По ту сторону солнца

Кисаки странный. Во всяком случае, впечатление после него остаётся контрастным послевкусием и долей сомнения в ощущениях. Он стоит нетронутым изваянием, а смотрит голодно и дико, пусть это и не проглядывается за отстранённо-почтительным фасадом сразу. От него медленно разит враждебностью и отторжением, как только Кода начинает смотреть на него дольше минуты. Кисаки старается держаться горделивой и важной птицей в стремлении отыграть одну единственную роль, но совсем забывает о том, как лихорадочно у него временами полыхают глаза. Замогильно так, с долей неописуемого фанатизма в стальных патоках. Тетта выкобениваться так явно и напористо, с гордо задранным подбородком и расправленными плечами будто он — царь и бог, будто он действительно знает и может больше, чем все окружающее его мошки. Будто у него действительно на руках все карты и шахматное поле в придачу. Это заставляет вены на лбу вздуться, а жилки на шее опасно набухнуть. Будто у него есть хоть что-то… Кисаки выглядит, нет, считает себя чём-то всеведущим, глядит из-под массивной позолоты глазами полными уверенности в собственном положении и возвышенности. И Кохэку этот взгляд давно знаком. Не понаслышке, а очень даже прямо — чуть ли не впритык. По утрам через зеркало пересекаются. До невозможности они похожими становятся. От такой иронии тошно и весело — в голос хочется залиться смехом, да таким, что всполохи грома покажутся каплей в море. Пасмурное небо, что там, что здесь — одно и то же. Глаза Кисаки — это блеклая расплавленная сталь, что ярко блестит в свете солнца, когда у Кохэку взгляд отдают режущей остротой, а переливается разными кляксами темного металла — грубого и пробивающего до дрожи. Злоба рокотом струится по венам медленно закипая, когда невнятное бормотание скалящейся ярости под ухом и не думает утихать. Обратно — всё больше и громче становится. Оглушает. Потому как Кохэку — это чертова смесь из самых темных и мутных красок на всем белом свете. Каждый оттенок в ней, нет-нет да кричит о всей гнусности и мерзости, что просто переполняет её. Она не сможет найти в собственной туши ни одного, даже самого мизерного отголоска морали и нравственности. Она пропитана насквозь этой пакостью и черствостью, с какой в этот мир и явилась. Кохэку попросту выбивает двери с ноги и после каждого шага, оставляет за собой тропу из ненависти и вражды — тихой, но такой, что бывает только после череды выстрелов — оглушающе мертвой. Кохэку сознательно надела на себя венец гордыни и тщеславия и со струящимся по плечам высокомерием ступает по земле. Кохэку — это гордец с поистине монархическими замашками. Этого у неё не отнять, не вырезать и не вырвать из плоти и сознания, потому что это не просто черта характера — это она сама. Но за призмой и фасадом гордыни она четко отмеряет и причины. Мнимые причины, для подобной короны на голове. Просто невьебенно огромной и давящей своей тяжестью. Но она верит и знает, что её личная убеждённость — вот она истина. Нерушимое вето. Это доказательство у неё во всем — в руках, ногах, груди и крови. На внешний мир это смотрят глаза не человека — это взгляд, того, что возомнил, себя выше и больше других. И всякое жалкое отребье, что головы непомерно высоко запрокидывают лишь больнее от этого врежутся в асфальтную крошку. Чем выше задираешь нос, тем ярче тебя слепит солнце. А потому берегись — придёт монстр — страшный и ужасающий настолько, что глаза выжжет. Кода, если что, никогда не бьет намеренно — с целью и мотивом. Не было ещё такого человека, что заставил бы её захотеть причинить боль и доставить увечья собственными руками. Если она и делает замах — то Кохэку абсолютно не волнует кто и что перед ней. Иногда это просто груша, чтобы стресс выветрить из разгоряченной крови, пусть она и кряхтит потом, удивительно жалобно и ущербно. (Порой