Cave

В гостевой комнате через стену от спальни Юнги свет приглушённый горит, теплом манит. За окном дождь уже третий час не прекращается, порой сильнее почву увлажняет, порой стихает. За столом в домашней одежде альфа сидит, волокиту бумаг вокруг стола разорвать мечтает или уничтожить — не знает, чего больше желает. Лучше бы не находил, лучше бы ничего не чувствовал. Непонятные чувства, которые он не в силах унять, в нём с каждой попыткой сопротивления больше становятся. Сна нет ни в одном глазу, он нарушил своё главное правило и теперь не знает, как с последствиями справляться будет. Из мыслей его болезненный стон вырывает, и он тут же со стула встаёт, в направлении соседней комнаты идёт. Стучится, но в ответ тишина. — Юнги? Альфа дверь открывает, рукой к пистолету за спиной тянется. Гостей он не ждал, но осмотрительность не помешает: он осматривается по сторонам и к постели Юнги подходит, изменения в комнате выискивая. Брови омеги нахмурены, по лбу стекает пот, но сам он спит, сил открыть глаза в себе найти не может, пусть и на подкорке сознания чувствует, что рядом кто-то есть. Чонгук события минувшего вечера в нескольких секундах взвешивает и понимает, что в происходящем нет ничего удивительного, но это не мешает ему злость на себя за километр распространить. Будучи студентом военного пристанища, Чонгук проходил курсы по первой медицинской помощи. Правда, в основном там учили пули вытаскивать, порезы обрабатывать и жгуты накладывать — на лечение простуды там времени особо не было. Но всё же сейчас он впервые свои знания на практике проверяет, пусть и его движения, всегда уверенные, неловкостью наполнены. Пока Юнги спал, он смочил полотенца холодной водой, одно ко лбу омеги приложив, а другим его обнажённые участки тела обтирая. После небольшого разговора по телефону со своим терапевтом, которого он разбудил посреди ночи, он из аптечки нужные таблетки по рецепту врача достал, а после не соображающего и всё такого же спящего Юнги ими напоил. Омега тут же проглотив всё, обратно в сон провалился. Ближе к шести утра он начал ворочаться, пока окончательно из сна не вышел. — Сейчас ещё ночь, засыпай, — мягко Чонгук проговаривает, пот со лба омеги собирая. — Не говори родителям об этом, — слабо шепчет Юнги, силы на борьбу с болезнью бережёт, — они будут волноваться, — продолжает и руку Чонгука рядом со своей сжимает, снова проваливаясь в сон. Чонгук всю ночь рядом с Юнги просидел на стуле у кровати, иногда засыпая на несколько минут в ногах омеги. С наступлением рассвета, когда первые лучи солнца после дождливой ночи через тюль просочились, альфа повара на ноги поставил, заставив того всё то, что от болезни на ноги мигом поставит, приготовить. Звонкий удар ложки, упавшей на пол по неосторожности альфы, Юнги проснуться заставил. — Что ты делаешь? — сонно спрашивает Юнги, глаза под одеялом пряча. — Выпей лекарства, — отвечает Чонгук, делая вид, что он ничего не ронял, и протягивает таблетки и стакан воды. Юнги с трудом из-под одеяла выглядывает, от света в комнате морщиться и с отвращением горькие таблетки глотает, водой запивая. Всё это время, что он лежит в кровати, он взгляда альфы избегает. Ему неловко из-за вчерашней ситуации, которая, он не понимает, к чему, в конечном счёте, приведёт. Всё его тело по ощущениям словно фаршируют, а голова беспощадно ноет, поэтому он обещает себе подумать об этом, когда ему станет лучше, а пока он просто будет принимать заботу Чонгука с благодарностью. Думать о том, что альфа делает то, что делает, из чувства долга перед его отцом, он не хочет. Вечно неразговорчивый Чонгук, экономящий свои эмоциональные ресурсы, которого, казалось бы, ничто из состояния покоя не выведет, моментально реагировал, стоило Юнги сморщить лицо или болезненно простонать. — Что такое, где болит? — волнительно спрашивает альфа каждый раз, и Юнги это нравится. В течение двух следующих дней, пока он лежал в кровати и вместе с Чонгуком пытался победить болезнь, он