Сюрприз в вечерней пробке.
8 июня 2021 г., 14:37
Вы читали книгу «Секрет»? Если нет, то поясню коротко: она говорит о том, что наша жизнь полностью зависит только от нашего мышления, от наших желаний, от того, как мы видим окружающую нас действительность. И всё, что происходит с нами, мы притягиваем к себе сами…
Уверен, что я не притягивал эту вечернюю вялотекущую пробку, — но раз она случилась со мной, то это для чего-то нужно. Может быть, чтобы поймать по радио старую песню, которую я обожал ещё будучи школьником, и насладиться приступом приятной ностальгии? А может быть, чтобы с удивлением для себя обнаружить, что остывший в стаканчике кофе нравится мне как будто немного больше, чем горячий? А может быть, чтобы ощутить собственную значимость в тот момент, когда стоит лишь мигнуть поворотником, как все машины немедленно притормаживают, чтобы пропустить меня вперёд? А я ведь не успел даже мигалку включить. Впрочем, она оказывается мне не нужна. Потому что путь из крайней правой полосы лежит по обочине, а она внезапно уже занята. Я с искренним любопытством наблюдаю за тем, как допотопная девятка самого известного вишнёвого цвета еле катится аккурат посередине сплошной линии разметки. Жду. Рано или поздно водитель должен посмотреть в зеркало заднего вида, а я хочу дождаться возможности увидеть, как он потом начнёт дёргаться. Маленькие радости маленького человека. Только машина всё катится и катится, начинает странно вилять из стороны в сторону и, прежде чем я успеваю предупредительно «крякнуть» мигалкой, окончательно уходит вбок и со всей дури врезается в железное ограждение отбойника. Из моей памяти просто выпадает тот отрезок времени, в течение которого я паркуюсь рядом, отстёгиваю ремень безопасности и выхожу из своей машины. Кажется, все эти действия занимают секунд десять, не больше, и вот мои пальцы уже дёргают ручку на водительской двери, — к счастью, оказавшейся не запертой изнутри, — а взгляд с опаской наблюдает за повалившим из-под капота дымком. Не знаю, за счёт какого именно волшебства этот шедевр российского автопрома до сих пор работал, но оно, кажется, закончилось. Однако самое интересное меня ждёт внутри. Первым в мысли врывается поток мата, когда за рулём мне мерещится щуплый подросток. Подросток — это угон. Угон — это чёртова кипа бумажек. А ещё подросток — это чёртова куча головной боли с социальными органами или, того хуже, сердобольными мамашами, которые будут орать, что их солнышко тут ни при чём и его подставили. Будто подкинуть под тощую избалованную попку сиденье угнанной машины так же просто, как сунуть в карман пакетик с наркотиками. Но неведомая зверушка, крепко сжимающая руль двумя руками, вскидывает голову вверх и оказывается обычной девушкой. Я не знаток, но, вроде бы, вполне совершеннолетней — что уже неплохо. Глаза у неё огромные и круглые, прямо как в «Огниве», и смотрят на меня с таким откровенным ужасом, что возникает желание пощупать голову: может быть, у меня там рога вылезли, а я и не в курсе? Как у чёрта — за то, что влупил вчера штраф за переход дороги в неположенном месте отчаянной бабульке, пытавшейся преодолеть шесть полос с божьей помощью. Главное, чтобы не ветвистые, как у оленя, — пока я продолжаю питать надежды, что моя бывшая невеста всё же вернётся в статус невесты настоящей. Но всё оказывается вполне прозаичней. У меня там фуражка. — Что-то болит? Голова кружится? — от моих вопросов глаза непонятного чуда становятся будто бы ещё больше, хотя больше уже некуда. Она мотает головой, что-то тихо пищит, но за гудком проезжающего мимо автомобиля расслышать слова мне не удаётся. — Берите документы и ко мне в машину, будем составлять протокол. Движения у неё нервные и дёрганые, хотя координация очевидно слишком хорошая для алкогольного опьянения. А я не сдвигаюсь с места и наблюдаю за ней очень пристально, хотя знаю, как это обычно действует людям на нервы. Да что там, людям действует