Cave

На улице ярко светит солнце, заставляя омегу на кухне, пережёвывающего зелёное яблоко, слабо жмурить глаза. Он проснулся полчаса назад, его волосы гнездо птиц напоминают, а на щеке, кажется, всё ещё слюни остались. Всё это время просидел на первом этаже дома, о смысле жизни размышляя, а минутами не думая ни о чём. Периодически он поглядывает на холодильник, на который его розовый стикер с мультяшками приклеен. «Сиди дома, приеду через несколько часов», — написано каллиграфическим подчерком на бумажке, и он поверить не может, что у него есть возможность так просто и беспрепятственно свалить, только зачем? Он встаёт со стула и к себе в комнату поднимается, по дороге пуговицы на спальной рубашке расстёгивает, свой плоский живот оголяя. За прошедшие недели он ни разу к себе не притронулся, даже когда в дýше музыку включал, не получалось. Сейчас, когда он доме в один, и знает, что никто из охраны к нему из соседней у дома пристройки не явится, Юнги падает на мягкую кровать, в предвкушении глаза закрывая. Не торопясь, он себя сам раздевает, руками своё тело очерчивает. На их месте он чужие представляет — горячие, большие, грубые. Всю комнату он собой наполнил, своим запахом и своим возбуждением, которое заставляет живот от переизбытка чувств сводиться. Он бёдра сжимает, руки ниже пояса себе спускать запрещает. Стонет протяжно от недовольства и на живот переворачивается, в спине прогибается, задницу свою оголённую поднимает. — Пожалуйста, — сам себя жалобно просит, простынь крепко сжимая. Он крепкое тело сзади себя представляет, его руки на своих бёдрах, крепко сжимающие. Дыхание горячее на спине чувствует, мурашками от пят до макушки покрывается. Его глаза пеленой возбуждения застелены, он в бреду запах чужой, так идеально со своим смешивающийся, ощущает. Омеге даже трогать себя не приходится, как разрядка сама с образом альфы в голове приходит. — Чонгук, — стонет, носом в подушку утыкаясь, и от волны наслаждения содрогается. После нескольких минут, проведённых в постели, он окно на распашку открывает, чтобы стереть следы своей войны с чувствами. Умывшись холодной водой и сменив простынь, он на приоткрытой в спальню двери внимание заостряет — он точно её закрывал. Или нет? Его от навязчивых мыслей урчащий живот отвлекает, заставляя пополнить запасы энергии. Он вновь идёт за яблоком, как чувствует вкусный запах, доносящийся с кухни. У стола стоит в чёрной рубашке с до локтя закатанными рукавами Чонгук, усердно размешивая что-то в посудине. Он глаз с него не сводит. Внутри Юнги паника растёт с бешеной скоростью, и он все свои оставшиеся силы на то, чтобы скрыть это, растрачивает. — Давно пришёл? — повторяя ночной вопрос, старается говорить уверенно и невозмутимо. — Только что, — отвечает альфа и испачкавшийся в соусе палец облизывает. Силы Юнги закончились, и его щёки краской наполнились, заставляя глаза заблестеть от недавних воспоминаний о том, что он в голове несколькими минутами ранее представлял.

