По ту сторону солнца

Кулак Баджи резво и грубо проходиться по чужой скуле оставляя за собой жжение и саднящую боль. Костяшки привычно заскулили, но парень это игнорирует, — столько раз набитые и стёртые, от одного удара они уже и не чувствовались. У Баджи в голове гуляет удивительная пустота. Мысли с самого начала отошли на задний план, а глаза тупо палили куда-то в сторону — осмысленности не было, лишь слепая задача вбитая в самую корку мозга. Всё проходит как в тумане. Под ним, опираясь локтями о асфальт, с повернутой по инерции головой лежит Кода. Взгляд у него направлен в какую-то точку и ни на чем конкретном не задерживается — расфокусировано, куда-то в воздух, с плескающимся ахуеванием и полнейшим шоком. Казалось, боль от здорового кулака должна быть нешуточной, но морщиться или с ответом на нападавшего он не спешил. — Какого хрена?! Стоявший поодаль Мицуя поражён был не меньше всех присутствующих. По рядам гопников синхронно наползала: сначала оглушающее молчание, а после волной нахлынули перешёптывания переходящие в громкую суету и копошение. — Что за дела, Баджи? — подоспевший Дракен с плескающейся в темных обсидианах злостью, испепелял замершего с занесённым кулаком другом. Нарушение дисциплины он не терпел, особенно если дело касалось приказов Майки — Ты ведь знаешь, что драки между командирами запрещены! Последними словами он сотряс воздух нехилым басом и рокотом. Кейске и раньше славился вспыльчивостью и непредсказуемостью, но так прямо и показательно правил не нарушал — в открытую уж точно. Лицо искривил наглый и злобный оскал, что дерзко демонстрировал всем окружающим от природы острые клыки. От этого улыбка становилась ещё более хищной и волчьей. Кто-то в строю даже успел нервно поёжится — когда командир первого отряда делал так, то это значило только одно: останавливаться оный и не собирался. — Ха! — практически никто не заметил как эта скалящаяся морда была фальшива и наиграна. У Баджи внутри ничего из той, показанной злости, не было. — Он меня выбесил! Ничего не мог с собой поделать — так и чесались руки хорошенько ему навалять! Кейске звучал размашисто и громко, под общую трель негодований и криков он лишь больше смеялся и лыбился. От натянутого веселья и задора уже сводило щеки. — Даже если и так, ты, Баджи, — один из командиров Тосвы. Можешь буянить сколько хочешь, но правила ты обязан соблюдать, иначе чем мы будем отличаться от тех утырков, что слоняются по району? Майки неторопливо спускался по ступеням храма Мусаши. Ничего в его внешнем виде не говорило ни о раздражении, ни о недовольстве. Глава был как всегда бесстрастен и сложен для понимания. На такую «тираду» Баджи лишь пожал плечами, разводя руки в разные стороны. — Уж прости, но я не ручной пудель — покорно кивать головкой не могу. Если мне хочется, то я это делаю! — голос так и сочился напускным смирением и иронией. Наоборот, парень с вызовом уставился в глаза друга детства, но снова наткнулся на неприступную крепость из бездушной черноты. Баджи всегда не нравилось подолгу Играть с Майки в гляделки — хочешь не хочешь, но даже у самого отшибленного сорвиголовы пойдут мурашки, а у знающего так и подавно. Но Кёйске всегда уперто игнорировал понятия о здравомыслии — каждый раз стараясь продержаться подольше и убедить самого себя. И каждый новый раз с треском проваливался. — В таком случае я отстраняю тебя от посещения собраний на месяц. — взгляд главы с Баджи перешёл на Коду, скользнул по опухшей щеке и в непроницаемых па’токах мелькнуло нечто пугающее. Те словно похолодели и превратились в ледышки. — Не попадайся мне на глаза. От последней фразы Кейске заметно скривился, но ничего не ответил. Молча развернулся на пятках и направился в сторону своего Байка. На испепеляющего его спину Чифую он внимания не обратил. Только когда за спиной осталась вся собравшаяся банда он медленно опустил уголки губ. От прежнего выражения самодовольства и дерзости ничего не оставалось. Единственное, что выдавало его с головой — недобро сощуренные глаза. В них разгоралась решимость.