вдоволь наслаждался всеми последствиями, а порой даже и очень умело пользовался. Нельзя сказать, что альфа этого не знал, но он был не против. Юнги поправлялся с каждым днем всё больше и совсем забыл про свои колючки — его не щадили головные боли, усталость и слабость в теле. Из двора особняка Минов выезжает машина, за рулём которой сидит Чонгук. Он обещал омеге вернуться поскорее, и Юнги в режиме ожидания достаёт свой телефон, включает любимое шоу на нетфликс и уже скучает, пусть и признавать этого не хочет. Он внимательно в слова актёров вслушивается, но ни черта не понимает, как бы ни старался. Сердце горит, о себе забывать не разрешает, недавние воспоминания в голове проигрывает, заставляя омегу как при болезни из холода в жар и обратно прыгать. От переизбытка противоречивых чувств Юнги со стоном на спину валится и в потолок, как счастливый идиот, пялится. «Господи, как я до такого докатился», — думает он, и сам себе улыбается. Ближе к вечеру, когда уже начало темнеть, Юнги шум во дворе услышал и сразу оживился, включил серию, где он остановился (он всё ещё пилотную серию не досмотрел, но не судите его сильно). И вместо того, чтобы следить за сюжетом, он весь предстоящий вечер наперёд прописывает, а самое главное — свой ужин. Чонгук прекрасно готовит, хотя по нему и не скажешь. Его гениальные планы стук в дверь прерывает, и в комнату входит Чонгук, спрашивает о самочувствии. И Юнги хочет ответить, но в секунду образовавшийся ком в горле даже вздохнуть не позволяет. Что-то не так. Юнги это в воздухе чувствует. — Я в порядке, — лжёт омега, себя в себе не ощущая. — Ты кушал? Юнги мотает головой. — Тебе приготовить? — спокойно говорит, комнату на изменения сканируя. — Могу попросить повара Пака. Юнги молчит, не двигается, смотрит на своё отражение в зеркале напротив, скапливающую влагу в глазах не замечает. Его словно лихорадка взяла, заставляя тело дрожать от непривычного холода. Альфа за взглядом Юнги прослеживает, пытаясь ответить на вопросы, которые один за другим в голову лезут. — Юнги, что не так? Почувствовав солёный привкус на губах, омега в испуге в одеяло прячется. Наивно полагает, что если он не видит никого, то и его никто не видит. Глаза его полны влаги, он себя за губу кусает, лишь бы ни звука не издать. То, о чём он думал, о чём мечтал все эти часы в одиночестве, в пыль превратились. Обида и злость воедино собрались, и он не знает, чего из этого в нём больше. Чонгук к кровати подходит, свой вопрос повторяет. Поведение омеги его не на шутку пугает. — Не трогай меня! — кричит Юнги, стоило ему положить руку на одеяло. — Юнги, что, чёрт возьми, происходит? — повышает голос Чонгук, пытаясь омегу из укрытия вытащить. Юнги сопротивляется, пинается, руками в пододеяльник ногтями вжимается. — Ты воняешь, — с глазами, полными слёз, на одном дыхании проговаривает, когда Чонгук всё же вытащил омегу к себе. Лицо альфы полно непонимания, а потом комнату резко басистый смех наполняет. Смеётся Чонгук так по-доброму, словно старый анекдот услышал. Он садится на кровать Юнги, слёзы с его глаз пальцами убирает и красные пятна на лице отмечает. — Я только твой, Юнги, — проговаривает, себя не останавливая. А Юнги впервые такие слова в свой адрес получает, не знает, что говорить и что чувствовать. С немым вопросом на альфу смотрит, разъяснения ситуации просит. — Я ездил в больницу, чтобы проведать папу. Я тебя с ним познакомлю, ты ему понравишься, — улыбается Чонгук. Юнги от стыда за свой концерт глаза вниз опускает, на руки свои смотрит, ногтями себя царапая. Он себя не сдержал, всего себя за несколько минут с потрохами сдал, и никакие оправдания его положения не спасут. Чонгук руки омеги своими накрывает, к себе внимание привлекает. — Пошли пить твой любимый эрл грей? — смотрит Юнги в глаза альфа. — Я тебе ужин приготовлю, — аппетит в глазах пробуждает. И Юнги головой в знак согласия кивает и со смачным звуком сопли в себя втягивает, когда альфа его в ванную умываться прогоняет.

