А потом мы обязательно поедем к морю

- Научи меня драться, – с серьезным лицом попросил Сережа, тыкая ложкой склизкую кашу. Было время завтрака, и все ребята сидели в столовой. Кашу Сережа не любил, она нагоняла тоску. Скосив глаза влево, он уперся взглядом в стол, где сидели старшаки, и настроение упало еще сильнее. Пускай в последней стычке ему повезло не получить по ребрам, скоро будут новые, и впервые у него появился тот, кто мог бы обучить хоть каким-никаким приемам самозащиты. Олег удивленно нахмурился и отставил стакан с чаем. - Чего? - Хочу драться, как ты. Сережа произнес это серьезным шепотом, придавая своим словам вес, но товарищ только фыркнул насмешливо. Разумовского это обидело. К насмешкам он привык, но от нового друга не ожидал. Может, он и не выглядит, как боец, но это же не значит, что драться не способен, кроме того, у него есть очень веская причина научиться. Пообижался он еще пару секунд, потому что Олег сразу сдался и шепнул веселое «Ладно, тогда сегодня вечером», и Сережа, полностью удовлетворенный, отодвинул от себя тарелку. Надо сказать, Волков правда пытался. Спрятавшись от посторонних глаз во всеми забытой мастерской, он начал с разъяснения самого простого теоретического базиса вроде «Когда падаешь, защищай не ребра, а живот и голову, видел я, как ты в тот раз валялся» и «Бей в "солнышко" или пах: подло, зато эффективно». Сережа кивал, запоминал, что-то даже записывал, чем изрядно повеселил своего импровизированного наставника. Когда кивать и запоминать ему надоело, он попросил практики, Олег кивнул серьезно: - Ну хорошо. Давай начнем с пинков. Подойдет на случай, если тебя прижали к стенке, да и на любой другой случай тоже подойдет. Целиться можно куда угодно: живот, пах, коленная чашечка. - А я тебя не ударю? – с сомнением уточнил Сережа, откладывая тетрадку, и поднялся на ноги. - Я раньше боевым занимался, - Олег гордо вздернул подбородок, а потом снова улыбнулся ярко и выставил перед собой руки, сложив ладони крест-накрест. – Сейчас попробуй ударить как можно выше. Удар получился неуклюжим, Сережа даже до Волкова не достал, подсознательно боясь и не желая причинить вред. Тот подбодрил кивком, подошел чуть ближе, снова выставил руки перед собой. Выбрасывая ногу вперед, Разумовский зажмурился и понадеялся в этот раз хотя бы дотянуться. Судя по сдавленному шипению и звуку падения, дотянулся. Судя по Олегу, скрючившемуся на полу и держащемуся за промежность, дотянулся очень даже удачно. Сережа почувствовал, как кровь сначала отлила от лица, а потом устремилась обратно, поджигая щеки. Он испуганно рухнул на колени рядом с товарищем, тронул за плечо. - Прости, прости, я не хотел, вот так и знал, что так будет… Физически больно стало самому. Сережа бормотал извинения, от неловкости снова растеряв все нормальные слова. Впервые за свою неуклюжесть было стыдно настолько сильно. Но Олег на него не злился. Полежал немного, покряхтел, потом поднялся кое-как, опираясь на чужую руку, и произнес добродушно: - Урок усвоил, молодец. С того дня они больше не занимались. Сережа наотрез отказался от своей затеи – сама мысль о том, чтобы причинять кому-то физическую боль, приводила его в ужас. Олег беззлобно подколол его насчет неожиданно обнаружившегося пацифизма и пообещал всегда сам его защищать. И обещание впоследствии много лет не нарушал.

