По ту сторону солнца

Can You Feel the Sun — MISSIO К разного рода достопримечательностям и культурным наследиям страны Баджи относился прохладно. Толи это повелось с начальной школы, когда их силком притаскивали на экскурсии, где главный зануда, трепетно, долго и безумно муторно рассказывал о каждой дощечке или же створке, когда и где были изготовлены и кто из великого множества исторических личностей чихнул или споткнулся у их порога. Может в угоду собственной дремучего и общей незаинтересованности во всей этой древней рутине. Храм Хикава-Дзиндзя возвышался яркими красными стенами к небу и подпирал облака своими остро вскинутыми крышами. От продолжительного ряда однотипных оконных створок и вычурных колон, он продвигался к центральному строению — парадному входу. То выделялось своими вострыми угловатыми деталями ещё далеко до входа в парк. На улице уже вовсю злорадствовала голодная осень, гоняя по тротуарам и дорогам алые-жёлтые листья и веточки. Деревья давно сменили своё убранство на пестрый красный и сочный пшеничный. Среда выдалась малолюдной и безжизненной. Место чудовищного скопления туристов выделялось непривычным спокойствием, а прохладный танец ветра затрагивавшей скрипучие половицы и поломанные ветви, протяжным эхом разносился по округе. На скамейке у подножья ворот Баджи приметил знакомую фигуру. Видеть Коду сегодня было до жути странно и непонятно. Тот расположился на приземлённой скамеечке с плоской коробкой из тонкого картона из которой еле заметно шёл пар и ловко орудуя одноразовыми палочками поддевал горячие шарики такояки. Рядом с ним лежала такая же точно упаковка, но только закрытая, чуть поодаль Баджи Приметил небольшой подарочный пакет перевязанный яркой красной лентой. Остановившись в паре метров парень громко и совсем не тактично прокашлялся, привлекая внимание Коды. На оказанный жест парень не реагировал. Продолжал жевать вкусное лакомство и на Баджи даже не взглянул — не отвлекаясь, он молча передвинул все вещи на другу сторону лавочки, тем самым освобождая место. Баджи грузно спустился по правое плечо парня, вытягивая ноги в полную длину. Все это сопровождалось буйным шелестом листвы и активным движением челюсти под ухом. В нос ударил приятный аромат пряных трав и свежего теста, с легкой отдушкой чего-то солнечного и пресного. Осьминог. Кода продолжал с упоением уплетать купленное у ближайшего ларька угощение. Наблюдал за всем этим Баджи краем глаз, но не без интереса. Что странно, пристрастия пялиться за тем как кто-то ест он у себя не наблюдал. Кохэку же редких взглядов не замечала — мало кто знал, но такояки она просто обожала. Да такой безумной и безграничной любовью, что могла стоять наравне с привязанностью Майки к тайяки. Если так, то она готова простить и спустить с рук любой каприз парня если то-то был направлен на сладость. Из солидарности. На белёсом лице легкой краснотой кусал румянец — такой редки и непривычный для неё. Губы блестели от масла и всё тянулись в довольной улыбке. Это было неожиданной и малость странное зрелище. Баджи в недоумении ёжится и нервно прокашливается в кулак. — Приятного. Кода кивает и отправляет деревянные палочки в контейнер, попутно доставая салфетки. — Спасиб. Проследив как картонный коробок отправился в мусорное ведро, Баджи продолжил. — Принёс? — Ага. Тенденция таких односложных вопросов-ответов уже порядком достала и нервировала. — В последнее время мы видимся чаще чем за всё наше знакомство, не находишь? — Кода крутит между пальцев спутавшиеся волосы и чуть скрещивает лукавый прищур в его сторону. — Да я заметил, я не скажу, что очень этому рад, — Баджи выплевывает более язвительно, чем собирался первоначально, — всё-таки ты та ещё задница! Кода на выпад со стороны никак не реагирует. Смотрит вперёд себя и кивает