она поражалась способности людей выглядеть столь жалко и презренно.) Кохэку забудет и оставит это в предыдущем дне, неделе, месяце. Кисаки Тетта смотрит ей в глаза с открытой надменностью и скукой. Немыслимой, для подобного ему смерда, дерзостью. Так, будто уже наизусть все скелеты в шкафу вывернул наизнанку и все равно посчитал их недостаточно интересными для своего внимания. А Кохэку и плевать в общем-то. Но только до того момента, когда это не относиться непосредственно к ней самой. И она делает это скорее из понятия: «просто могу». С некой подоплекой из зудящего раздражения. Выбить дух и сбить спесь из этого надутого павлина было смешно — пусть всего и на мгновение. Потом снова стало скучно. Скучно ей бывает непомерно часто. А Майки идёт с боку, чуть впереди и делает шаг шире и размашистее. Будто в стремлении перегнать и идти хотяб на толику дальше — это для него некая аксиома — быть впереди и вести за собой, будь то очередной забив или повседневная прогулка. Кохэку вообщем то и не возражает — хочет обогнать и пускай. Она лишь про себя это подметит и посмеётся. У Майки ноги не такие длинные, а потому и шагает он в некой спешке, пускай и совсем неприметной. На лице у него закостенела твердая иллюзия непосредственности и расхлябанности. Но вопрос заряженным ружьем парит в воздухе у них над головами. Майки не говорит, но четко даёт понять, что именно хочет услышать. Это и без лишней болтовни ясно как день. И странно для Куроды именно то, что она и не знает как отвечать? Главное — что? Кисаки невьебенно гордый ублюдок с явными признаками лихого манипулятора и поистине зашкаливающим эго. Собственно это не будет такой уж и проблемой как для Майки. Не должно это вылитая в нечто «неправильное» в отношении и банды. Тут скорее больше «а почему нет?». Явных причин отторгать подобную кандидатуру в момент развития вражеской группировки — не самое разумное решение ситуации. Но и причин «За» не так много. Их практически нет. — Кисаки хочет вступить в Тосву и уже довольно давно, — она чуть наклоняет голову смотря на профиль главы, и будто в очередной раз подтверждает собственные мысли — У него есть личные причины и стремления, банда — для него путь к достижению своих амбиций. Ни больше, ни меньше. Кохэку глядит на витрины ветхих улочек, на потрескавшуюся краску на вывесках, будто всё выше перечисленное и подавно интереснее и важнее, тех рассуждений, что вторичным планом возникают в её голове. Девушка думает двояко — с одной стороны, и это то что она регламентирует вслух — на всеуслышание. С другой — потайные, а от того и подлинные мысли, что её отнюдь не радуют — заставляют всерьёз принять факт под названием «Кисаки Тетта». Уж больно складно и четко всё происходит. И она бы приняла это на стечение обстоятельств — мало ли случается в жизни? Но после встречи вживую с гипотетическим источником… Дедукция и внимание к мелким, казалось бы, ранее и незначительным деталям, едино вторят и потрясают сознание легким вихрем. Один раз — случайность. Как удачно он предложил свою помощь, после того как упекли Па на нары. Два раза — совпадение. Чудо, не иначе, что неожиданно стала разрастаться более сильная и грозная группировка прямо под боком. Будь у Кохэку чуть больше стремления и повода к действиям — она бы мертвой хваткой вцепилась бы в глотку этой недосказанности. Разорвала бы по частям на факты и истину, а на закуску оставила бы главный источник и мотив. Потому, что так она в большинстве своём и поступает — не оставляет сомнений и каждый раз вырывает всю правду из пасти лжи и лукавства. По другому дела не делаются. Если есть хоть одно сомнение и не состыковка — проверь, а потом ещё и ещё. Но Кода лишь досадливо качает головой и незамысловато вскидывает кисти — «если бы». Нет у неё ни единой причины. Следовательно и повода не имеется. Пока всё можно списать