***

Стоя в дверях собственной квартиры опираясь плечом об косяк и скрестив руки на груди, она сначала с легким удивлением, затем смешинкой оглядывала напряжённую линию плеч незваного гостя. Раздувающий края, укорочённой и мятой футболки, ветер щекотно целовал тонкую линию кожи заставляя проявляйся стаю мурашек. Сентябрь заканчивался оставляя за собой холодные ветра и гонимые им листья по тротуару. С самого утра у Кохэку был простой но эффективный план — начать день с бодрящего кофе, до такого сладкого чтобы во рту всё вязало и слипалось. Благо, это был тот самый единичный случай, когда дел не оставалось и можно было с полным штилем в мыслях посвятить себе. В последний раз такое происходило только в начале августа, но тогда было с легкостью перечеркнуто неожиданными разборками в банде и последующей поножовщине. Это была первая ассоциация когда девушка разлепила глаза и вызвала она мягко скажем не самые приятные чувства. На корне языка танцевали и немо умирали самые разные выражения и идиомы: как погано и гадко она встретила тот день. Сокрушалась она каждый раз, но не долго — протяжно вздыхала и терла нывшие виски. У неё и так от частого недосыпа участилась мигрень, не так давно добавились и новые хлопоты в Роппонги: как раз наступало то время, когда держать уши востро необходимо ежесекундно. Из этого следовало, что редкие проблески спокойствия были так ценны и драгоценны. Также из этого следовала и причина повисшего ощущения дежавю. Оно досадливо оседало и витало вокруг темной и взлохмаченной копны волос. Оно не ушло и тогда, когда на всю пространство квартиры оглушающей трелью прозвенел дверной звонок. Возвращаясь к тому моменту когда на пороге она лицезрела Баджи… Кохэку действительно удивилась бы только одной вещи: Тому что её день останется не потревоженным. С нездоровым любопытством она украдкой бросала на парня пытливые взгляды. — Ты в последнее время зачастил, — она сонно потирает веки, и уже с незамылиным взором осматривала содрогнувшегося от неожиданности Кёйске — опять Чифую не нашёл или просто соскучился? Фразу не заканчивает, поочередно оглядывает парня и затем не без удовольствия добавляет: — Клыкастик? — она прекрасно видит и с первых минут затянувшегося безмолвия замечает две вещи: сомнения и метания в всегда уверенном и дерзком раскосом взгляде. А Кохэку уже слишком подкована в подобном — замечать самые мелкие и незначительные детали там где их казалось бы не может быть. И она смотрит на Баджи и смакует на кончике языка собственную правоту. Весь его вид так и кричит о поганом состоянии и положении дела в целом. И ещё раз, Курода прекрасно ощущает все те тучи, что металлическим грузом повисли над ним и вот-вот норовя размозжить его черепушку. Поэтому она с каким-то садистским удовольствием наблюдает как сильно ему хочется встрепенуться, зарычать в голос и хорошенько встряхнуть её за плечи. Но Баджи терпит, сжимает кулаки до бела и лишь зашторивает злобно горящее золото длинными волнами волос. Баджи сейчас слишком не до напускного язвления, и слишком нужно разобраться со всей этой клоакой, что своим зловонием его буквально душит. Кода смотрит на Баджи и про себя замечает — в последнее время повадилось слишком много гостей. От подобных мыслей она обречённо пожимает плечами, ещё минуту цепко сверлит Кейске глазами и отстраняется от дверного косяка. — Ну заходи, — разворачивается и следует на кухню — нежданные визитеры конечно не к стати, но есть всё ещё хотелось — ресторанное меню не смогу предложить, но ты не будешь возражать? — Тц, — парень приглушенно цокает куда-то себе под нос, Кохэку это слышит, но внимания не акцентирует. Ей по большей части всё равно, что он там о ней думает и как реагирует. Сам пришёл — значит имел на то веские причины. Баджи в проходе мнётся в смятении жалкую долю секунды, после чего молча усаживается за один из стульев громко скрипнув ножкой о плитку. Кода головы к нему не поворачивает, пристраивается у турки на плите, где с удовлетворением отмечает: кофе не вытекло, а продолжало томиться на медленном огне. Она достаёт из холодильника четыре яйца