чему-то своему. — Вот и помогай после этого людям, — слова текут бесцветной тиной и заканчиваются досадливым цоканием — обидно. — Не начинай заливать, а! Обидно ему — как же! — Кейске громко похрустывая суставами мнёт шею и добавляет, — Я скорее поверю, в то что Доракен сдаст своего любимчика на металлолом по собственной воле, чем в то, что тебя может хоть что-то задеть. Ты ж непрошибаемый… На твоём фоне даже Мицуя покажется ёбаным психопатом. Баджи и сам не замечает как вместо чего-то колкого и кратко (по другому вести разговоры с Куродой, он просто был не способен), вырывается целая сравнительная характеристика. Осознание сказанного чуть придерживает успевшее вспыхнуть, словно спичка, пламя и заставляет вернуться в суровую действительность. Хотя всего на мгновение, но Баджи вновь почувствовал теплоту прежней атмосферы, что царила в старых Свастонах. Пусть и редко, но такие стычки между ними возникали, даже если заканчивались сразу после начал — разнимать их обычно совались либо Доракен с тем же Такаши или же грозный взгляд из-под нахмуренных бровей Эммы. И если при первых двух Кода кидал что-то скользкое и язвительное оставляя последнее слово за собой, то при девушке забывал о существовании Баджи напрочь. Размышления прервал шелест бумажного пакета перед носом. Парень принял тот в руки и положил перед собой. Армейский нож бабочка ложится в его ладонь как нечто само собой разумеющееся и тут же холодит кожу ледяной рукоятью плотного металла. Вместе с тяжестью, приходит и сомнительное ощущение подавленности и неподъёмно груза свалившегося на плечи как добавка к уже имеющемуся. Баджи постукивает по острому лезвию, находит центр тяжести и балансирует оружием на весу. Крутит-вертит-щёлкает, делает в общем всё, что только можно опасно гранича с возможностью не то что пустить себе краску под ноги, а вообще обкромсать себе все пальцы. Взгляд у Баджи тускнеет и вместе с этим становится более размытым и дохлым. Чёрный зрачок в переломе света кажется совсем слился с радужкой глаза и от того впечатление становится ещё более пугающим. Спустя долгую и протяжную тишину, Кода шумно и раздосадовано вздыхает. — Ты сейчас не игрушку в руках держишь, — Кода оглядывает острое перо с намеком — и эта штуковина не для запугивания или самообороны. Баджи слушает Коду как через толщу воды и внимания на него особо не обращает — витает уже далеко в своих мыслях и потемках. Кода бросает на парня цепкий взгляд всего на мгновение. — Этим принято убивать, — всего одна фраза, заставляет Баджи вынырнуть из пучины бесконечных терзаний и впритык уставиться на говорившего. Тот виду не подаёт, его слова звучат как нечто простое и обыденное, но для Баджи это самая настоящая бомба — надеюсь у тебя хватает мозгов понять, что именно ты попросил. Кода смотрит на потемневшее-посеревшее лицо своим — спокойным. Живой огонь янтаря разбивается о неприступность и твёрдость холодного базальта. — Всё для себя решил? Срывается скорее как утверждение. Кода вглядывается-всматривается и находит ответ на свой вопрос с самого начала. Одного взгляда на Баджи было достаточно. Тот твёрдо кивает и молча встаёт. У Баджи нет и намёка на сомнение или метания. Он пришёл сюда с прямой спиной и четкой решимостью за плечами. Коде остаётся только принять происходящее как данность. Пусть и совсем мальчишка, но твёрдость намерений и готовность отвечать за себя с гордо поднятой головой, Кохэку уважала. Нет причин препятствовать. Никогда и не будет. Потому что Ямадзаки твёрдо убеждена, что сомневаться и осуждать человека за выбранную им дорогу она не будет. Она давно идёт на поводу своих амбиций и желаний. И для кого-то другого путь по которому она сама ступает — одна сплошная ошибка. Вполне возможно. Но не будет в мире ничего и никого кто сможет помешать ей.

