьих уха на макушке. ведьма как услышала, зачем оборотень к ней пожаловал, так сразу за сердце схватилась, потом за хворостину, а следом уже заклинанием пульнула. да где это видано, чтобы ведьма рожала в двадцать лет? она, вон, дочь свою родила в сто два! а дочь внучкá ей подарила в пятьдесят шесть. и то, бабка долго дочериного муженька по стране гоняла, норовясь голову оторвать. а тут на тебе, в двадцать один - вынь да положь. о времена! о нравы! и вот что вы чимину прикажете делать с этим упрямым волчарой? деток ему подавай... сами же ещё недавно детьми были, намджуну ещё сорока нет, считай, только во взрослую жизнь вступил. ну куда им дети, только ведь поженились в прошлом месяце. сейчас заготовки на зиму делать, травы собирать, дом утеплять. а волчище просит. он даже по ночам иногда ведьму со спины обнимает и во сне его животик мягкий наглаживает. а чимин, между прочим, не железный! ладно, продержится, сколько сможет. благо, что травы нужные для обряда и удачной беременности он ещё весной пить начал. ну да, а что? мало ли, волк его уболтает...