ловко удерживая все разом в кисти: начинает готовить тамагояки. Затем достаёт баночки с цукэмоно, на то, вскрывает ножницами упаковку с готовой рыбой, разогревает оставшийся с вечера рис. А Баджи все её движения наблюдает как сквозь толщу воды под аккомпанемент стучащего ножа и шипение сковородки. До носа доходит ярких и душистый запах кофе — парень скорее по привычке морщит нос и сводит брови — эта отдушка врезалась ему в рецепторы в далеком детстве — такой привкус на кончике языка намертво приелся с образом матери по утрам (если тот, конечно, успевал её застать дома). Сам командир к этому напитку относился несколько холодно, отдавая предпочтение чаю или газировки на крайняк. Очнуться заставил стук посуды на стол перед ним. Тарелка и палочки. Во рту невольно возникает голодная слюна, а желудок скручивает тугой судорогой затем переходящей в протяжное урчание. Казалось этот звук разнесся по всей квартире. С отстранённым выражением напротив основателя усаживается Кода: глаза его прикрыты, но на висках Баджи отчётливо распознал взбухшую жилку. Значит раздражен. Замечательно! — думается Баджи. Мало того что он сам ввалился к тому в не свет ни заря (судя по заспанному и помятому виду) с очередной проблемой, вынуждает накрывать на стол на человека больше, так ещё и начинает выбешивать нагло влезаю в его зону комфорта. Многие назовут Баджи Кёйске неотесанным чурбаном и придурком, — чего уж стоит его заместитель! — но невоспитанной свиньей без элементарных понятиях о вежливости он не был. Сейчас он понимал, что вести себя как дикарь нельзя — это тебе не ребята из Тосвы с которыми можно соревноваться в длине плевка или продолжительности отрыжки — это, мать его, Кода, что в очередной раз мог так пригвоздить взглядом к месту, параллельно забивая крышку твоего гроба такими емкими, внушающими речами (казалось бы — он твердил все те вещи, что чёрным по белому прописаны в каждой чахлой книженции по этикету и нормам поведения, но с таким неподдельным мастерством, что многие терялись уже на половине) и в такой уничижительной манере, что заставляла некоторых, особо чувствительных, ощущать себя прилюдно поруганным, раздетым до гола и с горящей над головой табличкой: « я необразованное ничтожество» Иной раз он задумывался, как с такими «мажорскими» повадками он затесался в гопники. Но зато это объясняло почему по нему так сохли все местные девчонки — смазливая мордашка, манерность, ебучая как он сам выражался — «галантность» и увереный флирт опасно граничащий с пошлостью. Если честно, насчёт последнего Баджи вообще не уверен, сам он мастером никогда не слыл, а в последний раз при нем флиртовал Шиничиро когда он совсем мелким был. Однако уже тогда, под дружный гогот и стёб его приятелей он понял как делать уж точно не надо. И вот вторым образцом был Курода, и у него что удивительно, получалось это с завидной прытью и легкостью — вот уж чему бы позавидовал старший Сано. Именно что — «если бы». Сейчас Баджи смотрит на Коду и понимает о чем так трепетно лепетала себе под нос Эмма — эти двое смотрелись бы очень странно и одновременно с этим пугающе похоже. И действительно, лишний раз наблюдая за Кодой он невольно переносился к образу Шиничиро. Что-то неуловимо напоминало в одном, другого. Шиничиро. Имя болью отдают под рёбрами и заставляет горестно сжиматься что-то трепетное внутри. Немая обида ёкает и протяжно воет у него в ушах, а голову наполняют новые-старые воспоминания, от которых становится ещё более тошно и паршиво. У него перед глазами будто наяву расцветает чужая улыбка. Она такая добрая и тёплая, что солнце у него за спиной ощутимо меркнет. Но Шиничиро и смотрел грозно, до таких прошибающих мурашек и такой подкашивающей ноги дрожжей. Это Баджи у себя на личном опыте понял. В тот злополучный день Сано впервые на его памяти звучал грозно и холодно, если и глядел, то в темноте ночи это горели замогильные огоньки. И Кейске сколько угодно готов впиваться руками себе под кожу, царапать предплечья, оставлять кровавые полумесяцы на ладонях, сбивать костяшки в омерзительное месиво смешивая собственную кровь с