***

Несколькими часами позднее весь день напряжённый и смущенный Юнги после неловкого обеда с альфой сообщение на телефон получает: «Готовься выходить, я подъезжаю», — и все мысли в минуту улетают. Его лучший друг, его личное солнце, домой возвращается. Юнги, не теряя времени, первую попавшуюся обувь надевает, на плечи пальто накидывает и на улицу выбегает. У ворот дома жёлтая машина со светящимся табло «такси» на крыше останавливается, из неё появляются сперва стройные ноги, а затем появляется и сам омега в солнцезащитных очках, хотя на небе нет намёка на солнце. Соскучившись, они друг другу на встречу бегут, обнимаются и стоят так посреди двора, охрану вокруг смущая. Они знают Чимина, не раз его до дома довозили по просьбе старшего Мина, но каждый раз взаимодействия этих двоих заставляют их взгляды уводить. Омеги, держась за руки, в комнату к Юнги заваливаются, на мягком ковру располагаются, предварительно подушки с кресла забрав. — Кто твои глаза в вареники превратил? — с напыщенной суровостью спрашивает Юнги, в глаза друга через очки пристально смотря. — В Японии же, не в такси. Чего молчал, ни слова даже не сказал? Чимин от слов друга поник и, сняв очки, на колени Юнги лёг. Смотрит снизу в верх в глаза, полные сожаления, и найдя в них любовь, начинает рассказывать, пока Мин в его мягких волосах копается. Он рассказывает о том, как ещё перед своим первым выступлением, пока искал своего помощника, альфу в холле театра увидел в идеально на нём сидящем смокинге, пусть и рядом с ним был красивый омега, как всё выступление его взгляд на себе чувствовал, рассказывает о том, как себя рядом с ним особенным при разговорах чувствовал и как хорошо ему рядом с альфой было, и всё до тех пор, пока он предложение о ночи ему как цену за успех не озвучил. Чимин за талию друга обнимая, в себя постепенно приходит, в слова поддержки от Юнги вслушивается и, резко голову подняв, проговаривает: — Кушать что-то хочется. Умывшись водой и приводя своё лицо в порядок, Чимин на кухню направляется, говоря Юнги, чтобы тот поторапливался, иначе он всё съест сам — оба знают, что нет, но серьёзности слова от этого своей не теряют. Юнги спускается за другом, раздумывая о том, в какой части дома Чонгук, и как лучше их друг другу в случае чего представить. — Какого хрена ты тут делаешь? — чуть ли не рычит Чимин, заставляя омегу на лестнице ускориться. Юнги в недоумении смотрит на происходящее. На против Чимина альфа в домашней футболке стоит, руку омеги, висящую в воздухе, держит. — Вы знакомы? — удивлённо, даже с грустью спрашивает. Первая мысль Юнги была о том, что у его друга с альфой свидание однажды в прошлом было. Одно из тех неудачных, после которых они оба напивались и всю ночь веселились. — А ты с ним нет? — удивлённо и возмущённо спрашивает Чимин, на друга смотрит. Глаза Юнги сейчас размером с два яблока, он смотрит то на друга, то на Чонгука, и понять ничего не может. Чимин, сложив всё в голове, берёт его за руку и, забыв о своём желании поесть, ведёт того за собой по лестнице обратно в комнату. — Это тот прилипала-телохранитель, о котором ты говорил? — спрашивает Чимин, руки на груди скрестив. Юнги кивает, заставляя Чимина лопнуть от накопившихся эмоций. Он начинает ходить по комнате туда-сюда, голову ломая, как такое могло произойти. — Так, как ты помнишь, после выходки того старого хрена, который заставил меня и твоих родителей поседеть, прямо перед тем, как я в Токио улетел, мы с тобой в клуб рванули, чтобы всё дерьмо из себя выпивкой вымыть, — проговаривает возбуждённо Чимин, руками размахивая. — Так тот придурок, которого я у тебя в доме сейчас встретил, был в том клубе и утащить твою пьяную задницу куда-то захотел, пока я тебя не спас, — говорит и наблюдает за тем, как глаза Юнги с каждым словом ещё больше становятся. Юнги на кровать с мучительным стоном ложится, пытаясь забыть всё то, что он только что услышал. Чимин рядом падает, по спине гладит, Чонгука (так уж и быть) оправдывает. Рассказывает о том, что тот на такси их обоих посадил и домой отправил, даже его, еле соображающего до машины донёс. — Правда? — с