Вам посылка от судьбы

      Вообще-то я во многом привыкла рассчитывать именно на удачу.       Так уж сложилось, что в любой трудной, страшной, неразрешимой с первого взгляда ситуации она оказывалась непременно на моей стороне.       Наверное, именно поэтому я решилась поехать покорять Москву, несмотря на то, что все этапы подготовки к столь знаменательному событию с треском провалились. Из кафе, в котором я договаривалась о первом выступлении, пришёл неожиданный отказ; при увольнении с работы меня лишили обещанных премиальных на основании жалобы, написанной аккурат в мою последнюю смену; от волнения я как-то незаметно скинула несколько килограмм всего за один месяц, и все сшитые тётушкой сценические костюмы стали висеть на мне мешком.       И вот, без конкретного плана действий, с мизерным, — по столичным меркам, — запасом денег и с тремя пакетами броских шмоток я заявилась в Москву, на прощание сказав тёте решительное: «Или сейчас, или никогда».       А сама подумала при этом: «Удача, не подведи!».       Подвела.       Да так прям… за все двадцать два года разом на мне отыгралась.       И за доставшуюся нам с тётушкой почти за бесценок квартиру, про которую ей, врачу местного детского травмпункта, по секрету рассказала одна из мамочек «постоянного клиента», только и успевавшего менять гипс на швы, швы на повязку, а повязку снова на гипс.       И за то, каким чудом мой голос впервые заметили, экстренно ища замену главной звезде новогоднего школьного концерта, потому что накануне праздника он с кем-то подрался и получил два огромных синяка на лице.       И даже за то, как меня, накануне вступительного экзамена в институт засидевшуюся над учебниками допоздна и забывшую поставить будильник, в положенные пять утра разбудили пьяным смехом и весёлыми криками «Ура! Выпустился!», раздававшимися прямо под окном.       Наверное, для кого-то это всё — мелочи. Но разве не из мелочей складывается наша жизнь, подобно тому, как самая великолепная и талантливая картина вблизи представляет собой лишь беспорядочные, маленькие мазки краски?       Моя же картинка жизни теперь приобрела первые мрачные тона, с лёгкостью перекрывающие даже яркий блеск огромного мегаполиса, встретившего меня отнюдь не радушно.       Но повсеместное хамство, вызывающие ступор цены и даже нелепая авария меркнут и почти забываются на фоне эмоций от пробуждения в чужой квартире.       Кабинет, выбранный мной для сна с позволения очень странного и подозрительного Валеры, всё так же закрыт изнутри; на мне джинсы и кофта, потому что на чужой территории я не решилась переодеться даже в закрытую и во всех отношениях приличную пижаму; чемоданы и сумки стоят рядом с разложенным диваном, а документы и кошелёк до сих пор лежат под подушкой. Но меня всё равно охватывает паника, принуждающая по кругу проверять, не лишилась ли за ночь чего-нибудь ценного.       Одно понятно точно: свои мозги я потеряла задолго до прошлого вечера, раз согласилась остаться ночевать в одном доме с незнакомым мужчиной, на волне сонливости, слабости и грусти по разбитой машине вдруг поверив в его исключительно добрые намерения.       Телефон тоже обнаруживается именно там, где я оставила его перед сном. Только увидев на нём подбирающееся к полудню время, натурально хватаюсь за голову, с опаской поглядывая на дверь. Комната хоть и не моя, но в четырёх стенах чувствуется какая-то защищённость, а вот снаружи — огромный мир, полный опасностей, некстати попадающихся на дороге отбойников и наглых мужланов в форме сотрудника ДПС.       И вот именно последнего я сейчас опасалась больше всего, заранее планируя, как бы скорее сбежать от него куда подальше, пока не успеет выставить счёт за оказанную помощь и предоставленную ночёвку.       Дверь комнаты я открываю медленно, чтобы не создавать лишних звуков, а потом на цыпочках крадусь по квартире, озираясь и прислушиваясь. Захожу на впечатляющих размеров кухню, на всякий случай приоткрываю двери в туалет и ванную, хоть там и не горит свет, замираю в нерешительности перед спальней и, громко выдохнув, стучу.       Там никого не оказывается, — через минуту ожидания и ещё нескольких, более громких и настойчивых стуков в дверь, я осторожно заглядываю внутрь, чтобы убедиться в этом.       — Ау! Есть кто-нибудь?! — мой голос эхом отражается по полупустой квартире, а по телу идёт нервная дрожь. Невольно вспоминаю, сколько раз смотрела фильмы ужасов и недоумевала, ну почему же главная героиня такая дура, что по своей воле заходит в крайне подозрительный дом на отшибе, окружённый глухим лесом.       