крошкой бетона. Всё это он уже проходил, не раз и не два. Но только легче от этого никогда не становилось, всегда заканчивалось утробными, почти что животными, завываниями и вырыванием волос с черепушки. Шиничиро не стало. Не стало непутевого братца Шина. Не стало старшего брата Майки. Вместе с ним пропал и Казутора. Безвозвратно исчезли те крохи разумности и здравомыслия. Тогда Баджи четко смог разглядеть перелом в нездоровом мерцании золота. Он встретил Ханемию у любимых аркад, встретил лихим ударом с разворота. Так у них и повелось. Он помнил отчетливо пленкой событий как тот, разъебанный к ебеням парнишка, понемногу, небольшими шагами выстраивал свой мир заново. А Баджи и помогал. Потому что Кейске назвал его другом. А остальное и не так важно. Со временем подключился и Майки. Затем и все остальные. Пусть и не так долго как он бы того хотел, но у него была самая лучшая и настоящая в мире драгоценность. В один момент, по собственному проёбу он этого сокровища лишился. Но как бы сильно он себя не поносил, единственное что он обязан был сделать — это помочь Казуторе. Вот только он в душе не ебёт как это провернуть. Смотрит через стекло в безумные и нездорово пылающие зеницы, а в них одна только ненависть и злобный оскал на мир. Баджи копается в себе с хирургической точностью и придирчивостью. Каждую клеточку буквально потрошит и под микроскопом исследует, но ничего путного так и не находит. Лишь сильнее закапывается в самоистязаниях и горе. — Я не собираюсь торчать с тобой целый день, — режущие нотки отрезвляют не хуже ледяного ведра воды на лихую голову — сразу заставляют прийти в чувства и отрезветь — если не с кем провести время, то это не мои проблемы. Откуда-то в руке парня материализуется книга, которую раньше Баджи не замечал, а другая циклично поднимает-опускает чашку кофе: от губ и к столу. Взгляд Кохэку быстро бегает с строчки на строчку, губы и язык явно жжёт кипяток, но это не мешает ему выражать своё отношение к новоявленному гостю. Сёрпание кофе, быстрых шелест бумажных страниц под мозолистыми пальцами — всё это действовало не хуже гипноза, что Баджи и успел забыть где вообще сейчас находится. Выражение лица у хозяина квартиры обманчиво спокойное и умиротворенное — что в действительности наполняет его голову, Кёйске понятия не имеет. Даже предположений нет. Пожалуй, единственное в чем Кейске научил себя никогда не сомневаться, так это в том, что какой бы задницей Кода ни был, ему можно было доверять. Уж в чем в чем, так в этом парень был убеждён, благо примеров достаточно. Пусть напрямую он этого никогда не демонстрировал, но Баджи с каждым разом удовлетворительно хмыкал когда Кохэку оправдывал или наоборот не оправдывал его подозрений. Голым фактом является одно — сколько бы времени не проходило, и что бы не случалось — Кода всегда оказывался рядом. И честно, несмотря на какую-то подсознательную неприязнь и капризы Баджи уважал его за преданность. Этого было у него не отнять. — Ты ведь уже знаешь о старшем брате Майки? — прозвучало скорее как утверждение нежели вопрос. Неожиданное сотрясение воздуха от, казалось бы уже ставшим предметом мебели, Баджи было принято без фанатизма — он даже не оторвал взгляда от страницы. Однако то что он заострил внимание на маленькой чёрной точке — уже говорило о многом. Для Баджи это осталось незамеченным. В ответ, с небольшой паузой, последовало глухое «угу». — И почему-то мне кажется, что детали ты и подавно знаешь. — это вылетело излишне сипло, на усмотрение самого Эда, но взгляд раскосых глаз напряжённо уставился в линию между бровей оппонента. От Майки это он узнал или от Эммы — не так важно. Но почему-то Кейске был абсолютно уверен в правдивости своей теории. Всё-таки Кода смог стать не последним человеком, не только в их банде, но и непосредственно в семье Сано. Да даже старик Мансаку! И то, отзывался о нем чуть ли не как о образцовом и порядочном юноше, с которого — им с Майки — следовало брать пример. На это Баджи лишь кривил лицо и крутил пальцем у виска. Ага, как же! Вряд ли бы старшие продолжили бы и дальше возносить этого упыря