***

Смотреть на Сережу в инвалидном кресле было дико. И больно. Он выглядел чужим в своем сверхтехнологичном, стерильном офисе, глядел пустым взглядом сквозь предметы, словно ничего не узнавая. Олег даже не был уверен, понял ли он, что они больше не находятся в лечебнице. Он старательно игнорировал все изменения, произошедшие в здании: решетки, дополнительные камеры, значительно увеличившийся штат охраны. Игнорировал браслет-маячок на чужой лодыжке, даже чертово кресло игнорировал изо всех сил, вот только потухший, равнодушный взгляд игнорировать не мог. Утром Волков прошел подробный инструктаж врача о том, какой уход нужен сейчас за Сергеем, что он должен и не должен делать, как следует действовать в нестандартных ситуациях и кому звонить. И подписал стопку документов, запрещающих ему хоть на шаг отступить от инструкции. Бюрократы чертовы. Олег от всей души желал каждому из тех, кто обрек Разумовского на эту ужасную участь, разделить ее и закончить жизнь овощем. Сказать в лицо, к сожалению, это было нельзя. Охрана заняла свой пост за дверями спальни, и они остались под надзором одних лишь камер. Отстегнув ремни, Олег поднял Сережу на руки и осторожно уложил на кровать. В последний раз он брал Разумовского на руки… года полтора назад – шумного, пьяного, веселого, ногами длинными цепляющего все встречные косяки. Сейчас он был совсем другим, безучастным, бледным и очень худым. И без того острые скулы и нос заострились еще сильнее, под глазами залегли тени, а ребра отчетливо прощупывались даже через одежду. Ни следа от того Сергея Разумовского, которым Олег его помнил. Когда он покидал эту комнату семь месяцев назад, Сергей был огнем. Он всегда был огнем: яркий, эмоциональный, медью волос и блеском в глазах выделяющийся из прочих. В тот раз пламя бушевало: Сережа злился, расхаживал по спальне, размахивая руками, и кричал. Что он кричал, Олег не помнил, просто не слушал – любовался бессовестно, впитывал. Собранный рюкзак с незатейливым набором вещей завалился назад и прижимался к ноге, напоминая ему, зачем он тут стоит и почему на него кричат. Совесть скреблась внутри, подкидывая дезертирские мысли, оставлять Разумовского не хотелось, но Олег хотел в строй. Размышляя об этом в те редкие минуты, когда было время размышлять, Волков понимал, что желание "реализовать свой потенциал, Сереж, как ты не понимаешь, я не могу гнить в офисе" было не более чем самообманом. Да, ему не нравилось торчать в помещении, где кроме шороха клавиш ноутбука подчас не слышно никаких звуков. Да, еще некомфортнее было выходить куда-то из башни и моментально попадать в объективы камер, потому что его Разумовский теперь медийная персона и про него пишут в российском издании "Форбс". И тем не менее все это меркло перед тем простым фактом, что Сережа был здесь. Причина, по которой Волков в одно прекрасное утро поставил у порога рюкзак и сказал "У меня поезд через два часа, Серый", была в другом: он устал. Быть правой рукой такой знаменитости, как Разумовский, было тяжело. Олег отвечал уже не только за его физическую безопасность, но и за целый перечень других проблем, включая контракты с бизнес-партнерами и связи с прессой. Это не то, что он умел делать. И не то, что хотел. Сергей был поглощен работой, его дитя, его проект "Вместе" набирал обороты и требовал колоссального вложения сил и средств. Разумовский мог их давать. Волков нет. Тогда ему казалось, он уехал реализовать себя, прочистить голову и избавиться от давящей ответственности. Понять, куда ему хочется себя направить. Сделать так, чтобы было просто. Сейчас он думал, что все это было трусливым побегом. Предательством, с которым Сережа не смог справиться. Волков уже успел ознакомиться с новостями последних месяцев, ощутить неподдельный ужас и раздавить себя чувством вины: он должен был быть рядом. Это клятва, которую он дал, когда они стали друзьями, и которую он повторил позже, когда они стали гораздо бóльшим. Ее же впоследствии так эгоистично нарушил. Олег провел ладонью по тусклым рыжим прядям, убирая их со лба. Сережа лежал так, как Волков его положил, не предпринимая попыток устроиться удобнее, только прикрыл глаза, спрятав пустой взгляд под тонкими синеватыми веками. Бледный, слабый, ко всему безразличный. Ну же, накричи на меня, – с отчаянием думал Олег и чуть крепче сжимал ладонь, лежащую у Разумовского на щеке. – Посмотри на меня гневно, как умеешь, обвини. Что бросил, что предал. Что оставил тебя одного, хотя должен был жечь этот чертов город вместе с тобой. Любимое лицо осталось безучастным.