***

Перебрасывая из руки в руку небольшой теннисный мячик, Кода смотрела в потолок. Лёжа на мягком матрасе кровати в нежно персиковом цвете, её мысли текли в одном уже надоевшем патоке. Недосказанности. Нервные и дёрганные движения. Потупленный взгляд. Было много предпосылок пораскинуть мозгами. Сегодня их стало слишком много. Кода нехитро перекидывает мячик, что ярким зелёным пятном причудливо мажет перед глазами. Уйма вопросов постепенно складывались в разные варианты событий, они же требовали иметь под собой что-то большее нежели голые предположения и некоторый язык тела. Чего так боится Баджи? Чего опасается? А если так, то что в таком случае может произойти? Стоит ли вообще уделять этому внимание? Кода чуть хмурит тонкие брови изображая на лице некоторую степень задумчивости. Параноидальное расстройство на фоне стресса и паники? Словив игрушку у самого кончика носа, она неторопливо стала вертеть его по всему периметру выкручивая кисти. — Над чем задумался? Бархат голоса в одну секунду обволакивает, кутает и заставляет расслабить лицо в невесомой улыбке. Эмма заходит в комнату с подносом на котором пестрели самые разные вкусности и лакомства. Чуть присмотревшись Кода приметил две чашки чая и сахарницу. Девушка ставит широкий предмет на тумбочку у кровати — предусмотрительно свободную — и садится полу-боком к распластавшемуся на её кровати, парню. Тот откладывает шарик в сторону, в будущем забывая полностью, и поглядывает на Эмму украдкой талым серебром в обрамлении темных коротких ресниц. Прищур у него сразу становиться не сосредоточенным и понурым, а приветливым и тёплым. Эмма дарит ему задорную и яркую улыбку. Кода смотрит на девушку снизу вверх и в мыслях нет больше той скованности и запутанности — все волнения и тяготы она прогоняет одним своим появлением, оставляя за собой нежный шлейф чего-то невесомого и трепетно тлеющего где-то под рёбрами. — Даже и не знаю как сказать. — Кода приподнимается и теперь чуть плотнее подсаживается к Сано протягивая руку в сторону чашки. — Сахар? — Три ложки, — Эмма понятливо кивает и протягивает ему свеже испечённые Дораяки, — и всё равно говори. Кода со всей искренностью благодарит девушку за старания и про себя замечает, что такая маленькая осведомленность электрическим током прошлась по всему телу и вернулась обратно в мозг разливая после себя небывалую эйфорию. Удивительно. — Не думаю, что тебе будет это приятно обсуждать… — Кода запинается под строгим и требовательным взглядом топленной карамели, пожимает досадливо плечами и на выдохе произносит. — Знаешь ведь про всю заварушку, что устроил Баджи? Эмма чуть хмурит аккуратные дужки, но утвердительно кивает головой. — Угу, — выходит чуть более понуро, чем рассчитывалось, но она быстро трясёт волосами и розоватыми кальцитами упрямо вклинивается не давая и шанса на лукавство и недосказанность. — Незадолго до всей этой неразберихи, мы пересекались, — Кода смачивает горло горячим напитком параллельно говоря, — его волновал выход Казуторы из исправительной колонии. При упоминании последнего Эмма невольно дергает — совсем невесомо и почти неприметно — но Кохэку не заметить такой детали — нечто невообразимое и выходящее за рамки. Крохотные кулачки у Эмму сжимаются в прочных тисках комкая ткань на сиреневых домашних штанишках. Щеки она прикусывает изнутри. И Куроде все эти перемены совсем не нравятся. По голове бьет осознание и вина, за то, что он вообще позволил Эмме хоть как-то коснуться этой темы. Слишком сильно оказалось она заплутала в своих рассуждениях, раз не просчитала все возможные последствия. Кода невесомого касается плеча школьницы, но тут же отдергивает. — Прости, не стоило поднимать эту тему, — Кода виновато коренит голову в бок и невесело улыбается — видеть Эмму такой ей совсем не нравится. Эмма должна всегда-всегда улыбаться и вся она должна светиться от, переполняющего её жизнь, счастья. — Нет-нет! — Эмма возводит свои решительные медовые патоки и врезается-вклинивает их в пепельную гущу. Словно пытаясь этим взглядом сказать: говори! Расскажи