на нервы всё, начиная от трёх букв (Д, П и С) на моей патрульной машине, заканчивая очень милыми, — на мой взгляд, — контрастными полосками на жезле. Прежде чем вылезти из машины, она снимает кепку, под которой оказываются светлые волосы чуть ниже плеч, — так-то, конечно, её с подростком уже не перепутаешь. И тащит с собой и сумку, и целый ворох бумаг, вынутых из бардачка, среди которых я успеваю заметить книжку, очень похожую на инструкцию по эксплуатации автомобиля. Хочется прикрыть глаза рукой и рассмеяться, но по воинственному виду чуда, сменившему первичный страх, сразу понятно — обидится. А иметь дело с обиженными девушками это та ещё пытка, уж я-то знаю. Дабы не подвергать себя необходимости и дальше давиться смехом или называть СТС «розовой карточкой», все необходимые документы я вынимаю из её рук сам. Пробегаюсь по ним глазами, потом бросаю быстрый взгляд на номера стоящей впереди девятки и на сердце немного теплеет. — Значит, вы к нам в гости из Рязани? — интересуюсь, несколько раз перечитывая и сопоставляя информацию в паспорте и на правах. — Лада Борисовна? Видимо, удивление в голосе мне скрыть всё же не удаётся, и она сразу скрещивает руки на груди и задирает нос повыше. Нет, имя-то красивое. Просто ассоциации с ним забавные — и, судя по её резкой реакции, я совсем не первый, кому хочется на этот счёт пошутить. — Да, из Рязани. — И как там, в Рязани? — хмыкаю, с интересом изучая разворот с пропиской. — А вы съездите и посмотрите! — огрызается она, но, стоит мне отложить документы в сторону и повернуться прямо к ней, как начинает нервно ёрзать на месте и обеими руками прижимает к себе тряпичную разноцветную сумку. — Пили? — Что?! — её глаза снова округляются до двух блюдец, и я нахожу чертовски забавным то, как быстро она начинает хлопать ресницами. Кажется, ощущаю даже пролетающий по салону лёгкий ветерок. — Алкоголь употребляли? — Нет! Я вообще не пью. Мне нельзя. Мой взгляд рефлекторно упирается в район её живота, как назло прикрытого сумкой. Вот только этого мне ещё не хватало! — Не в том смысле, — вспыхивает она, зачем-то отодвигаясь от меня подальше. — Я певица, а алкоголь вреден для голоса. — Певица? — Певица! В моей голове сразу возникают образы Аллы Пугачёвой и Мадонны, но ни на одну из них вот это лупоглазое растрёпанное нечто не походит. Певица, блин. Ну хорошо хоть не актриса — этих в Москве уже перебор. — Ну спойте тогда что-нибудь. — Вы издеваетесь? — Нет, пытаюсь понять, точно ли вы трезвы. Тесты для продувки закончились, — пожимаю плечами, снимаю фуражку и кладу на торпеду, аккурат поверх её документов, что явно не остаётся незамеченным. — Наркотики употребляете? — Нет! Говорю же вам, я ничего… ничего такого! — от злости и досады она начинает кусать губу, наверняка считая меня настоящим исчадием ада. Я же поглядываю на часы, стараясь оттянуть последние одиннадцать минут до конца своего официального рабочего дня, чтобы потом с почти спокойной совестью выпустить эту рыбку на волю. — Так что, не споёте? — А вы меня отпустите? — Сейчас только оформим протокол по случившемуся ДТП, — в подтверждение своих слов я достаю с заднего сиденья папку, где сверху лежат обычные клетчатые листы из тетради, на которых мы с Василичем последний раз играли в морской бой, чтобы скоротать время на посту. Переворачиваю верхний лист и старательно, почти каллиграфическим почерком вывожу сверху слово «Протокол». Она хватает ртом воздух, — чёрт, это так забавно, что мне огромных усилий стоит не рассмеяться в голос, — но вместо жалобной просьбы ничего не заполнять чудик восклицает возмущённо: — Но я въехала в отбойник! Пострадала только моя машина, и претензий я не имею. — А он к вам, может быть, имеет, — заявляю с каменным лицом, выводя ручкой какой-то бессвязный набор слов. — Кто? — Отбойник. Государственная собственность, между прочим. — Отдайте мои документы! — решительно требует она и даже вытягивает руку ладонью