Ну вот и я — дура. Пусть даже светлые стены новостройки в спальном районе совсем не походят на мрачное и опасное место.       Первым делом я почему-то бросаюсь к окну, с ухающим в пятки сердцем оценивая высоту шестнадцатого этажа. И только потом, ни на что уже не рассчитывая и мысленно прощаясь с жизнью, бреду в коридор и пытаюсь открыть входную дверь.       Та поддаётся неожиданно быстро, оказавшись запертой всего на два оборота верхнего замка. Не веря в такую удачу, я сразу же выхожу на лестничную площадку и дёргаюсь, когда прямо напротив разъезжаются створки лифта.       Как ни странно, из него показываются не какие-нибудь вооружённые до зубов амбалы, пришедшие забрать меня в сексуальное рабство, а всего лишь бойкая старушка с двумя огромными пакетами продуктов.       Пока мой мозг поспешно придумывает, как же объяснить ей, почему я мнусь в общем коридоре в одних носках, она только вскользь проходится по мне взглядом и спокойно, без единого вопроса скрывается за дверью своей квартиры, не проявляя никакого интереса.       Да уж, люди здесь действительно будто с другой планеты. У нас бы ни один новый человек, обнаруженный в подъезде, не смог бы избежать пенсионерского допроса.       Убедившись, что никто не пытается держать меня в заложниках, я возвращаюсь обратно и снова прохожусь по всем комнатам, на этот раз разглядывая их с естественным любопытством. Видно, что ремонт здесь сделан совсем недавно, да и мебель закуплена только самая необходимая, без каких-либо дизайнерских потуг. Всё светлое, самых простых и классических форм.       Единственное, что вводит меня в недоумение, оставляя много вопросов и какое-то странное ощущение грусти, — это последняя из комнат, самая маленькая и совершенно пустая, с детскими обоями в облака на стенах.       Без разрешения хозяйничать в чужом доме кажется странным и ужасно неправильным, но после первого за долгое время нормального сна очень хочется кушать. К счастью, у меня в сумке есть и пакетики с растворимым кофе, и батон, и банка тушёнки, поэтому у Валеры приходится позаимствовать только кипяток из чайника и кружку.       А после выясняется, что делать мне совершенно нечего. Стараясь не выходить лишний раз из отданного мне ещё вчера кабинета, я устраиваюсь на диване со своим телефоном в надежде найти какой-нибудь приемлемый по цене хостел, куда можно было бы съехать, как только мой внезапный спаситель наконец вернётся и мне не придётся бросать его квартиру незапертой.       Но вместо этого я вижу последние новости и быстро перебираюсь в гостиную, к единственному замеченному мной телевизору. Внеплановые выпуски новостей идут каждые полчаса, а по бегущей строке не переставая крутят информацию о взрыве и обрушении выставочного павильона с военной техникой, произошедшего в Москве сегодня утром. Это занимает меня настолько, что совершенно теряется счёт времени, — вместе с сотнями тысяч других людей я затаив дыхание смотрю кадры того, как спасатели пытаются добраться до оставшихся под завалом.       Поэтому, когда ближе к ночи Валера всё же объявляется в квартире, — хмурый, злой, взъерошенный и практически не прекращающий разговаривать с кем-то по телефону, заменяя матом примерно девяносто процентов обычных слов, — я только единожды боязливо пытаюсь подобраться к нему, чтобы сообщить, что готова уехать.       — Не до тебя сейчас! — рявкает он прежде, чем мне удаётся издать хоть один звук. — Сиди здесь пока, потом разберёмся.       — Но… — слабая попытка сопротивления прерывается закрывшейся за ним дверью спальни. А через несколько минут он выходит обратно, сменив свою форму на гражданскую одежду, и протягивает мне небольшой листочек бумаги.       — Это мой номер телефона, Рязань. Звонить, только если случится что-то экстренное. Пожар, потоп или чья-то смерть. Понятно?       — Да, но…       — Деньги нужны? Ну, на продукты там, — уточняет он, натягивая на себя ботинки и совершенно не желая меня слушать.       — Нет, у меня есть.       — А говорила, что нет, — напоминает ехидно, снова начиная выводить меня из себя.       Нет, ну что это за человек такой невыносимый?! С ним же вообще невозможно нормально поговорить: пока доберёшься до сути дела сквозь все эти шутки-прибаутки, сарказм или издевательства, уже и сама забудешь, что хотела.       — Я не смогла сегодня выйти! — наконец успеваю сказать, когда он уже стоит в дверях, одну ногу выставив в подъезд. Вообще-то возникает желание на всякий случай прихватить его за рукав куртки, пока не успел сбежать, но, боюсь, выглядеть это будет слишком двусмысленно. — Дверь ведь закрывается снаружи только ключами, и мне пришлось…       — Сейчас, — снова перебивает он, уже начиная откровенно бесить тем, что не даёт закончить ни одного предложения.       