на лихую перепитую жизненных линей — ей нечего лишний раз руками махать. Своего хватает. А потому слова, что льются из неё складными и податливыми волнами — не лукавство или враньё, но и не подлинные мысли. Это слова Коды — командира нулевого отряда Токийской Свастики и по совместительству голоса разума и логики, что ручным вороном сидит на плече у хозяина и глаголит советы и гипотезы. — Но я думаю, ты это уже и так знал. Майки подтверждающе ведёт головой, лишь слегка колыхая пряди волос и наконец поворачивается к идущему рядом парню. Он молчит, но ясно даёт понять, что внимательно слушает и вникает. — Сейчас я думаю, что вступление Кисаки в ряды банды — это меньшее из зол, что мы получим, нежели окажемся перед лицом в разы превосходящей силы. Искренность слов — сажа на оболочке её радужки, такая же ветхая. Настоящего здесь — стылый прах после разгоряченного костра в камине. Но Кохэку это истинный маэстро и чертов виртуоз во всем, что касается очарования и пленения. Ведь если он и перебирает пальцами по клавишам — то делает это неуловимым вихрем утонченных движений. Если и водит тонким смычком по хрупким струнам любимой скрипки — обязательно так, что любая мелодия живо танцует и заставляет трепетать саму жизнь. Она горюет, если Кохэку цитирует Моцарта и плачет когда упоминает Перселло. Если Кохэку и говорит, то даже перед самим Эммой предстанет образцом благочестия и бескорыстия. Майки смотрит на Кохэку своими чёрными-чёрными глазами и в один момент улыбается так понятливо и обезоруживающее, что вводит в некий ступор. В его лице ни намёка на прозрение или неожиданное сомнение, он просто глядит на девушку и пожимает плечами. — Я понимаю о чем ты говоришь, — взгляд Сано — бескрайний океан где ничего нельзя ни прочесть, ни понять — это Чёртово болотцы из меланхолии и задумчивости. Сколько бы он не вёл себя как ребёнок, самозабвенно балуясь и играя с устоявшейся картиной мира всех тех кто его окружает — он делает это прихоти ради. Майки — это образец инфальтильности и абсолютного самодурства, на которое вообще способен лидер. Так умело пользуюсь тем влиянием, что каждый раз оказывает на рядом стоящих людей, он, Манджиро, с завидной прытью и грацией бросает песок в глаза, а сам остаётся укрытый за пеленой дурмана и наигранности. — Но если честно — меня мало волнует зачем Кисаки хочет использовать Тосву, потому, что я ему этого не позволю. Может попытать, однако как только превратиться из мнимой угрозы, в реальную, я не останусь в стороне. — Думаешь, что сможешь удержать эту строптивую кобылу на коротком поводке? — Кохэку чуть вздергивает тонкую бровь, выразительно смотрит на главу, но тут же расслабляет лицо и натягивает плотоядную ухмылку — Впрочем, не отвечай. Это был глупый вопрос. — Пха! — подросток давится небольшим смешком и нагло вклинивает темные аквамарины в ранее говорившего — Ты признаёшь, что сморозил ту ещё херь? Майки деланно удивляется и показательно прикасается к подбородку, имитируя задумчивость — Сегодня по прогнозу метеоритный дождь или ты просто перестал быть таким высокомерным уёбком? — И это мне говорит полтарашка с детсадовским характером? — Вены на висках Коды слегка вздуваются, а глаза опасно щурятся. — Капризная принцесска, что не может обойтись без флажка в ланче. — Слышь, уёба, это кто здесь принцесска?! — Майки грозно наклоняет головы и теперь смотрит на весь мир затаившимся зверем — исподлобья, дико так. — Давно по своей смазливой харе не получал?! — То есть с Полторашкой ты согласен, а быть принцессой тебе не нравится? Про расставленные приоритеты не слышал? — Кохэку к верху нос задирает, будто воочию подтверждая разницу в росте, но тут же по-птичьи наклоняет голову, резко выпячивая её вперёд. На губах уже лукавая полу-улыбка, а во взгляде лихие бесята резвятся. — А вот про смазливую, как ты выразился — «Харю», я