мне всё-всё, что может тебя волновать! Немедленно отвечай, я всё приму! От подобного воздух спирает и начинаешь задыхаться. Глаза у Эммы горят-закипают и требуют, требуют, требуют! Кода сглатывает вставший поперёк горла ком и неловко ерошит волосы. — Раньше я думал, что он просто испытывает вину перед Казуторой и решил поддержать его покинув Тосву… — Кода незамысловато заносит печенье в руке вверх прочерчивая дугу — Но теперь мне кажется, что он действительно боится. Только вот чего или кого — не совсем понимаю. — Вот, ломаю голову над этим всем. — он криво пародирует улыбку и виновато смотрит на девушку, — Прости что заставляю волноваться. Баджи ведь и твой друг. — Но больше всего меня пугает Майки. — Майки? Я бы больше беспокоился на счёт тигра. Не думаю, что даже при сильном желании Майки сможет прикончить Казутору, — духу не хватит пойти на убийство. — Нет. — А? — Майки сможет. — Ничего, я понимаю почему ты так думаешь. — Эмма усаживается впритык к Кохэку и опускает голову на чужое плечо, чуть морща носик от запаха ментола, курение друга она не одобряла и всячески ругала, но так ничего поделать с пагубной привычкой не смогла. С Шиничиро так же было, тот тоже покивает-покивает, а потом только новую пачку из кармана достаёт. — И знаешь, в этом нет ничего такого — сколько помню его даже Майки с Санзу не всегда понимали, а ведь всегда носились вместе. — Это с Санзу то? — Кода пропускает сквозь пальцы светлые пряди чистого шёлка и удрученно замечает, как грубо и неправильно те смотрелись на фоне старых затертых перчаток, — Я знал, что Баджи с Майки с детства вместе, но про Харучие ни разу не слышал. Да и не пересекаются эти трое особо. Нет, скорее я не вспомню ни одного такого случая? Последняя фраза повисает в воздухе заряженным дробовиком, с нервно дрожащим пальцем на курке. Во всяком случае Эмма видит его достаточно отчётливо и зябко ёжится неосознанно прижимаясь теснее и подгибая носки под себя. Ей невыносимо хочется съежиться, сморщиться до размера самой маленькой и неприметно мошки. Скрыться и убежать от тяжёлого груза воспоминаний, спрятаться так глубоко и надежно, что никто и никогда бы не нашёл. Кода говорит, а Эмма медленно и мучительно леденеет в его руках. Парень режет, полосует её душу словами и вопросами, сам того не осознавая. — Эмма, — тихий голос обжигает кожу своим спокойствием и лаской. Эмма в растерянности переводит взгляд сладкой карамели на Коду и в уголках её глаз собираются бусинки будущих слезинок. Ей совсем-совсем не хочется говорить сейчас с Кохэку. Не хочет она слышать этот успокаивающий тон и узнавать в нем старые и от того горестные мотивы. Она не может унять дрожь на кончиках пальцев, ведь не смотря на границу из ткани она чувствует что чужие ладони совсем холодные — будто ледышки. Сама Кода стылый и промёрзлый айсберг — глаза у неё оттенка вострого металла, волосы — живая бронза с переливом серебра на солнце. И лицо, и жесты, и движения — всё в ней ужасно неживое и прохладное. Но вот Эмма плотнее кутаемая в бережных и мягких касаниях Коды к её волосам — все они безумно трогательные и осторожные. Кода может быть хоть морозным утром, но светит она тепло и уютно. Эмме хватает и она готова сказать, что это намного теплее и жарче чем в разгар беспощадного лета. Невыносимо тягостно становится и тоскливо так, что суставы дружно сводит судорогой. Кода всегда смотрит на неё, будто она самая ценная и дорогая в мире драгоценность и ничего в замен не просит. Молча дарит короткую, но Эмма уверенна, самую искреннюю улыбку на которую только способен человек. Эмма страшно боится. Говорить нечто такое сокровенное и тайное она не привыкла и честно, вообще не собиралась. Пусть никогда Кода и не признаёт, но к брату он привязался. Эмма замечает это в укоризненном прищуре во время походов в кафетерии. В раздражительном вздувании венок на лбу, когда тот выходит с полным бардаком на голове и заспанным видом. Она резким и грубым запахом впечатывает салфетку к грязному лицу и трёт с таким рвением, что становится дурно. Кода шутит и глумится