надеждой смотрит на Чимина, себя с потрохами сдаёт. — Только не говори, что, — уточняет Чимин, по реакции друга понимая, — ты успел подрочить на своего телохранителя, — уже утверждает. Юнги глаза вниз в смущении опускает, зная, что отрицать проницательность друга смысла нет — только ещё больше подъёбов получит, и снова в подушку головой зарывается. Чимин тяжело вздыхает и смотрит на Юнги, забавляясь. — Тебе он нравится? — серьёзно спрашивает. — Не знаю, — честно отвечает. Глаза Чимина после его ответа огоньками загораются, и он тут же на лету целый план придумывает. Говорит, что устроит ему свидание вслепую, на что Юнги долго противится, ворчит, что не хочет и смысла в этом не видит, но Чимин на своём упёрто стоит. На следующий день Юнги, собираясь в университет, свою самую лучшую одежду из гардеробной достаёт. Не хочет признавать, что для альфы за дверью старается, но не останавливается. Он впервые за долгое время штаны, задницу так хорошо облегающие, на себя натягивает, а сверху полупрозрачную рубашку накидывает, — у него одна лишь пара, поэтому откровенный наряд себе прощает. — Попробуй, проверь своё сердце, заодно и его, — просил вечером ранее Чимин, губу выпячивая, — ты ничего не потеряешь. И Юнги пробует, вниз спускается, готового к выходу Чонгука врасплох своим видом заставляя. — У меня свидание после пары, постарайся сделать так, чтобы было не заметно, что ты со мной, — монотонно проговаривает Юнги слова, заставляя своё сердце сжаться от их смысла. Чонгук слова не говорит, к выходу в гараж направляется, чтобы машину завести и сопроводить омегу к тому, кого уже сейчас всем своим существом ненавидит. После пары Юнги в ресторане на последнем этаже одной из башен города сидит напротив милого альфы в очках, который говорит о своих последних разработках в биоинженерии. Он учится в магистратуре университета, что на другом конце города, и омега не понимает, как Чимин его умудрился откопать. Юнги его толком не слышит, всё на альфу, усердно и дико стейк разрезающего, за спиной своего спутника смотрит, глаза каждые несколько секунд от него уводит, всё за нить разговора вцепиться пытается. Юнги себя в том, что ему никто не нравится убеждает, пытается заставить себя вспомнить, какого это быть независимым, живущим в одиночестве и не знать, что за тобой каждый час в сутках наблюдают. Спустя множество попыток, омега в разговор с альфой втягивается, даже беседой наслаждается. У Хвансона — так звали альфу, с которым у него свидание — довольно хорошее чувство юмора, поэтому в какой-то момент Юнги полностью свободой наслаждается, альфе улыбается. Чонгук за эти пятнадцать минут от свидания трижды столовую вилку от бурлящих чувств внутри погнул. Ему надоело за картиной перед глазами наблюдать и, наплевав на слова омеги, он резко из-за стола поднимается, прямо к их столику идёт. — Юнги, пора домой, — взгляда с руки альфы, покоящейся на руке омеги, не сводит. Юнги в непонимании на альфу смотрит, не понимает, почему тот его утреннюю просьбу нарушает, и злится, что всё не по его плану идёт. — Это кто, Юнги? — с опаской спрашивает Хвансон, готовясь омегу в случае чего защищать. — Это, — не успевает омега ответить, как его Чонгук за локоть из-за стола выдёргивает к себе. — Ему пора домой, — со сталью в голосе Чонгук на вопрос альфы отвечает, омегу перебивает, и за собой к выходу ведёт. Тому расклад событий не нравится, он за руку альфу в останавливающем жесте дерзко хватает. Чонгук в бешенстве к нему разворачивается и из-за спины под пиджаком оружие достаёт, холодное дуло в лоб Хвансону направляя. Юнги, заметив это, в панику впадает, в руку альфы вцепляется. — Хвансон, всё хорошо, правда, — в страхе альфе проговаривает, — я напишу тебе. Все вокруг за столиками от шума рядом трапезу остановили, в страхе меж собой перегляделись, кто-то уже в телефоне заветные цифры полиции нажимает, и Юнги всё это замечает. Он бьёт по груди Чонгука, оружие чуть ли не со слезами убрать просит и тот, словно очнувшись ото сна, убирает, за руку омегу, не рассчитывая сил, берёт и к выходу быстрым шагом молча идёт. Они в пустой