согласен, однако твоё пренебрежительно отношение к ней меня совсем не устраивает. Кохэку наступает абсолютно безжалостно и стремительно, да так, что Майки и не хочется отстраняться — Кода сейчас распаленный и пламенный — спорит с ним, огрызается и всеми силами хочет доказать свою правоту. Манджиро не пресекает, не отдергивает — он по-своему впечатлён и приятно обескуражен. Прошлая демагогия ушла куда-то на задний план, оставляя за собой приятную неожиданность в виде безумно-живого и настоящего Куроды. Майки смотрит во все свои темные бездны, не боясь, что затянет кого-то, не опасаясь что сможет опалить потайным пламенем, ведь Кохэку от чего-то внушает слепую уверенность, некую надежду на понимание. И так странно его голову посещает такая мысль, что он и не замечает, как парень находиться от него уже на расстоянии в жалкие сантиметры — чуть ли не в притык. Кода оглядывает его скользящим и горячим взглядом — будто в одно мгновение может поглотить — целиком и полностью, расплавить в пучине самого чувственного пожарища. Глаза Кохэку горят обманчиво страстно и живо, когда на самом дне давно отпивают похоронные тризны. Майки ловит каждую эмоцию, каждое копошение ветра в коротком срезе волос — хочется зарыться пальцами в темных прядях — но он никак этого не показывает, только лицо его становиться пастырем из мимики, оно черствеет и теперь представляет из себя безликую маску прежнего Майки. В какой-то миг он перестаёт дышать. — Моя дорогая Химе-сама, неужели вы не видите, насколько вам повезло? — Кохэку смакует, пользуется так виртуозно и нагло, тем, что, он, Майки, сейчас не в состоянии даже пальцами пошевелить — заворожённый, пленённый — уже шёпотом обжигает кожу лица, а сталью пронзая в самое сердце, — Ведь эта красота принадлежит только вам.

***

Появление Баджи врывается в сознание безудержным и стремительным вихрем. Он шагает по лестнице у храма Мусаши в окружении горящих взглядов и тихий перешёптываний — внимание совсем не обращает. Он идёт с гордо расправленными плечами, прямой спиной, нагло вскинутым подбородком и звериной ухмылкой, обнажающей всё его дикое нутро на пару с клыками двойками. Баджи ступает, и шаг его твёрд и тяжёл — он несёт бремя вины, что смертельно-опасно перевешивает ответственность взваленная самим собой. Но он продолжает идти вверх по ступеням, с уже выстроенным маршрутом прямо к плахе, что непременно отсечёт Кейске голову. Справедливость безжалостна, но по-горькому правдивая, настоящая, а от того и предначертанная. Отправить в нокаут первого попавшего под руку — не так уж и сложно. Сопляк с наивным еблетом и большими глазами-софитами, для него что красная тряпка для быка. Баджи бьет с толком и расстановкой. Но в этот раз он готов отдать должное — Ханагаки держится на своих двоих. Смотрит своими синими-синими патоками, так шокировано и непонимающе глазеет, что аж бесит. Для чего тот с минуту назад с кулаками набросился на Кисаки он не знает и вдуваться не желает. На костяшках уже давно зияет чужая кровь. И он не сомневался, в том, что Мицуя перехватит очередной замах — вот совсем. Он этого черта знает не мало. — Прекращай, Баджи. — и смотрит так понимающе-смиренно, что аж тошнить начинает. Голос Джокера спокойный, но угрожающе серьезный. — Отпусти, Мицуя, я его убью. — Ты не ахуел, ли? Это Чертов театр абсурда и бессмыслицы. Что и зачем происходит — никто и нихрена не вдупляет — а они сами, командиры и верхушки, давно привыкшие. Они слепо идут по несуществующей линии беседы и хоть какого-то мнимого смысла — но сами понимают, что ничего из выше перечисленных нет и в помине. Баджи тоже это понимает, а потому уже совсем не улыбается. — Майки — у Баджи всё внутри подозрительно тихо и мёртво. Он стоит и смотрит на своего друга детства выжидающе, с вызовом. Он готов говорить всё что потребуется — но с опаской