на пьедестал «образцовопоказательности», если бы хоть раз пронаблюдали Как оный с лихвой крошит зубную эмаль очередного вышибалы. Да ещё и с такой страшной лыбой, что он сам невольно ёжился. Но не стоило ещё забывать и о «скользости» этой гадюки. Он был мозговитым, даже слишком если это признавал и Мицуя. Мицуя что слыл в их кругах «Джокером» и не за просто так, — отмечал это. Одно это заставляло лишний раз не расслабляться. Растянутые покрасневшие губы скрыла за собой чашка. Это и было ему ответом. Когда надо он мог быть на редкость молчаливым. Лукавый взгляд из-под прикрытых век в обстановку повисшего напряжения не вписывался. — Не думаю, что такое событие должно радовать. — звериный рык буквально срывается из глотки, вены на жилистой шее набухли демонстрируя приступ не дюжиной злости. Пусть и не на прямую, пусть Кода и не смеялся над ним намеренно, но то выражение лица, что он нацепил на себя никак не вязалось с теми невьебенно ужасающими событиями. Даже косвенно нельзя было относиться к этому событию так поверхностно. Даже ему. Нет. Тем более ему, человеку знающему и сведущему, скорее всего, больше нужного. — Считаешь? — опухшие губы звучно причмокивают и продолжают тянуться в тонкой лисьей полу-улыбке. — Но разве не иронично сложились обстоятельства? В стремлении сделать подарок другу, вы лишили его самого ценного. Тот цинизм и прямое насмехательство с которым он рассуждал о такой щекотливой и болезненной теме — вызывало немое ахуевание. И ярость. То что страшился высказать сам Баджи, так легко и бесстыдно оплевывал Кода. Грохот от злобного удара о столешницу разнесся по кухне. Взволновался остывший кофе в предложенной кружке и переливаясь из краев. — Лучше завали ебальник, пока я его тебе не начистил! Как ты можешь насмехаться, если и так всё знаешь! Не забывай, что это и Эммы касается, уёба! Злобно горящие глаза напротив или возникший грохот в собственном доме, а может и единожды упомянутое имя дорогой сердцу девушку, но во всяком случае, что-то да послужило причиной резко захлопнуть ранее открытую книгу и отложить в сторону. Бушевавший Баджи казалось бы совсем не повлиял на внешнее спокойствие и предрасположенность к беседе Коды. До того момента, когда она неспешно поставила чашку на стол и перевела глаза прямо на возвышавшегося над ней тенью хулигана. — Не приравнивай обычную иронию к обесцениванию вашей проблемы. И разве не более отвратительно ныть и лишний раз сотрясать воздух жалостливыми рыданиями? — Теперь в мимике девушке не было насмешку или другого простодушия, оно будто за мгновение отбросило излишнюю показанность и теперь застыло в чём-то отдаленно напоминавшим презрение. Даже находясь в сидячем положении, Коде удавалось с завидной утончённость смотреть на человека сверху вниз. — Я не буду сочувствовать тебе и уж точно не стану внушать идею о твоей невиновности, потому что это не так. И ты сам это прекрасно знаешь. В этот раз тишина не просто досаждала, она давила и несла отвратительным смрадом мертвечины. Тухлость и духота вились фантомом вокруг легких и шеи не позволяя спокойно вздохнуть. В комнате резко перестало хватать кислорода. Сердце Баджи лихо пропустило громогласный удар, что будто пробил барабанные перепонки, а затем начало учащённо отбивать неведомый ритм разливая холодящую стужу по крови. — Знаю, — последовал дёрганный кивок, поперёк глотки возник ком и Баджи громким рывком приземлился на стул да так что ножки под силой удара издали жалкий скулёж. — Я не хочу и не буду себя оправдывать и я пришёл не для того чтобы замаливать свои грехи. — Если я и буду это делать, то точно не пошёл бы к тебе. — последние было произнесено с плевком и долей пренебрежения. — Ясное дело, — шпилька была успешно принята с явным сарказмом и фырканьем. — Я должен помочь Казуторе. То что так долго вынашивал в себе Баджи нашло выход с тяжёлым вздохом. После произнесённого вслух, стало несколько легче. Отчего? Он не мог сказать точно. Может от того, что Кейске смог поделиться этим не только со стенкой своей комнаты а с живым человеком? Возможно. Во всяком случае обратного пути не