коридор у лестницы зашли — лестничной площадкой мало кто пользуется, чтобы спустится с сотого этажа здания. Юнги от злости на альфу закипает, в ярости обидные слова о худших днях рядом с ним говорит, не успокаивается. Ядовитые из-за испорченного первого свидания слова произносит, ещё сильнее от холодного взгляда альфы заводится, и уже готовясь ударить его из-за своих неправильных чувств к нему, он оказывается прижат к стене и, не успевая сказать ни слова, его губы накрывают чонгуковы. Чонгук целует с напором, лицо ладонью обхватывая, свободной рукой за талию омегу к себе притягивает. Языком рот омеги изучает, в себя его всего втирая, на вкус пробует. Он знал, что Юнги вкусный, но чтобы настолько? Он его к себе крепче прижимает, и омега в его руках расслабляется, в безмолвное существо превращаясь, Юнги сам к Чонгуку тянется и от переизбытка чувств в рот ему стонет, еле на ногах удерживаясь. — Я тебе противен? — спрашивает, поцелуй обрывая, и в глаза омеги пристально смотрит, реакцию читает. Юнги из объятий выпутывается, в происходящее только что пытается поверить. Он был так зол, а сейчас не знает, что чувствует, и говорит то, что, казалось бы, должен. — Да, — с вызовом всю свою смелость в глазах сосредотачивает и на Чонгука смотрит. Альфа тут же расстояние между ними с сантиметра в метр превращает. Мог бы, ушёл. Слышать это из уст, которые он минутой ранее сминал, невыносимо. Он всю свою ярость на омегу опрокинуть хочет, но не может — уже достаточно натворил за сегодняшний вечер. Вечно уравновешенный Чонгук, эмоций своих не показывающий, сегодня контроль потерял. И всё из-за того, кто впереди, его игнорируя, идёт. Чонгук идёт следом. Они вышли на улицу, и Юнги, пройдя парковочные места, дальше идёт, ни в какую не хочет останавливаться. Он уверенно идёт по тротуару, даже не оборачивается. Спустя несколько минут рядом с ним чёрный мерседес появляется, за рулём которого альфа сидит. На улице холодно, сильный ветер дует, и он хочет попросить омегу сесть в машину, но в то же время гордость его ему рот словно зашила. Он никогда с омегами не церемонился, и своим принципам и сейчас уступать не собирается. «Когда замёрзнет — сам сядет», — сам себя убеждает. В небе гром разрывается, заставляя омегу от испуга сжаться. Несмотря на холод и начинающийся дождь, он продолжает машину рядом игнорировать. В себя внутрь заглядывает, спрашивает сердце о том, что оно чувствует. В голове сцену в ресторане проигрывает, реакцию альфы оправдать пытается. Боится чувств, которых ранее никогда не испытывал. Внезапно дождь усиливается, заставляя омегу промокнуть до нижнего белья. Его стрелки уже потеряли прежние очертания, а причёска весь свой вид. Его губы, помнящие тепло альфы, от холода сжимаются, он себя руками в попытке согреть обнимает, но не останавливается. До дома остался от силы час ходьбы, поэтому он не сдаст позиции и дойдёт до конца. Три, два, один. Машина, всё это время ехавшая рядом, ускоряется, на тротуар заезжает, омеге дорогу перекрывая. Из салона выходит альфа, тут же промокая. Он быстро подходит к омеге и на руки берёт, возражений не принимая. — Только рыпнись, и я тебя в лужу выброшу, — строго говорит, к машине возвращаясь. Посадив омегу на пассажирское сидение, он плед достаёт и тут же им омегу укрывает. Юнги в ноги свои смотрит, боясь глаз на альфу поднять, разглядывает узор на пледе и сожаления испытывает, поскольку из-за него и Чонгук весь промок. Альфа садится за руль, включает дворники и на дорогу со скрипом шин выезжает, к дому направляясь. Юнги, ничего не говоря, сразу к себе в комнату идёт и носом шмыгает. Переодевшись и смыв всю косметику, прямо в пижаме, уже не стесняясь, к Чонгуку идёт, чтобы предупредить, что собирается спать. — Не приходи ко мне, пожалуйста, сегодня, — просит, не приказывает впервые за всё время. — И не собирался, — словами по сердцу бьёт, — наказание за побег закончилось, ложись спать. И Юнги идёт спать, за собой шлейф обиды оставляя. Чонгук это чувствует, но виду не подаёт, сам в постель ложится, прошедший день в душе переваривая. Ни к чему хорошему это не приведёт.