осознаёт, что своими поступками нервно дёрнет чеку у гранаты. И Кейске прикусывает себе язык — вкус металла во рту чуть отрезвляет, бьет по вискам и рокотом разноситься по округе. — Ты чего приперся? — Майки глядит на парня в пол-оборота своими агатовыми глазами — палит, прожигает так, что у попавшего под прицел Баджи, всё внутри переворачивается. — Из-за твоих постоянных конфликтов тебе запрещено приходить на собрания. Глава говорит четко поставленным голосом — прямо и без запинки. Украдкой переводит взгляд на мирно подпиравшего дерево Коду. Тот на предстоящее представление смотрел не то чтобы с интересом, но и уходить не собирался. Глаза чуть сощурены, губы исказились в мечтательной улыбке, кричащей о настоящем отношении владельца о всём этом цирке. Майки подобное не стремился одобрять, но и пресекать не считал нужным — всё-таки переделывать Коды было попросту бесполезно — у него уже устоявшаяся картина циничного созерцателя в самую корку мозга вшита. Вмешиваться он не станет. Кохэку с легким флером заинтересованности наблюдает и вбивать клинья не желал. — Сейчас я вмазал кретину. — у Такемитчи лицо постоянно недоуменное и растерянное. Понимания происходящего у него нет вообще. — Опять отстранишь меня за срыв важного собрания? Баджи глаголит броско и с вызовом через слова и тон голоса. Он Майки чуть ли не лучше всех знает, а потому и наступает на опережение. — Я перехожу в Вальхаллу. — большего Баджи не надо. Объявить во всеуслышание и просто поставить перед фактом. Ни отговорок, ничего он не ждёт услышать. Он давно определился с тем путём, по котором собирается и дальше шагать. А помехи ему не нужны. Он всё сделает сам. Баджи разворачивается также круто и резко, как и врывается на собрание уже бывшей группировки. Но даже теперь Родной и трепетно любимой. — Баджи! Крик Майки — громогласный рёв самого яростного и дикого зверя. От него у всех присутствующих невольно пробирают мурашки, а тело прошибает нехилая дрожь. Злить главу и доводить его до такого состояния — не самое лучшее решение. — Командир первого отряда, Баджи Кейске, становится врагом Тосвы! Голос Баджи — периливчитый рокот, с искрами злой иронии и насмешки. Слова — хлёсткая пощечина и удар из-под тишка — отрезвляют и вводят в ступор быстро, оглушающе и абсолютно каждого собравшегося сегодня. Спина у парня выровненная, но до хруста в змейке позвонков — ведь он четко знает — ослабит тело хоть на толику, и вся бутафория повалится как хрупкий карточный домик. Этого допустить так же страшно, как и саму мысль дать хоть одной живой душе прознать, почуять фальшивость его самого. Ведь с расправленными плечами здесь стоит не Баджи — лишь жалкая пародия на призрака прошлого с самодовольным зубастым оскалом, потемневшими зрачками и заледеневшими конечностями. У него нервно сжата челюсть, что мгновение и все зубы перемелются в крошку и труху — настолько сильно она стиснута. Он как через толщу пыли и сажи смотрит на близкие и родные сердцу лица, на старинный, уже обветшалый храм Мусаши, где они ещё вчера клялись и божились оставаться верными соратниками и создать эпоху. Этот фантом Баджи режет душу и раздирает сердце до рваных лоскутов. Баджи ловит ртом последний вздох протухшего смрада прежде чем нырнуть с головой в ту бездну, что он сам и породил. Ему больно и обидно. Страшно до одури, ведь всё происходящее сейчас буквально окольцевало его шею и не даёт возможность вздохнуть. Это отвратительное и безумное чувство прорастает в нем ядовитыми стеблями, что ломают кости, прорезаются и вьются под кожей и пронзают грудную клетку насквозь. Но Баджи плевать. Он сплевывает весь этот ком, что дерёт его глотку до кровавого месива, себе под ноги и уходит. Не оборачиваться. Не останавливаться. Не сожалеть. Как бы тяжело ему не было. Как бы совесть не мучила и терзала. Баджи ведь сильный. Он себе это как