Ну ладно. Я, конечно, тоже хороша, тихо мямля что-то себе под нос. Нет бы прямо и чётко вывалить всё, как есть: «Спасибо за помощь и гостеприимство, век тебя не забуду, даже сына назову в твою честь — только можно мне уже уйти отсюда?»       Тем временем Валера выдвигает один из ящичков стоящей в коридоре тумбы и копошится там, чертыхаясь, пока его не отвлекает очередной телефонный звонок.       — Понял. Ладно. Еду! — отчеканивает в трубку, потом обводит меня скептическим взглядом, достаёт из внутреннего кармана куртки связку ключей и опускает их на тумбу. — Чёрт с тобой, Рязань, держи пока мои. Только не уходи никуда надолго. И помни, что найти тебя для мента даже в Москве не так уж сложно.       Вот так нелепо моя попытка распрощаться с ним заканчивается тем, что мне приходится задержаться в чужой квартире ещё почти на двое суток. Именно столько проходит, прежде чем Валера снова заявляется, — на этот раз всего за десять минут до полуночи, — и удерживает пальцем кнопку звонка до тех пор, пока я не открываю ему дверь, по пути оббив коленями все выступающие углы мебели и успев перепугаться до икоты.       — О, Рязань! — восклицает он, будто действительно ожидал застать здесь кого-то другого.       Я бы и сама предпочла, чтобы кто-то другой оказался на моём месте. В кои-то веки не чувствовалось никакой радости от своего внезапного «везения», потому что у меня никак не получалось понять, в чём же подвох.       Доверить ключи от дома первой встречной, пригрозив ей же напоследок, мало походило на попытку усыпить бдительность. Да и смысл? Брать с меня совершенно нечего, — это сразу видно. И совращать меня явно не интересно: и возраст уже не тот, и ноги не из ушей, и прямые линии вместо положенных изгибов.       Именно поэтому поступок Валеры выглядит верхом абсурда. Это у нас в городе, где все знают друг друга через одного, подобная взаимовыручка не вызвала бы особенного удивления, а в Москве безоговорочно работал принцип «бесплатный сыр только в мышеловке».       Вообще-то к его появлению я приготовила целую обличительно-воинственную речь, руководствуясь принципом «слабоумие и отвага», уже помогавшем мне в жизни. Тут ведь как интересно получается: даже будучи неправой, главное ничем это не выдавать, и смело ломиться лбом в любое препятствие на своём пути, рассчитывая, что оно окажется достаточно хлипким и просто развалится.       За эту бойкость и несгибаемость тётя меня всегда и хвалила, и ругала. Правда хвалила только лет до двенадцати, приговаривая, что с таким характером я себе везде дорогу пробью. А ругала — последние десять, обречённо вздыхая и замечая, что с таким вот характером ходить мне вечно одной.       Но характер характером, а инстинкт самосохранения моментально срабатывает и приказывает мне захлопнуть рот и улыбаться, стоит лишь заметить, как Валера чуть покачивается, проходя в коридор, и наваливается корпусом на бедную тумбочку, чтобы не наклоняясь стянуть с себя обувь.       С пьяными мужчинами мне прежде иметь дел не приходилось, и совершенно не хотелось начинать: эти вот огромные туши, еле держащиеся на ногах, источающие тошнотворный запах перегара и замутнённым взглядом шарящие по сторонам, пугали меня до настоящего ступора.       К счастью, мои скоропалительные выводы оказываются неверными. Потерев лицо ладонями и тряхнув головой, он спокойно и слишком уж ровно для пьяного идёт в ванную, а спустя секунду высовывается обратно в коридор, и с самой непринуждённой улыбкой интересуется:       — А есть чё пожрать?       — Картошка. Жареная, — отвечаю с запинкой, раздумывая, не будет ли выглядеть слишком большой наглостью с моей стороны использование его кухни.       Я сдалась ещё вчера вечером, когда поняла, что уже смотреть не могу ни на батон, ни на долбаную тушёнку, ни на пачки с лапшой быстрого приготовления, которыми было забито всё дно одного из моих чемоданов. Плюнула на свои страхи, — в конце концов, этот хам сам меня здесь оставил! — и пошла готовить нормальную еду, а потом так разошлась, что заодно стёрла и вековой слой пыли со всех горизонтальных поверхностей в тех комнатах, которые считались местами общего пользования, не став соваться только в его спальню и недо-детскую.       А вот теперь испугалась. Вдруг решит, что я подлизываюсь? Или неправильно поймёт мой порыв внезапной хозяйственности, приняв его за попытку понравиться?       — Отлично. Ну тогда и чаёк сваргань! — заявляет он и закрывается в ванной, оставляя меня то ли в недоумении, то ли в возмущении, — и сама не пойму.       — Сам сваргань! — бурчу себе под нос, но всё равно иду на кухню и включаю чайник. А потом, потратив минуту на ожесточённый спор с самой собой, включаю и плиту, чтобы подгореть уже успевшую остыть картошку.       Решив, что моё участие в ужине совершенно не обязательно, собираюсь, пока не поздно, спрятаться в «своём» кабинете. Но оказывается поздно, а точнее — очень невовремя, потому что именно в этот момент дверь ванной раскрывается и на моих глазах Валера, облачённый в одно лишь повязанное на бёдрах полотенце, идёт к себе в спальню, громко шлёпая по полу влажными босыми ногами.       Первым делом я смущённо отскакиваю от прохода обратно на кухню, чуть не сшибая попавшую под ноги табуретку и набивая ещё парочку новых синяков. Мне, конечно, доводилось видеть и полностью голых мужчин, но знакомы мы с ними прежде были не каких-то пару часов, и я не жила у них несколько дней на непонятных условиях.       Второй волной приходит страх, спокойно перекрывающий весь стыд. И на всякий случай я встаю вплотную к тому ящику кухонного гарнитура, в котором хранятся ножи, стоит лишь заслышать приближение всё тех же шагов.       Приходит он в футболке и спортивных штанах, очередной раз будто подтверждая, что моя неуёмная фантазия к сорока обеспечит мне инфаркт по совершенно надуманному поводу. На меня и не смотрит толком, быстро накладывает себе еду, заваривает чай и садится за стол.       — Хотела чего? — всё же спрашивает он, не особенно церемонясь, и наконец поднимает на меня глаза, прежде опущенные прямо в тарелку.       И только тогда до меня доходит, что он просто еле держится, чтобы не заснуть прямо здесь, вяло ковыряясь вилкой в картошке и подставив кулак себе под щеку.       — Я нашла себе жильё. Ничего здесь не трогала, в твою комнату не заходила, на кухне и в ванной всё за собой уберу и постельное бельё могу…       — Ага, хорошо, — кивает Валера, и один кусок картошки срывается с вилки и падает на пол из-за его неуклюжего взмаха рукой.       — Я могу… уехать? — как-то само собой получается, что вместо бескомпромиссного и решительного заявления я задаю жалобный вопрос. И уже ожидаю очередного сарказма в ответ, но он только еле заметно кивает головой.       — Ага. Отвезу тебя куда угодно, только завтра.       Ночью мне не спится. С десяток раз проверяю, точно ли собрала все свои вещи, хотя и достать-то почти ничего не успела, готовясь переезжать в любой момент. Постоянно хочется пить, и я всё же решаюсь открыть хлипкий замок и тихонько крадусь на кухню, а по пути наступаю на тот самый кусок картошки и сдавленно, вполголоса матерюсь, наощупь соскребая его с пола.       Так и знала, что нельзя было уходить спать первой и рассчитывать на его чистоплотность. Мужчины!       Сон накрывает меня только когда за окном уже начинает светать. А пробуждение настаёт от звуков мужского голоса и звякающей на кухне посуды, когда как часы опять издевательски указывают на полдень.       Нет, это просто закон подлости какой-то!       Через пять минут экстренных сборов я уже выплываю в коридор с гордо поднятой головой, оставляя за собой в кабинете идеальный порядок, собранный диван и сложенное аккуратной стопкой постельное бельё.       Мои перемещения по квартире то ли остаются незамеченными, то ли просто мало его интересуют. Появляется он только в тот момент, когда я по глупости пытаюсь перетащить в коридор все свои вещи разом, пыхтя и нервничая.       — Спешишь в метро? — его издевательский вопрос звучит как раз в тот момент, когда колёсики моего чемодана цепляются за выступающий порожек и раздаётся угрожающий скрип и треск. Мы оба синхронно смотрим туда, пытаясь определить источник звука: я — с диким страхом, Валера — со скепсисом. — Поехали, отвезу тебя, как и обещал.       — Да я сама… — начинаю спорить по привычке, но, наткнувшись на его насмешливо-укоризненный взгляд с негласным «ты что, совсем дурная?», нехотя исправляюсь: — Хорошо, спасибо.       — И куда едем? — весело интересуется он, на зависть ловко и быстро управляясь со всеми вещами и даже умудряясь впихнуть их вместе с нами в пассажирский лифт.       — У меня адрес в телефоне, сейчас достану, — поспешно извиняюсь, и делаю отчаянную попытку вывернуться в тесной кабине так, чтобы достать телефон из сумки. Но заканчивается всё только неудачно задетым пакетом, из которого вываливается чёрная дамская шляпка с сеткой-вуалью, случайным ударом локтем Валере в живот и ощущением красных от стыда щёк.       Такое чувство, будто судьба однозначно играет на его стороне, специально подбрасывая мне ситуации, соревнующиеся друг с другом в нелепости.       — На этот раз адрес будет настоящим?       — Да.       — Уже неплохо, — он поднимает с пола шляпку и протягивает мне с самым непроницаемым выражением лица, и только взгляд искрящихся весельем серых глаз даёт понять, что он снова смеётся надо мной. — И что находится по этому адресу?       — Гостиница.       — Гостиница, — протягивает задумчиво и странно косится в мою сторону, отчего мне хочется совсем уж грубо тявкнуть «ну чего уставился?!».       Однако больше никаких комментариев с его стороны не следует, и после импровизированной партии в тетрис, — попытки уложить мои вещи так, чтобы сценические костюмы не разлетелись из пакетов по всему багажнику, — мы в очень приятном молчании трогаемся с места.       Ладно, на самом деле молчание это приятным не назовёшь. Хоть Валера и делает вид, что полностью сосредоточен на дороге, но я всё равно так и жду от него какой-то подлянки. Уж слишком он спокойный, сговорчивый и не приставучий сегодня.       Интуиция меня не подводит: стоит нам подъехать к маленькой парковке с табличкой «только для гостей и сотрудников гостиницы», как он громко крякает мигалкой, заставляя испуганно вздрогнуть парочку неформалов, уже оседлавших свои мотоциклы и не имеющих ничего, хоть смутно напоминавшее бы защитные шлемы.       — Нарушают, — с досадой замечает Валера, громко цокая языком.       — Ну так иди и оштрафуй их, — огрызаюсь я, надеясь как можно скорее переключить его назойливое внимание с себя на кого-нибудь другого.       — Не могу я. Не при исполнении сегодня. Был бы хоть в форме… а так только и остаётся, что припугнуть чуток.       — Можно подумать, с этих много бы получилось взять.       — Эх, Рязань! — неподдельное разочарование в его голосе сопровождается грустным вздохом. — Ты бы так не рассуждала, если бы хоть раз увидела, какие от них потом лепёшки остаются.       Мне становится так стыдно перед ним, что я не решаюсь высказать даже собственное недоумение тем, как долго он катается назад-вперёд по парковке, выбирая место для своей машины с такой привередливостью, с какой многие и жену себе не выбирали бы.       Когда мы наконец останавливаемся, я выдыхаю с облегчением, но ненадолго. Потому что Валера не просто выгружает мои вещи из багажника, а подхватывает их и уверенно тащит ко входу с яркой вывеской «Гостиница Милый Дом».       Девушка-администратор встречает нас крайне недружелюбно: окидывает недовольным взглядом прищуренных глаз и сходу заявляет, что у них нет свободных мест.       — Но у меня забронировано! — не собираюсь сдаваться я, борясь между желанием с одной стороны как следует, со злости стукнуть Валеру за его демонстративные разъезды на патрульной машине мимо входа, а с другой — высказать девушке своё негодование по поводу предвзятого отношения к сотрудникам правоохранительных органов.       И вообще, не все они такие уж мерзавцы. Вот наш участковый, Григорий Дмитриевич, вообще добрейший и милейший человек, готовый другим отдать свою последнюю рубашку.       Может быть, и Валера этот не так уж плох. Просто… просто… мы с ним сарказмом не сошлись!       — Наверное ошибка в системе брони, — с каменным лицом заявляет девушка, искоса поглядывая на Валеру, с интересом разглядывающего откровенно дешёвую и убогую обстановку.       — А вы проверьте! — настаиваю я.       — А я проверю! — раздражённо парирует она, начиная громко клацать длинными ногтями по клавиатуре.       — А мы пока осмотримся. Никогда ещё не был в настолько популярных столичных гостиницах, — откровенно насмехается Валера и тащится прямо со всеми моими вещами вдоль по коридору, не дожидаясь возмущённых воплей не успевшей опомниться девушки.       Ну, он хотя бы со всеми такой наглый, а не только со мной — уже неплохо.       — Туда нельзя! — неожиданно очень громкий визг раздаётся за нашими спинами. За нашими, потому что я рефлекторно семеню то ли вслед за Валерой, то ли за своими пакетами с драгоценными костюмами в его руках.       — Да я на минуточку! — бросает он администратору через плечо и уверенно толкает первую же приоткрытую дверь.       А за ней комната, по размерам сопоставимая с кухней в его квартире. Я теперь вообще всю свою жизнь, наверное, буду сравнивать помещения именно с той чудесной, огромной, просторной кухней, разбившей моё сердце.       У дизайнеров этой гостиницы настоящий талант, потому что я бы поспорила, что нельзя будет разместить на пятнадцати квадратах больше четырёх кроватей, но у них получилось впихнуть целых шесть. Двухъярусных. Оставив расстояния между ними такими мизерными, что туда вряд ли поместится даже самый маленький из моих чемоданов.       — У молодого поколения рязанцев очень своеобразные представления о «милом доме», — своё скептическое замечание он дополняет, подцепляя пальцем кусок вспухшей и полопавшейся на входной двери плёнки.       — Мне подходит! — из принципа встаю в позу я, упрямо скрещивая руки на груди и глядя на него с вызовом.       И это отчасти правда - с моими финансовыми возможностями на люкс в Мариотте рассчитывать не приходится, тем более из-за объявленного в стране траура все договорённости о выступлениях откладывались ещё минимум на неделю.       — Вы не имеете права здесь находиться! У нас нет мест! — начинает голосить и размахивать руками прибежавшая к нам администратор.       — Тссс! — шипит на неё Валера и кивает на совершенно пустые, даже не заправленные бельём кровати. — Вы сейчас разбудите своих воображаемых постояльцев!       — Мы закрыты! — идёт она ва-банк, почему-то с неприкрытой ненавистью глядя именно на меня. Жаль, у меня не столько наглости, чтобы сказать, что я не виновата и он сам за мной притащился.       — Какая жалость! Пойдём, Рязань, нам здесь не рады.       — Вы! Ты! Ты совсем уже..! — не выдерживаю и взрываюсь я, нагоняя его только на улице и останавливаясь на крыльце, чтобы хотя бы психологически стать чуточку выше. — Хватит меня так называть! Это… это… дискриминация! То, что ты москвич в каком-нибудь там поколении вовсе не даёт тебе право с пренебрежением отзываться о других!       Он лишь быстро оглядывается на меня, хрюкает от смеха и начинает снова утрамбовывать мои пакеты к себе в багажник.       А мне вот не то, что не смешно: плакать хочется. Я столько лет грезила осуществлением своей мечты, всё откладывала и откладывала поездку в Москву, соглашаясь со всеми разумными доводами. Сначала получила нормальное образование, — для подстраховки, — сама заработала деньги, не став брать настойчиво предлагаемые тётушкой накопления, долго готовила репертуар и старалась придумать что-нибудь эффектное, интересное для каждого своего номера.       А теперь что? Всё насмарку. Москва будто безжалостно выпинывает меня обратно домой стараниями вот этого громко смеющегося мужчины.       — И куда я теперь поеду? — в отчаянии спрашиваю и, сама того не желая, позорно всхлипываю.       Валера снова устало вздыхает, — ну спасибо хоть глаза не закатывает, — обходит машину и присаживается на капот, становясь очень серьёзным и взрослым дядей, вынужденным объяснять несмышлёному ребёнку совсем элементарные вещи.       — Давай откровенно? После того, что случилось на выставке, поручено гонять всех искателей столичных чудес без прописки или хотя бы временной регистрации. А вот такие гадюшники, — он кивает в сторону оставшегося за моей спиной «Милого дома», — скоро или закроют, или передадут из старых рук в новые, и не факт, что это будет проходить мирно и спокойно. Именно поэтому я предложил бы тебе пока поехать домой и вернуться сюда позже. Более подготовленной к суровой действительности или… ну, подумать, нужно ли оно вообще тебе.       — Спасибо, — кажется, это слово в моём исполнении подкупает его и влечёт за собой очень искреннюю, дружелюбную улыбку, которая понемногу сникает, стоит мне продолжить: — Обязательно приму эти советы к сведению. А теперь я хотела бы забрать свои вещи и наконец попрощаться с вами, товарищ младший лейтенант.       — Старший.       — Старший, — послушно исправляюсь я, не желая больше вступать в любого рода споры с этим всезнающим занудой.       Может быть, моё поведение до крайности безрассудно… Ладно, признаю — так и есть, без всяких расплывчатых «может быть».       Просто я знаю, что не могу сдаться сейчас. Чувствую, что должна бороться до последнего, использовать все до единого имеющиеся шансы, догнать решившую вдруг сбежать от меня удачу и снова схватить её за юркий хвост.       Мне уже двадцать два! А за плечами только школьные да университетские концерты, пара выступлений на городских площадках и корпоратив для администрации города (на котором я видела то, о чём предпочла бы забыть). В отсутствии перспектив и возможностей для творческого развития мне очень скоро придётся смириться с тем, что петь я буду только в душе или колыбельные своим детям, как и предрекали многочисленные скептики, высмеивающие порыв уехать в Москву.       Нет, я должна остаться! Просто обязана!       — Значит, домой ты не поедешь?       — Не поеду, — повторяю на всякий случай, так и не сумев понять, спрашивал он или утверждал.       — Ладно, — Валера ударяет ладонями по коленям и поднимается. Я думаю — идёт к багажнику, чтобы наконец отдать мне вещи и распрощаться, но он открывает водительскую дверь и бросает мне повелительное: — Садись, поехали.       — Куда?       — Поживёшь пока у меня. Не на улице же тебя оставлять со всеми этими перьями и шляпками.       — А разве ты… вы… ты… — окончательно путаюсь я и рычу со злости, топая ногой, вызывая у него новый приступ смеха. Конечно, не ему же предстоит выбор между просто плохим и отвратительным вариантами, можно и повеселиться! — Ты же сказал, что живёшь один временно.       — Ну вот теперь уже и не один.       — Я говорю серьёзно!       — Я тоже, — усмехается он, ещё раз жестом предлагая сесть в машину. И, видя как я нерешительно топчусь на месте, делая один шаг вперёд и тут же отступая назад, всё же неохотно поясняет: — Я жил вместе с невестой, но она ушла. И когда… если она вернётся, то будешь убедительно врать, что ты просто моя родственница. Из Рязани.