***

Через пару кварталов от Юнги на седьмом этаже в своей квартире на полу лежит омега. Он в клубочек скатался и словно в размерах уменьшился как минимум дважды. Его глаза красные, щёки все солёные — весь вечер лил слёзы, не просыхая. За окном ветер деревья качает, заставляя их ветвями по окнам нижних этажов стучать, дождь во всю льёт, окна в мутное нечто превращая, но всё это не сравнится с тем, что в душе омеги творится. На кухне, у барной стойки, которую он сам себе выбирал, на полу цветы разбросаны. Несколько часов назад, возвращаясь домой после университета, он у порога корзину с фиолетовыми гиацинтами¹ нашёл, внутри которых покоился крафтовый конверт с письмом, написанном от руки. "Сейчас пятый час ночи, и единственное, чего я хочу, — развернуть твой самолёт домой обратно к себе. Это в моих полномочиях, но я знаю, что ты это не оценишь, поэтому всё, что мне остаётся делать, это сидеть в своём кабинете, в котором всё ещё твой запах о том, что ты тут был, говорит, и писать тебе всё то, что в сердце сидит. С детства во мне трепет только искусство великих творцов вызывало, и так было до тех пор, пока я на сцене театра субботним вечером не увидел тебя. Ты стоишь дороже картин Клод Моне, в тебе жизни больше, чем в парижском Лувре, а твой голос певучее любой из сонат Шуберта. Сначала думал, что моё наваждение и тысяча мыслей лишь желанием овладеть твоим телом ограничены, но оказалось всё иначе, твоя любовь к тому, что ты делаешь, твой смех, который я слышал лишь раз в свой жизни, твой голос и твоё сердце — вот, что я действительно хочу. Каждый раз, когда осознаю, что за две наши встречи не дал тебе причины улыбнуться хотя бы уголками губ, я себя разорвать хочу, потому что если бы я только мог вернуться в прошлое, и всё изменить, я бы отвёз тебя к океану и устроил бы лучшее свидание, потому что именно этого ты и заслуживаешь. Мне искренне жаль, что я посмел своё предложение не только в слух тебе озвучить, но и самолично в его идею и правильность поверить. Если ты позволишь мне на что-то надеяться, приходи на К***** завтра вечером".

Ким Намджун

Чимин пузыри из соплей пускает, скулит и только сильнее сжимается от чувства боли в груди. Он не знает, чего хочет, и в искренность слов боится поверить, потому что если то, что написано, от реальных мыслей альфы отличается, то он не справится, прямо на месте разрушится, и внутри всё сгорит, и ничего от него не останется. Прямо на полу, вдали от кровати, он под звуки грозы засыпает, чувства свои опуская. Он хочет верить, что всё, как должно, будет. Во сне у него океан появляется, тёплый летний ветер и красочные фейерверки, небо освещающие. Вокруг него множество улыбающихся искренне людей. Там он по-настоящему счастлив.