мантру говорит, но с ужасом про себя замечает — раньше этого внушать себе не надо было. А сейчас это необходимость, ведь засомневайся, оторопей на секунду — и весь песок из пальцев просочится. Но Кёйске держится стальным и нержавеющем в своём спектакле изваянием — не иллюзия, а истина образа в глазах друзей его успокаивает. Заставляет нервно трепетать и радоваться хоть толике, даже если это само по себе неправильно и инородно. Шаг у Баджи широкий и устойчивый, но в один миг он начинает неуверенно покачиваться на тонкой леске над самой настоящей пропастью. Кохэку весь из себя расслабленный и ленивый — стоит на всё том же месте у дерева, корявый ствол подпирая собственной спиной. Кода белым и слепящим пятном выделяется из всего что попадает в глаза Баджи — руки сложенны на груди, нога заведенна назад, а голова откинута. Поза Коды — чертова демонстрация и наглядное представление всего того что он думает о происходящем на этом собрании. На бледных губах мелькает увеселительная полу-ухмылка, брови чуть вскинуты в немом вопросе-интриге. Но Баджи волнует не это. Не эта хрень его коробит и из колеи выбивает напрочь! Кохэку смотрит своими проклятыми колдовскими глазами — темными и бесчувственными. Такими только мертвецов и пугать. Страшно совсем не это. У Кохэку, при всей своей невыразительности и черствости, глаза полыхают так страстно и безумно, что тело сковывает ледяная судорога. Кода смотрит и в этом непроглядном мраке, что сейчас странно чернеет, разгораются искры в которых сам дьявол пляшет. Во взгляде этом он читает потрясающее его до дрожи в коленях понимание. И это пугает намного больше чем всё происходящее ранее. Он всё знает.

***

Кисаки усмехается почти победно. Скула у него хоть и саднит от чужого кулака, но сам он эту боль уже и не чувствует. Хотя нет. Раздражение гуляет лихим вихрем на подкорке мозга, но умело подавляется-перепоститься на сжатый кулак. — А свастоны то, рассыпаются. — лёгкий смешок вырывается безучастно от владельца, но тот и не возражает. Настроение у него сильно растёт, а кулаки всё так же чешутся. И улыбка у него почти искренняя. Глаза по-доброму прикрыты, прищур располагающий, что не подкопаться. Он идёт в сторону героя, что в этот момент замер с одутловатым и непробиваемо тупым лицом и весело интересуется, хотя уже знает — последующий потом ответ его волновать будет в последнюю очередь. — Живот или лицо? — Что? — Так куда? Советую лицо. А дальше он и не вслушивался. Бьет лихо, с бурлящей в висках злобой и раздражением. Тетта больше не улыбается, когда Ханагаки валится ему в ноги. — Круто он тебя приложил, как думаешь? Игривый звон раздаётся у самого уха, и продолжает переливаться, стрекотать в самой черепушке. От неожиданности он даже отшатнулся в сторону от источника звука. С высоты своего роста на него палили смеющиеся угольки. В темени сегодняшней ночи они казались по-настоящему чёрными. Когда именно Кода успел оказаться у него за спиной он не знал, и от этого становилось несколько раздражительно. Всё-таки Кисаки не любил когда к нему подходят — мешают без его ведома. Лёгкий дискомфорт прошёлся шершавым языком вдоль всего позвоночника. Взгляд его мрачнеет и становится острым и режет своей металической колкостью. На лице у него застывает недовольство с легкой тенью вопроса. На подобный выпад отвечают нарочито-показанной живой мимикой. Брови у Коды молниеносно вскидываются в немом недоумении, а затем скоро кривятся в нахальном прищуре. — Я говорю, что больно часто тебе за просто так прилетает. — Кохэку всплескивает руками перед самым лицом Тетты, пока тот продолжает внимательно буравить его взглядом, — Может из-за твоей угрюмой рожи? Глянь как ощетинился Такемучи! — Мало ли в мире идиотов, которым дурь некуда деть? — Кисаки парирует складно и без явной злости в голосе. Кохэку лишь пожимает плечами и поочередно