***

      За два месяца жизни под одной крышей с Валерой я убедилась, что моё изначальное мнение о нём было совершенно ошибочным.       Я приняла его за самоуверенного и своенравного, саркастичного и слегка циничного мужлана, стремящегося высмеять всё и всех вокруг себя.       А оказалось, что он — просто занудный ворчун, изредка прикидывающийся весельчаком.       Честное слово, я не вру! Дома Валера проводил до безобразия мало времени, и чаще всего я видела его или злым, как черт, или настолько уставшим, что приходилось маячить у него перед носом, чтобы не позволить заснуть лицом в тарелке. А в те редкие дни, когда у него не было ни рабочих смен, ни загадочных «других дел», он часами потерянно скитался по квартире или сидел перед телевизором, не забывая постоянно бурчать что-то себе нос.       Ворчал он на слишком громко пищащую микроволновку, скрипящую дверь в туалет, долго загружающийся ноутбук и скучные телевизионные программы. Тихо, не всегда разборчиво и при этом сурово сдвигая брови к переносице и изредка почёсывая тёмную щетину на щеках.       Не то, чтобы это раздражало или, напротив, веселило. Скорее выглядело очень… занимательно.       Да, занимательно — самое подходящее определение. Я всегда тайком подглядывала за ним в такие моменты, отмечая какие-нибудь новые нюансы приступа внезапно накатившего старческого занудства, и каждый раз думала, что обязательно использую это против него в следующей словесной перепалке.       Но никак не выходило: то случай казался неподходящим, то возникало совершенно нелогичное опасение ляпнуть лишнего и этим обидеть его.       Поменяла же я своё мнение не только о Валере, но и в целом о всей ситуации, которая закинула меня к нему домой. Что это, если не везение и ещё один шикарный подарок от удачи, только завёрнутый в обманчиво-отвратительную обёртку?       — Лаааааадааааааа! — протяжный вой из коридора пугает меня, вынуждая схватиться за сердце и резко выдернуть наушники с игравшей в них музыкой. Деревянная лопатка, которой я до этого помешивала сливочный соус для лазаньи, валится на пол, забрызгивая светлыми каплями всё вокруг, от кухонного гарнитура до моих домашних штанов.       Из кухни я выглядываю с опаской. Во-первых, моё имя этот хмырь вспоминает только будучи очень злым, — причём именно на меня. Во-вторых, домой он должен был вернуться не раньше, чем через четыре часа.       — Что-то случилось? — с самым невинным видом интересуюсь я, мысленно перебирая события последних нескольких дней и пытаясь прикинуть, где могла напортачить.       Вроде бы с работой странного и страшного зверя под названием измельчитель кухонных отходов я уже разобралась, поэтому новый глобальный засор труб нам не грозит.       Его форму я тоже больше не стираю, уяснив, что после обычного машинного цикла («деликатная ткань», между прочим!) она выглядит, как обжёванный верблюдом кусок тряпки, абсолютно не желающий отглаживаться.       Кстати, с сигнализацией я тоже нашла общий язык, несмотря на то, что до сих пор не понимаю смысл этих трёх ступеней защиты. Унести из этой квартиры можно только меня — и то, думаю, в таком случае Валера бы скорее вздохнул с облегчением. Но главное, что охранное агенство больше не приезжает к нам с оружием в три ночи, потому что мне приспичило выглянуть в глазок из-за какого-то странного шума на площадке.       — Просто хотел оповестить тебя о своём приходе, — он улыбается вполне мило, в кои-то веки обходясь без сарказма, а я всё равно покрываюсь румянцем и бочком возвращаюсь обратно на кухню, нервно теребя оставшиеся висеть на шее наушники.       Когда я слушаю музыку, то начинаю подпевать. Всегда. Громко, от души. Ничего не могу с собой поделать, чаще всего уже постфактум понимая, что только что вместе с Кети Перри восторгалась поцелуем с девушкой или вместо Кончиты (не той, что мужик) обещала никогда не забывать.*       Оставалось только гадать, застал ли он только старый хит из фильма «Бар Гадкий Койот», или успел и на «целуй меня везде, восемнадцать мне уже!».       