вверх, отчего плетёные из разноцветных ниток браслеты на её запястье сбиваются в одну кучу. Такая наглость меня и обескураживает, и злит, и веселит. Наверное, сиди рядом со мной девушка на машине стоимостью с квартиру, и я бы сразу отправил её восвояси с пропущенными мимо ушей напутствиями не нарушать больше правила дорожного движения. Но с этой хочется бороться до последнего, чтобы получить хотя бы моральную компенсацию за свою тщательно скрываемую доброту. — Не объясните, почему вы ехали по обочине и врезались в ограждение? Она резко отдёргивает ладонь, — будто следом за вполне логичным вопросом я мог бы вцепиться в неё зубами, — и начинает нервно поправлять волосы, отводя взгляд в сторону. — Я… плохо себя почувствовала. — Вы болеете? — Нет. Наверное, голову напекло. Я аж хрюкаю от смеха и тут же удостаиваюсь возмущённо-укоризненного взгляда. Нет, в столице действительно вот уже дня три как перестали лить дожди, но выглянувшее из-за туч солнце настолько тусклое и унылое, что язык не повернулся бы сказать, что оно светило, — скорее, неубедительно подсвечивало. — Врать вы не умеете, — заключаю с разочарованным выдохом, — и водить машину, видимо, тоже. — Всё я умею! Случайно заснула, — раздосадованно отзывается она, и меня так и подмывает с ехидной ухмылочкой признаться, что я понял это с самого начала. Сколько таких спящих красавиц и красавцев мне встречается в ночные дежурства, не сосчитать. — В Москве давно? — Три дня. — С какой целью приехали в столицу? — А вам какая разница? — Противодействие распространению проституции и наркоторговли, — отчеканиваю, не задумываясь, и, прежде чем она успевает разразиться гневной тирадой, для которой уже набирает полную грудь воздуха, задаю следующий вопрос: — Запрещённые, наркотические вещества перевозите? Я снова смотрю на неё в упор с выработанным профессией убийственно-серьёзным взглядом, а потому могу воочию наблюдать, как медленно сдувается в ней пузырик злости. Кажется, под конец даже слышно тихое «пуньк», одновременно с которым она прикрывает глаза на пару секунд. Интересно было бы услышать, какими красочными эпитетами она сейчас мысленно меня награждает. — Нет, ничего не перевожу. — Вы замешкались. Я вынужден буду провести досмотр вашей машины. Не то чтобы меня так подстёгивало внезапно слишком убедительное спокойствие её голоса, но досмотр я бы провёл в любом случае, — оставалось только найти наиболее нелепое обоснование для него, чтобы разозлить это чудо ещё больше. И настроение сразу такое хорошее становится. Лучше бы всегда так, а то на остановленную вчера девушку с подаренными правами мне пришлось перевести целую упаковку бумажных салфеток и ещё тысячу нервных клеток — на подъехавшего спасать её спонсора. Внутри машины оказывается примерно то, что я предполагал: на заднем сиденье маленькая подушка и флисовый плед, в багажнике — два чемодана, забитая под завязку спортивная сумка и какие-то пакеты, копаться в которых я не собираюсь. Лада стоит рядом с Ладой (не могу сдержать улыбку, мысленно проговаривая этот глупый каламбур), старательно изображает расслабленное спокойствие, но выходит у неё так себе: приходится ёжиться из-за поднявшегося к вечеру ветра, да и взгляд растерянный, мечется от меня к смятому от удара капоту. — У меня нет денег, — внезапно сообщает она, впервые придвигаясь на шаг ближе ко мне, а не пытаясь держаться как можно дальше. — Сочувствую, — бросаю ей через плечо, а потом разворачиваюсь и хмурюсь. — Подождите, или вы хотели попросить в долг? — Вы всегда так разговариваете? — Как «так»? — Вы надо мной издеваетесь! — Нет. — Насмехаетесь! — Нет. — Ой, идите к чёрту! — взрывается она и бросается к водительской двери, но так же резко останавливается и приказным тоном снова обращается ко мне: — Отдайте мои документы. — Только после того, как я заполню протокол. — Так заполняйте! — Вы будете ждать здесь? — моя бровь взлетает вверх сама собой, а язык так и чешется