похрустывает позвонками откидывая назад голову. Слух Кисаки режет излишне громкий хруст позвонков. — Твоя правда, но я всё-таки думаю, что это из-за твоей недовольной хари. Ходишь так будто прирезать кого готов. — голос Коды звонкий, слова беспринципная трель, что своей прямотой неприятно наседает. Видеть не видеть, но четко понимать, что бровь у парня рядом ощутимо дёрнулась. Губы невольно дёргаются в улыбке — такой привычно-демонстрационной — наглой и бесячей, но тут же уголки опускаются вниз, а лицо черствеет. Кода абстрактно палит в небо над их головами, по-птичьи кренит голову, что в купе с ранее созданной позой, выглядит угловато и причудливо-странно. Кисаки уже готов признать командира рядом с собой просто ёбнутым. Чудаковатым. Странным. Не от мира сего. Может даже раздражающем и без основания самонадеянным. Легче сделать так, нежели вдаваться в подробности и вникать в мотивы взбалмошного янки. Не до таких мелочей и сошек ему сейчас. Кисаки намерен уйти с этого треклятого сборища гопников и тупиц в одном лице, но не успевает. Шаг — один второй, а картинка перед ним резко темнее, глаза секундно режет, после чего всё окружающее его пространство плывёт. Слепые пятна привычно вклиниваются в его картину мира, но всё равно он часто-часто моргает прежде чем осознать — очков нет. Их незаметным, но быстрым движением перехватывает чужая рука. Их придирчиво крутят, аккуратно придерживая за дужки, и наконец примеряют на себя. Кисаки мог бы сказать, что он растерялся. Мог бы. Но это слишком мелкие щепки по сравнению с тем ледоколом ахуя, что на него буквально навалился всем своим много огням весом. И в ту же секунд, что он собирается развозится праведным гневом и красочной, тирадой из мата и колкостей, как перед его лицом возникает чужое. В его очках, что смотрятся аляпистой несуразицей и нелепостью. — Мне вот кажется интересным, что какой-то левый хуй, так вовремя и так кстати возникает откуда ни возьмись и добродушно предлагает свою помощь совершенно чужому человеку. Плевать откуда у того есть нужная сумма и связи, главное ведь, что он просто хочет помочь? Не нужно быть гением, чтобы понять — речь идёт о аресте его предшественника. Кисаки принимает это с должной выдержкой и холодностью, но втекая резкая смена настроения его малость настораживает. В лице напротив — отчуждённость и безучастность потрясает до живых всполохов волнения под кожей. В кровь впрыскивают ядом самую настоящую тревожность и лёгкий флёр скованности. — Затем появляется банда в разы превосходящую эту и вот совпадения — у него на руках и люди и влияние. Он преподносит на открытой ладони прямой путь к расширению и успеху за незначительную просьбу и услугу. Кода вклинивает две агатовые патоки в замершего комом напряжения Кисаки и смотрит. Смотри так тягуче, что Кисаки готов с этой пропасти вот-вот сорваться. По спине пробегает холодок с самого настоящего могильника, а в носу свербит чудовищной духотой. — Но это ведь только совпадение, так?  — Чего? Кисаки в очередной раз выбивают из привычного состояния стабильности и уравновешенности и закидывают в самые настоящие американские горки. И это ему чертовски не нравится. Как и настолько координатные перемены в человеке напротив. Это совершенно не нормально. Он отказывается это признавать. — Не стоит так напрягаться, — Кода увеселительно хохочет, прикрывая глаза и снимая чужие очки, — я ведь просто шучу! Кисаки смаргивает повисшее наваждение вместе с ощущением удушливости вокруг шеи. Пластиковые дужки привычно сдавливают череп по обе стороны, а окружающий мир перестаёт казаться размытой кляксой. — На твоём месте, я бы относился ко всему проще, — Кохэку на Кисаки больше на смотрит — разворачивается к тому спиной и уже из-за плеча в последний раз глумливо оглядывает — будешь так на всё реагировать — девушки тебя любить не будут!