***

В зале для танцевальных практик музыка о деньгах и любви к себе из колонок играет — сейчас это популярно — и три омеги танцуют, на себя в отражение зеркала смотрят. Они без концертных тряпок, в спортивной и удобной одежде, мокрые от пота и отдают себя ритму, отметая лишние мысли. На улице уже горят фонари, а температура понизилась на несколько градусов. Чимин уже несколько дней в студии обитает, домой возвращаться не хочет, думать о нём себе запрещает. Всё об экзаменах себе напоминает, о будущем, только от него зависящем, говорит, а сердце заткнуться беспрерывно просит. Получается, не сказать, что хорошо, но он все свои силы на это тратит. — Перерыв, ребята, — говорит хореограф, выключая музыку, — я принёс вам еды. Омеги собрались вокруг еды, по очереди контейнеры открывая, и приступили к трапезе, между собой детали танца обсуждая на одном понятном им языке. Чимин отлучился в уборную, чтобы себя в порядок привести — головокружение дало ему знать, что о еде забывать не стоит, как бы тяжко тебе не жилось. К нему зашёл один из танцоров и молча за плечи обнял. — Я в порядке, Тэ, — говорит Чимин, а голос дрожит. — Верю, — говорит, вздыхая, — не хочешь остаться на ночь у меня? Чимин отказывается, руку Тэхёна на плече в извиняющем жесте сжимает. — На вас с Хосоком будет тошно смотреть, — говорит улыбаясь. — А я его выгоню, — полным амбициями голосом проговаривает Тэхён, сдаваться не хочет. Омеги смотрят друг на друга с серьёзным видом и взрываются со смеху. После небольшого диалога о планах на выходные, они обнимаются и возвращаются к остальным продолжать ужинать перед тем, как отправиться домой. Чимин тащится со своей сумкой к себе в квартиру пешком, хотя мог заказать себе, как обычно, такси или принять предложение Хосока, который был готов его до дома подвести, несмотря на то, что им с Тэ в другую сторону. Но ему жизненно необходимо пройтись с наушниками в ушах и музыкой на всю громкость. К тому же он уверен, что ночная прогулка перед сном позволит ему уснуть быстрее и, если повезёт, спокойнее. Всю дорогу он в голове письмо Намджуна прокручивал, продумывал все варианты «а что, если», и сам же себя за это упрекал, потому что думать о таком — всё равно что жалеть о своём решении остаться дома в день, когда его ждали на К*****. А он не жалеет, и если бы он мог вернутся в тот день, поступил бы так же. Просто сердцу нужно время, чтобы оправиться. Поворот за поворотом, до самого дома, Чимин так и не обернулся. А может стоило, потому что глаза за тонированными стёклами бентли в десяти метрах от него с него взгляд не сводили.

***

В нескольких сотнях метров от Восточного моря в доме, спрятанном за высоким каменным забором, горит одно единственное окно, за которым в кровати при свете ночника лежит Кенсу в халате, рукой по груди мужа круги вырисовывая. Джебом, зарывшись носом в волосы омеги, надышаться им не может. — Я скучаю по Юнги, — тихо шепчет Кенсу, — мне всё ещё приходится по утрам третью тарелку со стола с грустью убирать. Альфа плечо супруга сжимает, без слов говоря, что понимает. Они придаются воспоминаниям о совместной семейной жизнью до того, как Юнги пришлось уехать в столицу ради высшего образования, которое сами же ему навязали. — Возможно, это наше наказание, — со вздохом проговаривает альфа, сжимая в объятиях Кенсу. Джебом впервые за последние дни по-настоящему отдыхает в руках любимого, мысли о работе за порогом дома оставляя. Прошлое ему на пятки всю неделю наступает, и он причину столь позднего проявления ошибок прошлого не понимает. Несколько офисов в Тэгу закрылись из-за появления информации о нелегальном приобретении помещений, акции компании стабильно падают — всё это альфу заставляет решать вопросы незамедлительно с потерей огромных денежных средств. До того, как в его жизни не появился омега, засыпающий у него сейчас в руках, его волновал лишь счёт на карте и количество машин в гараже — способ добычи его не интересовал, кроме важного правила: сильный слабого не обижает — за него это сделает жизнь. Альфа родился в бедной семье, где его воспитывал дедушка, пока папа без остановок работал, чтобы прокормить их и себя. Он скончался от переутомления на работе в середине дня. Джебом первые годы винил себя, отказывался от еды и каждую ночь плакал, пока не понял, что его папу убила бедность. С той ночи он работал, не покладая рук, играя с Ней в русскую рулетку. Либо станет богатым, либо умрёт. Он учился на своих ошибках, порой по неопытности вновь ошибался, падал и начинал всё сначала. Обходил законы, находил лазейки, а где нужно — звенел монетами в кармане. Так продолжалось до тех пор, пока сын главного прокурора страны к нему на встречу вместо отца не пришёл. Джебом был оскорблён, а потом ещё раз и ещё. — Я не хочу, чтобы наши дети страдали из-за твоей работы, — вот что сказал Кенсу в одну из встреч, заставив альфу свою жизнь переосмыслить. Далеко не один месяц он потратил на поиск силы и духа, чтобы принять своё прошлое, опустить старые обиды на жизнь, которые отчаянно отрицал из года в год, отчистить свою зарождающую компанию от грязных дел, которыми успел обзавестись. И в тот момент, когда он оглянулся на прошлое и не почувствовал боли, он осознал масштаб проделанной работы над собой. Прошло уже больше двадцати лет с тех времён, он уже и думать забыл о том, что было тогда в его жизни до появления Кенсу, однако всплывающая информация из ниоткуда его напрягаться заставляет, потому что большая часть из тех, с кем он тогда работал, скончались от естественной смерти или, что встречалось чаще, были убиты чёрной стороной общества — кому как повезло. — Покончу с работой и к Юнги поедем, — проговаривает шёпотом Джебом, целуя спящего мужа в макушку. Чонгук — лучший в своём деле. И только эта мысль успокаивает его каждый раз, когда он по среди рабочего дня резко в столицу подрывается.