посоветовать ей хотя бы набросить на себя что-нибудь сверху. Невозможно же спокойно наблюдать за этим дрожащим от холода чудиком в одной тоненькой кофточке. — А вы боитесь, что я без документов от вас уеду? — Да куда же вы на неработающей машине уедете, — как и следовало ожидать, после этих слов она впадает в ступор и смотрит на меня так, что мне невольно начинает мерещиться собственная вина в разбитой ею машине. Это чертовски неуютное ощущение хочется немедленно сбросить с себя, — мне и без этого хватает поводов постоянно чувствовать себя виноватым, — поэтому я резко и громко гаркаю на неё: — Да оденьтесь вы уже! Она вздрагивает, испуганно оглядывает себя, — согласен, фраза вышла уж очень двусмысленной, — и лезет в багажник, вытягивая оттуда что-то несуразно огромное, вязаное и такое же пёстро-разноцветное, как и её сумка. — Вы хотите сказать, что моя машина сломалась? — Вероятно, — отвечаю очень уклончиво, хотя в голове крутится циничное «вероятно, она умерла». Да этой машине, судя по отлетающим при прикосновении кускам ржавчины, — я не специально, просто опрометчиво решил прислониться к двери, — больше лет, чем самой девушке. И что-то мне подсказывает, что жизнь она прожила более увлекательную и разнообразную, чем своя одушевлённая тёзка. — А я могу… проверить? — её голос печальный, на грани отчаяния и подступающих слёз, кажется, и правда блеснувших на мгновение в глазах, и мне снова становится не по себе. Так, судьба! Я требую от тебя немедленного ответа, для чего мне всё же послано это чудо: в поощрение или наказание? — Проверяйте. Пока она безуспешно пытается завести двигатель, добиваясь только новой порции дымка из-под капота, я отхожу в сторону и закуриваю. Пробка рассосалась, будто и не было её никогда, и мне хочется поцокать языком, замечая, как массово все нарушают установленный скоростной режим. Время вышло, и пора бы уезжать домой, — завтра праздничный день, а значит только успевай отлавливать пьяных, пока не убились сами и не поубивали других. Но что делать с этой Ладой? И как можно было её такую одну отпустить в Москву? — Поехали, подвезу вас, — предлагаю миролюбиво, стоит ей вылезти из салона с выражением крайней скорби на лице. На меня она смотрит недоверчиво, крепче сжимает руками ремешок сумки, видимо, позабыв, что документов там уже нет и денег, — по её же словам, — тоже. — Что будет с моей машиной? — Оттащат на спецстоянку, а потом в утиль. Она кивает и закусывает губу, пытаясь не разреветься, и, чтобы куда-то скрыться от этого зрелища, я снова открываю багажник и начинаю перегружать её вещи в свою машину. Сверху одного из пакетов торчит край чего-то, напоминающего мишуру, только сделанную из перьев неоново-жёлтого цвета. У меня возникает очень много вопросов и ещё больше — комментариев на этот счёт, но все их приходится оставить при себе, сквозь гул шоссе расслышав, как суетящаяся рядом девушка несколько раз подозрительно шмыгает носом. Вот же чудо… в перьях! В мою машину она садится нерешительно, и поглядывает на меня с опаской, так что я закатываю глаза и демонстративно возвращаю ей документы, а папку с липовым протоколом бросаю обратно на заднее сиденье. — Куда вы меня везёте? — приходит в себя она, стоит мне только тронуться с места. — А куда вам надо? — Мне?! — переспрашивает, нервно облизывая губы и упираясь взглядом в свои колени. — Ну не мне же. Вы здесь три дня уже. Где вы живёте? — Я… я не помню адрес! — Станция метро? — Ленинская! — Нет в Москве такой станции, — протягиваю нараспев, вовсю наслаждаясь её попытками выбраться из этой нелепой ситуации. — Не станция, а улица Ленинская! — Нет в Москве такой улицы! — восклицаю, ощущая себя ведущим какого-нибудь телешоу на интуицию, которое эта девушка-машина уже точно проиграла. — Во всей стране есть, а в Москве нет?! — Не сложилось, — развожу руками и начинаю смеяться в голос, хотя ей не смешно: снова скрещивает руки на груди и нервно дёргает ногой, а