***

Дни тянулись почти бесконечно. Если бы не необходимость по расписанию давать лекарства Сереже, Олег никак не отслеживал бы время. Он спал урывками, беспокойно, исключительно когда Разумовский забывался сном. Хотя, откровенно говоря, спал Сережа много. Волков с горькой иронией думал, что тот отоспится за все свои программерские бессонные ночи – и еще на две жизни вперед. Спальня Разумовского была такой же пустой, как и офис. В центре стояла поистине огромная кровать (они вместе ее выбирали), но кроме нее и встроенного в стену шкафа тут не было ничего. Спустя какое-то время Олег перетащил к кровати кресло от цифровой панели, служащей хозяину телевизором, и в нем проводил бо́льшую часть своего дня. Сережа никак не менялся. Не менялось выражение его лица, его настроение, наверное даже его самочувствие, он по-прежнему не реагировал на Олега и на все манипуляции, которые с ним проделывали. Разной была только одежда, которую Волков менял на нем каждый раз после приема ванны. Позволил бы Разумовский проделать с собой что-то такое в трезвом уме, как же. Все волосы бы выдрал и еще бы пароли на вход поменял, запретив Марго на порог пускать Волкова. Остыл бы, конечно, за пару часов, как раз пока Олег пересмеется и сходит за вкусным кофе и пиццей с тремя дополнительными видами сыра, но до этого матерился бы как черт, отстаивая драгоценное чувство собственного достоинства. Сейчас же Волков кормил его, как младенца, ложку поднося к самым губам, и Сережа покорно ел. "Это все временно, – убеждал он себя и прогонял комок в горле, смотря на то, как Разумовский сидит в своей пафосной круглой ванне, все так же безразличный к происходящему. – Это вынужденная мера, пока общественность успокоится". Ему сейчас нужно было заполнить три формы с отчетами о состоянии Разумовского С. и отправить в три разных ведомства, контролирующих их действия, нужно было сходить в душ самому и приготовить что-то поесть, от чего бы не тошнило, как от перебитых в пюре овощных супов. Нужно было хотя бы попробовать заняться делами компании, на которые Олег благополучно забил, скинув на Марго посильные текущие задачи. Сережа ему голову открутит, если акции упадут. Честно говоря, Волков бы душу продал за то, чтобы Сережа хоть что-то сделал. Но он не делал. А Олег не помнит, когда нормально спал, потому что кошмары снова вернулись. Он давно их не видел – кровавые сцены, пережитые в Сирии, сначала успешно подавляемые адреналином боя, затем ужасом от осознания происходившего с Разумовским. Муки совести от совершенных убийств уходят на второй план, когда ты несколько недель живешь в режиме нон-стоп, добиваясь разрешения забрать домой бестолкового рыжего программиста, возомнившего себя воплощением правосудия. А сейчас страсти немного улеглись, и кровавые образы вернулись снова, когтями вцепляясь в измученный разум, выворачивая наружу самые травмирующие воспоминания. Не спать вовсе казалось отличной идеей, но не получалось физически, даже с помощью одуряющего коктейля из кофе и энергетиков, и в итоге тело, доведенное до предела, просто перестало справляться. Видимо, поэтому, сидя с Сережей в ванной, единственном углу в башне, не утыканном камерами, Волков вдруг почувствовал, что сил справляться не осталось. Он был пустым сосудом, почти бесполезным, на автопилоте выполняющим свои функции и как никогда нуждающимся в помощи, которую неоткуда ждать. Взяв бледную ладонь Разумовского в свои, Олег обессиленно прижался к ним лбом, ощущая, как по щекам текут слезы, и даже не чувствуя за них стыда. В обычное время он бы... В обычное время они с Сережей много что "бы", но время было не обычное. И сейчас он равнодушно простил себе эту слабость, просто не найдя сил на осуждение. Ладонь в его руках слегка сжалась, но Олег не обратил внимания на этот жест.