было. И если этот человек сможет хоть чем-то поспособствовать, Баджи вцепится в эту возможность всеми руками и ногами. Потому что это чертовски важно. Это намного ценнее, чем его собственная гордость и упрямство. И это стоит того если он хоть на толику приблизиться к Казуторе. Хотя бы призрачный шанс, но он у него появиться. — Когда он выйдет, Казутора первым делом захочет отомстить Майки. Он винит во всем его, хотя и сам понимает, что не прав. Это разрушает его изнутри и заставляет ещё больше сходить с ума. Уперев локти на деревянной поверхности и скрестив кисти перед собой в замок он упёрся лбом. Каждое слово доносилось из него с огромным трудом. Где-то голос срывался, а временами лицо искажало до того страшная гримаса, что любому другому стало бы тошно от одного его вида. Что уж говорить о творившимся внутри него хаосе. — Но больше всего меня пугает Майки. — если так подумать, Баджи в первый раз признаётся в этом не только самому себе, но и постороннему человеку. Отпрянув от скрещённых кистей, янки уже прямо взглянул на молча слушавшего его Коду. По его лицу ничего нельзя было сказать: сочувствует ли? Жалеет ли? А может и вовсе насмехается? Но Баджи сейчас слишком хреново и Отвратительно мерзко. Ему тошно от самого себя, блевать тянет от собственной ничтожности и ущербности. Будь его воля… А впрочем о большем он и просить не смел. Когда-то Шиничиро сказал ему, что самым большим наказанием для человека является совесть. Тогда он мелким совсем был, словам старшего никакого смысла не придал. Вот только сейчас он думает об этом, вспоминает с ядреной горечью на губах и осознаёт как старший был прав. И честное слово, он предпочёл бы никогда не сталкиваться с подобным. К сожалению пришлось прочувствовать на собственной шкуре. И теперь он обязан был нести эту ношу ответственности не только как груз собственной вины. Баджи несёт на своих плечах обязанность перед лучшим другом, что сейчас сходит с ума в одиночестве, он продолжает шагать дальше потому что У Майки кроме него практически больше никого нет, один из двух якорей он отобрал сам. Первым был Шиничиро. Вторым была Эмма. Два оплота и столпа на которых и держится весь мир Манджиро Сано. Баджи смотрит в пепельные потоки напротив и даже рад, что ничего в них прочесть не может. В какой-то мере неизвестность его даже успокаивает. Кейске рассуждал много раз, был ли этот путь единственным? Навсегда натыкался на момент, что к чертям разрушал все его окольные тропы и планы. Что бы стало со всеми ними лицезрев они знаменитого Баджи Кёйске в таком состоянии. Дать друзьям узнать о том, что кулаки у него сбиты не из-за бешенства и драйва, а внутри у него самое настоящее месиво из мыслей и самовнушений. Что ему пиздец как хуёво и отвратительно. Он медленно подыхает в скорлупе из звериной ухмылки и задорного оскала. Баджи уже давно держится на голом чувстве долга. Пред кем конкретно он и сам уже не вспомнит. Перед Майки? Перед Эммой? Перед Казуторой? Перед Шиничиро? Всё это рвёт его изнутри и заставляет трещать по хуево склеенным швам. А Кода вслушивается в голос Баджи и прямо на языке может прочувствовать сколько горя и печали в нем было. Сколько самой чудовищной и всепоглощающей безысходности. Радуется ли она? Веселит ли её подобное представление? Иронично, но нет. И странно, она давно признаёт себя как человека сверх сволочного и циничного, по всем человеческим меркам. Нормы морали для неё давно уже чужды, а душевные терзания чужаков как пустой звук и надоедливое жужжание мошкары. Странно, что она смотрит на этого излишне наглого паренька и ни одной мысли отвращения у неё не возникает. Обычное для подобных случаев — омерзение даже не подступает. Она может сказать, что ей это безразлично. Ничего конкретного она и не чувствует. Но она заглядывает чуть глубже в глаз этого отчаянного ребёнка, которого очень жестоко и в это же время забавно подставила жизнь, и понимает, что по крови незаметными искорками проходит разряд. — Майки? — звучит с не скрытым весельем и забавой — я бы больше беспокоился на счёт тигра. Пусть и косвенно, но оградить Сано Манджиро от