потом начинает пристально рассматривать вид за окном. А вид как раз самый подходящий для того, чтобы убедиться в подозрении, что я везу её куда-нибудь насиловать и убивать. Вдали огромные трубы ТЭЦ, дым из которых в синем сумраке, — предвестнике ночи, — выглядит устрашающе-жёлтым, и лесополоса по обе стороны от дороги. — Просто высадите меня где-нибудь, я сама разберусь. — А все чемоданы с собой потащите? — Да, потащу! — Ну хорошо. — И? — Что «и»? Вас прямо здесь высадить? — Не похоже, чтобы мы ехали в сторону метро. — Ты сказала «высадите где-нибудь», а не «около метро». — А разве мы переходили на «ты»? — несмотря на все старания, ехидство у неё получается слабеньким, неубедительным, ничуть не прикрывает растерянность и страх. Мне даже становится её жаль, но, боюсь, попытайся я сейчас вести себя более заботливо и участливо, и она напугается ещё сильнее. — Мой рабочий день закончился десять минут назад, поэтому мне больше нет нужды «выкать» какой-то пигалице. — Вы всегда такой хам? — интересуется она, гордо задирая подбородок и с достоинством вынося замечание про «пигалицу». — Только по четвергам. Рыбный день, а я терпеть не могу рыбу. Вообще-то, никакой я не хам. Просто бываю слишком резким в высказываниях и никак не научусь, что иногда можно сначала обдумать свои слова, а потом уже их говорить. А ей хоть по паспорту и двадцать два, но выглядит и ведёт себя на пятнадцать. Это ж надо было додуматься поехать покорять Москву на этом старом корыте, да ещё и жить в нём же! Пожалуй, сегодняшняя авария — лучший из всех возможных вариантов завершения подобной авантюры. — Вы собираетесь меня высаживать или нет? — уже намного тише и как будто бы мягче спрашивает она, когда мы проезжаем одну за другой развязки, ведущие в сторону города, и снова оказываемся около промышленной зоны. — Конечно же. В патрульной машине я тебя жить не оставлю, ты и её в отбойник влупишь. Вообще-то я рассчитываю на продолжение словесной баталии, помогающей скоротать время и отчасти приглушить лёгкую неловкость. Но её ощущения, видимо, уже вышли за пределы простой неловкости: пальцы наконец выпускают сумку и судорожно обхватывают собственные плечи, и она отворачивается, скрывая выражение досады на лице и агрессивно вгрызается зубами в нижнюю губу. — Да расслабься ты уже, Рязань! С тобой же сотрудник правоохранительных органов, — смешок у меня выходит больно уж издевательский, но с её стороны не следует никаких комментариев, только один очень красноречивый взгляд. Ну да, в нашей стране полицию скоро будут бояться больше, чем преступников. На дорогах свободно, но поездка всё равно кажется очень долгой в повисшем молчании, пропитанном невысказанными вопросами, сомнениями и страхами. Доля моих здесь тоже есть: столичная жизнь добавила в реальность чёрных красок, научив во всём искать подвох. У чудика еле получается держать глаза открытыми, и раз через раз, когда я смотрю в её сторону, успеваю заметить медленно опускающиеся вниз ресницы, которыми потом она, напротив, начинает хлопать часто и быстро, отгоняя от себя сон. И когда я принимаюсь парковаться во дворе, она тоже не сразу спохватывается. Сначала сонным взглядом оглядывается по сторонам, и только через пару секунд аж подпрыгивает на месте, сообразив, что происходит. — Где мы? — В Переделкино. — А метро? — Где-то там, — машу рукой в неопределённом направлении, сосредоточенно втискиваясь в узкое место, оставшееся в сплошь заставленном машинами дворе. — Пойдёшь за толпой людей и найдёшь. — Не вижу здесь толпы людей, — замечает вскользь и тотчас выскакивает на улицу, как ужаленная. Становится даже немного обидно: это, конечно, не элитный район где-нибудь в центре столицы, но и не пролесок, где удобно было бы прятать труп. Я тяжело вздыхаю и собираюсь с силами, чтобы изложить суть своего предложения и заранее готовясь к жёсткому отпору. Глупая идея, на самом-то деле, но ничего лучше мне в голову не приходит, а