Проходит примерно полчаса, когда я понимаю, что всё же категорически не понимаю, где он до сих пор шляется! В квартире стоит такая тишина, что давит на психику, а снова включать музыку я побаиваюсь, потому что совершенно себя не контролирую. Не слышно ни работающего телевизора, ни привычного мата телефонных разговоров, а лазанья в духовке уже приобретает аппетитную золотистую корочку, источая такой аппетитный запах, что у меня самой живот от голода сводит.       Валеру я обнаруживаю в гостиной. Он сидит на диване, так и не переодевшись, и пугающе оледеневшим, неподъёмно-тяжёлым взглядом смотрит в одну точку.       Меня, кажется, совсем не замечает. А я как дура торчу в дверях, и пройти внутрь не решаясь, и отступать не собираясь, — ну один в один «трус» из всем известных кадров советской комедии.       — Как там твои концерты, Рязань?       Он начинает говорить так внезапно, что я аж подпрыгиваю на месте. Поправляю волосы, как ни в чём не бывало захожу и плюхаюсь в кресло, подбирая наиболее подходящие слова для ответа и испытывая какое-то неприятное, давящее чувство в груди от естественно возникающих в связи с его вопросом мыслей.       Первое время я сама настойчиво твердила, что съеду сразу же, как начнутся оплачиваемые выступления. Тогда и представить не могла, что для этого придётся ждать почти полтора месяца, буквально оббивая пороги всех подряд заведений, где бывают вечера с живой музыкой.       И вот теперь, когда у меня появляется самый настоящий график выступлений, записанный в блокнот и разрисованный сердечками, я почему-то уже не рвусь как можно скорее перебраться в отдельное жильё.       — В эту субботу ещё один будет, — решаю я прикинуться тупенькой (он всё равно не заметит разницы), и дождаться прямого предложения освободить чужую жилплощадь.       — Спой что-нибудь? — его взгляд упирается прямиком в меня, и в совокупности с вымученной улыбкой окончательно сбивает с толку.       Мне очень хочется ещё раз уточнить, не случилось ли чего, но вместо этого я произношу тихо:       — Весёлое или грустное?       — Грустное, — без раздумий выбирает он, но тут же встряхивает головой и исправляется: — Весёлое.       Варианты рассыпаются передо мной ворохом, каждый по-своему яркий и необычный, каждый со своей изюминкой и задором, прячущимся в необычной конструкции слога или в сногсшибательно подобранных словах.       Только вот во рту у меня становится сухо, и язык разбухает и присыхает к нёбу, — так, что ни звука сейчас не получится издать.       А всё потому, что я, в детстве выступавшая перед соседками стоя на табурете, в подростковом возрасте голосившая перед всей школой в актовом зале, только недавно певшая перед тысячей людей в городском сквере, вдруг испытала ужасное, неизвестное ранее волнение и смущение.       Словно не так уж хорош мой голос, и репертуар устаревший и скучный, и акустика в этой комнате наверняка просто ужасная… и если вот прямо сейчас и именно он как-то выскажет своё неодобрение, если ему вдруг не понравится — то я в жизни больше не смогу рта при людях раскрыть.       — Потом, — почему-то произношу я шёпотом и, совершенно не понимая, куда себя деть и как дальше сидеть под прицелом его взгляда, вскакиваю с места, вытирая об штаны вспотевшие ладони. — Там это… лазанья у меня. Сгорит ещё.       Из гостиной я почти выбегаю, попутно награждая себя званием истерички. А потом торможу, выдыхаю, и заглядываю обратно.       — Ты есть-то будешь?       — Нет, — Валера качает головой, не поднимая на меня взгляд, и добавляет извиняющимся тоном: — Я уже ел. Мы с друзьями собирались… поминали.       Вроде бы с пониманием причины его странного настроения и поведения мне должно стать легче, но получается наоборот, и настроение совсем уходит в минус. А ещё и этот необъяснимый, дурацкий приступ страха от обычной просьбы что-нибудь спеть — ну вообще позор!       — Рязань! — он застаёт меня на кухне врасплох, сидящей на стуле и задумчиво уставившейся в одну точку. Видимо, день сегодня такой, располагающий к разным гнетущим размышлениям. — Я тут подумал… бери свою лазанью и дуй в гостиную. Будем фильм смотреть.       — Какой фильм? — его наглая ухмылочка и так кажется мне слишком уж подозрительной, а после моего вопроса к ней в пару идёт и хитрый прищур.       Ох, чую я, что старший лейтенант Валера задумал какую-то пакость.       — Хороший фильм, — заверяет, еле сдерживая смех. И уже из коридора выкрикивает мне: — «Бар Гадкий койот» называется! _____ * Подразумевается песня «Я тебя никогда не забуду…» из рок-оперы «Юнона и Авось».