встречи с ним — более простая задача. — у Кохэку в голове плескается самое настоящее недоумение, что сочится сквозь губы. Она живо приподнимает брови и выразительно взмахивает рукой — Не думаю, что даже при сильном желании Майки сможет прикончить Казутору, — духу не хватит пойти на убийство. Кохэку вглядывается в мякоть на самом дне чашки и с огорчением подмечает как быстро закончился кофе. Затем на повисшей в воздухе мысль она ставит точку: — Даже из мести. — она какое-то время смакует собственные слова на вкус, когда Баджи продолжает терпеливо отмалчивается детально обрабатывая услышанное. Лукавит. Ямадзаки говорит всё с удивительной точностью и логикой, так и должно поступать человеку разумному, не обделённому умом. Однако где-то на дне подсознания назойливым шипением доносится сомнение. Склизкое и вязкое. Правда в том, что всего о чем её мысли встревоженны она не договаривает. Преимущественно по причине собственных сомнений и неподтвержденности фактов. Она всё продолжает смаковать и вгрызаться зубами в повисшее фантомной тенью предчувствие, но ничего нового не находит. В очередной раз прогоняет по кругу ряд деталей и фактов, принимая как данность — объективных причин на подозрительность нет. А полагаться на голое и ничем не подкреплённое «ощущение» она не станет, даже если дело и не касается неё напрямую. — Нет, — Кёске хмуро смотрит из-под бровей и взгляд его намного тяжелее и гуще обычного — в нем теперь нет и намёка на колебание. Он четко и складно отсекает каждое слово. — Майки сможет. В этом коротком монологе прозвучало столько уверенности и убеждённости — что на сомнения не оставалось ничего. Но слова Баджи прочным гвоздем засели в голове у Ямадзаки. Внутренние предположения и гипотезы, только укоренились, заставляя глаза невольно сощурится, через линию бровей пролегла тонкая морщина. — Хочешь помочь и Майки, и Казуторе? — слова заставил Баджи встрепенуться всем телом и с горящими глазами уставится на Коду. Тот отвечать на зрительный контакт не собирался. Ответом стал утвердительный, но через чур резкий кивок. Кохэку на периферии зрения уловил как взметнулась и подпрыгнула непослушная копна чёрных волос. От чего-то на губах сама по себе заиграла понимающая и снисходительная улыбка. Глаза чуть прикрыты, они совсем не улыбаются, а лишь слегка отсвечивают в слабом освещении кухни стальной трезвостью, чём-то напоминающих холодное лезвие клинка. — Смешно, — уста тянут протяжно, будто в попытке растянуть каждую гласную, а в глазах полыхаю и отплясывают свой бал черти. —«Смешно» говоришь? — долго терпеть эти напускные бравады Баджи не мог, от одного вида на всю эту показуху становилось тошно и отвратно, — И что тебя так веселит? Ресницы у Кохэку чуть трепещут, а взгляд лениво гуляет по комнате, будто бездушная мебель вокруг и то более интересный собеседник, нежели он — Кёйске. И отчасти он был даже прав. Вся эта «клоунада» ей порядком поднадоела. Получался какой-то театр абсурда. Она уже раз сталкивалась с подобными горе-альтруистами, что не то что другим, себе помочь не могли. В Баджи она видела это, к сожалению, очень отчётливо. — Если ты пришёл за советом, то слушай, — последовал усталый выдох — хочешь помочь этим двоим разом — тогда отбрось свои гребанные розовые очки и столкнись с реальностью. В твоём случае, очень даже говёной, ведь на топливе из собственных желаний ты никуда не уедешь — всё зашло уже слишком далеко. Ты грезишь о спасении для всех? Тогда придётся тебя разочаровать. Её слова льются стремительным и леденящим душу потоком. Глаза опасно мерцают железными переливами, а лицо слишком неестественно бездушное. В какой-то момент, она поднимается из-за стола, впервые с начала их разговора, и теперь на него взирают с такой огромной высот, что Баджи чувствует как легким касанием руки его опрокидывают на самое дно пропасти. — Намерен вытаскивать кого-то из болота, тогда готовься окунуться в него с головой. Если ты и дальше будешь отсиживаться в стороне — то нихера у тебе не выйдет. Придётся замараться и отбросить всё что дорого. Лишний груз, только быстрее потянет тебя ко дну.