чудо-юдо точно не случайно послано мне свыше. Чёрт, Вселенная, я надеюсь, что ты знаешь, что делаешь! — Так, Рязань, давай начистоту: я устал, хочу есть и спать, мне завтра на работу. Сейчас у меня нет ни времени, ни сил, ни желания думать, куда бы тебя пристроить, поэтому ночуешь сегодня у меня, а потом уже… ну там что-нибудь придумаем. — Я не пойду к вам домой! — решительно заявляет она и пятится, пока не упирается спиной в другую машину, и отскакивает испуганно в сторону от громкого звука включившийся сигнализации. — И спать я с вами не буду! Последнее она говорит слишком громко — так, чтобы наверняка перекричать гудящую рядом сирену, неожиданно оказывающуюся слишком тихой в сравнении с силой её голоса. Эффектная фраза разлетается по двору, привлекая к нам лишнее внимание всех случайных прохожих, и я прикрываю лицо ладонью от ядрёной смеси стыда и смеха. Она, кажется, и сама не ожидала такой шикарной акустики спального района, и испуганно зажимает ладонью рот, глядя на меня с опаской. Спокойствие, только спокойствие. — Марш. В дом! — рычу на неё, проклиная слишком заметную в темноте белоснежную форменную рубашку. Не хватало ещё прославиться, стараниями сердобольных жителей уже завтра оказавшись где-нибудь на ютуб с заголовком «охреневший мент принуждает к сексу малолетку». На этот раз она не принимается спорить, — хотя и этого можно было ожидать. Плетётся к нужному подъезду следом за мной, но вид у неё такой, будто четыре ступени ведут не к двери в современную панельку, а сразу на плаху. Честное слово, ещё немного, и я сам уже поверю в приписываемые мне дурные намерения. — Ну заходи, Рязань, — хмыкаю, перехватывая её недоверчивый взгляд, и картинным жестом раскрываю перед ней дверь квартиры. — Перестаньте так меня называть! — Кухня прямо до упора, вторая дверь справа это ванная. Постельное бельё тебе дам, диван есть в гостиной или в кабинете, выбирай сама, где будешь спать, — принципиально игнорирую её злобное шипение, начиная стягивать с себя ботинки и только потом запоздало соображая, что оставлять чужие перья в багажнике патрульной машины не лучшая идея, а значит придётся идти обратно. — Кабинет? Зачем вам кабинет? — Чтобы вечерами с комфортом заполнять протоколы на засыпающих за рулём девушек. — Очень смешно! — Спасибо. Я знаю. — И это… ваша квартира? При пересчёте приблизительного количества комнат в её голосе появляется вовсе не восторг, а ещё большая подозрительность. Вообще-то я ожидаю, когда же прозвучат вопросы о том, сколько взяток нужно было собрать на четырёхкомнатную в новостройке, но у неё оказывается совсем иное течение мыслей. — И вы живёте здесь один? — Временно один, — заученная за последние месяцы аффирмация срабатывает на отлично, потому что я и сам ни на мгновение не сомневаюсь в собственных словах. Я покупал эту квартиру для своей будущей семьи и продолжаю верить, — точнее, изо всех сил убеждать себя, — что всё ещё наладится. И в этом громадном коридоре меня вечерами будет встречать любимая бывшая-будущая невеста, а потом и топот детских ножек. — А вы… куда? — пугается она, замечая, как я снова обуваюсь и хватаю с вешалки кожаную куртку. — Вещи твои принесу. Я уже тянусь открыть дверь, но оборачиваюсь на неё и который раз удивляюсь сам себе. Притащил домой невесть кого, даже не попросив друзей пробить её по базе. Видимо, приключений на работе мне уже мало — надо и в жизни влипнуть в сомнительного удовольствия экстрим. — Учти, Рязань, — она закатывает глаза от этого обращения, снова веселя меня, — я знаю твои паспортные данные, так что не советую тебе выносить из этой квартиры что-либо, кроме пакета с мусором. — Но… — Что ещё? — с тонким намёком поглядываю на часы, прикидывая, сколько времени удастся поспать перед тяжёлой сменой. — Вы… ты так и не представился. — Старший лейтенант Коршунов Валерий Григорьевич, - тараторю заученную скороговорку, а потом снисходительно добавляю: - Можно просто Валера.