***

Третий раз. «Клыкастик» — доносится из её рта как нечто привычное и само собой разумевшееся. Кто же ожидал, что терпение у Баджи не резиновое и рано или поздно он сорвётся? Да все в общем то и ожидали. Кохэку тоже. Это даже больше напоминало некий спортивный интерес — сколько он сможет продержатся. Однако лимит не только оказался скудным на вместительство, да и к тому же взрывоопасным при детонировании. Размашистым ударом в лицо. И честно, попал бы в нос — удар у Баджи отточенный и увесистый — по своей воле он бы не смазал. Кохэку просто больно верткая, но по земле прокатиться пришлось. А земля оказалась на удивление твёрдой и бугристой — ткань на перчатках стирается до дыр, на месте которых кровят многие ранки. Почему на удивление? Кода и не вспомнит когда в последний раз её отправляли в полёт или просто валили на асфальт — думается, что такого вообще не случалось. Потому сидит на холодной поверхности она смирно и без лишний метаний — шок и неосознанность всей ситуации нехило вышибает из колеи. Если простым языком — она в полнейшем ахуе и прострации. Даже возгласы вокруг не так сильно саднят по ушам. Их наоборот почти не слышно и оттого не разобрать. Потому и уход Баджи для неё звучит как сквозь толщу воды. Да и это не особо и важно. К ней со спины уже подходит Мицуя, чтобы помочь подняться, но его опережает протянутая рука. Майки чуть склоняется корпусом, чтобы ближе вытянуть протянутую ладонь, глаза его улыбаются, хотя в темноте улицы они кажутся ещё более обсидианово-чёрными, словно в бездну уставится. От прежнего раздражения ни следа, а у Кохэку тормознуто возникает мысль о том, что всё-таки это красиво — то какими необъятными и глубокими океанами кажутся глаза парня. Пришедшая идея о исключительности чужих глаз, немного отрезвляет и теперь она с осмыслением смотрит на протянутую в помощь ладонь. Курода лишь пожимает про себя плечами — ей и самому подняться не трудно, но и отказываться резких оснований не было. Вытянула руку в ответ. Мелкие кровоподтеки на ладони совсем не чувствовались, а потому благополучно забылись до прихода домой. Сано оглядывает собственную пятерню от ощущения некой липкости на поверхности кожи — вглядывается чуть лучше и видит небольшие пятна крови, что причудливой мозаикой расползлись у него в трещинках ладони. Что-то внутри предательски ёкает и дребезжит — словно трель цикад по самым ухом. Внутри зарождается нечто неописуемо знакомое и памятное, оно разрастается по коже извилистыми лианами, заставляя тело онеметь, принуждая и дальше тупо пялится на собственную конечность. Прохладное и липкое ощущение проходится по загривку, затем переходит на позвоночник и медленно расползается по всему основанию скелета. Глаза чернеют ощутимо сильнее, и теперь в них даже блика не видно. Он с трудом отрывает голову в сторону и как назло натыкается на склонившегося в коленях Коду. Тот самозабвенно отряхивал трепетно любимые штаны от пыли и грязи уличных дорог. На предплечье висит форменная куртка, а непозволительно широкий ворот футболки треплет назойливый ветер. Он продолжает будто танцевать вокруг плеч, рук и груди парня всё норовя сорвать жалкий предмет одежды. Холод в жилах на мгновение застывает, будто затвердевшие айсберги, а затем резкой волной по венам рассвирепел магмовый жар. Он буквально мог ощущать с каким трудом у него двигались пальцы, те застыли в одном положении отзываясь жалкой дрожью. На территории всей шеи и ключиц красной россыпью гуляли налитые багрянцем пятна. У Майки никогда не было удивительно четкости зрения или какой-либо ещё подобной чуши, но от чего-то именно в этот день, его глаз будто ястребиные уловили все те всполохи красноты на нездорово-бледной коже. И Майки не был дураком с наивными мечтами или сопливыми грёзами, потому отличить настоящие засосы он прекрасно мог.