над Майки с такой вёрткостью и мастерством, как никто никогда не мог. Эмма в такие моменты лишь смеялась и задорно поддакивала. Становится так грустно и погано, что всё это перевернётся-перекрутится в гримасу отвращения или злобы. Она вновь вглядывается-всматривается и ищет, ищет ответы и подсказки. Но глаза в удивлении раскрываются широко-широко и хлопают веером пушистых ресничек. Кода стягивает предмет одежды как нечто само собой. Перчатка — ненавистная, пестрая опускается где-то на кровати, открывая избитые, мозольные костяшки, исполосованные, рваные шрамы и кривые-поломанные узлы пальцев. Эмма смаргивает наваждение, но в следующий момент теряется в собственном смятении. — А? Кода опускает кисть ей на голову и по-отечески треплет бархатистые волосы. Сано невольно тянется к месту где только что была чужая ладонь и заторможенно касается краешками пальцев. Парень на это только по-доброму хмыкает и аккуратно собирает крупицы влаги в уголках глаз. Кода улыбается коротко и ласково. У Эммы только сильнее глаза режет, но она упрямо отстраняется и трет глаза ладошками. Глупая. Ужасно глупая. Эмма ругается на себя и в тоже время задыхается от нахлынувшего чувства ностальгии. В этот раз он приносит за собой невидимый силуэт за чужой спиной и давно утерянное чувство доверия и спокойствия. — Это случилось когда мы были в младшей школе…

***

Эгоцентричность Сано Манджиро можно черпать литровыми ведрами до бесконечности. И это не было ни похвалой, ни поводом для гордости, хотя, кажется, сам парень так ни в коем разе не считал. Припаркованный байк был оставлен у деревянных ворот семейного додзё с толикой досады — пасмурное небо заволакивали темные сгустки туч так и норовя пролиться дождем. Кода ступает по территории чужого участка без единой доли сомнения и нервозности — всё вокруг выверено, изучено и видано бесчисленное количество раз — он бывает здесь чаще чем в собственной квартире. — Добрый день Сано-сан, я к Майки, — и каждый раз слова повторяются. Каждый раз ему отвечают всё той же приветливой улыбкой в уголках глаз, что читается даже сквозь пелену дряхлости и старости кожи. — Добрый, Кохэку-кун, он как обычно у себя, — Благодарю. И честно, такая обыденность нисколько не раздражала, а обратно — дарила иллюзию постоянства и чего настоящего. В последнее время улица полнится промозглым ветром и прохладой настоящей голодной осени. Кода плотнее кутается в темно-синий ворс выдыхает тёплый воздух куда-то в ключицу. Любое колебание температуры в отрицательную сторону вызывали у неё только досаду и негодование. Голубого цвета штанины были все измяты и пестрели грязными пятнами — ездить на байке по ещё не засохшим лужам она тоже не любила. Она являлась перфекционистом до мозга костей и всякое проявление беспорядка доводила её до нервного тика. Грязь и неопрятность она не принимала, в особенности если ей самой приходилось — в зависимости от тех или иных случаев — самой подпадать под гребенку личного скептицизма. Выходило досадно. А особенно обидно, что этот деспотичный коротышка заставил не только примчаться как можно скорее, так теперь ещё и заставлял ожидать под дверьми своего гаража. К своему разочарованию она была человеком сверхпунктуальным тогда когда этого совсем не требовалось. Поэтому и дальше подпирать собой бетонные фасады Кода не хотел. В глубине души он очень рьяно и злобно негодовал — это он может заставлять себя задерживаться и заставлять терпеть других, а не его. — Майки, знаешь, людям не очень нравится когда… — Кода чуть отупело поглядывает на рубившегося в приставку Майки с неожиданно возникшим Доракеном на пару. Голос его потонул в шуме пестрых картинок, сменяющих друг друга с невообразимой скоростью и периодически бросаемых комментариев. — Эй-эй-эй! Кен-чин! Это был подлый приём, — пальцы парня в бешеном ритме перескакивали по клавишам бедного устройства, когда глаза не отрывались от происходящего на экране, — блять! Ну ты и крыса! Горящее красноречивым знаменем loss отобразилось в глазах проигравшего как нечто ужасающе несправедливое. — Ха-ха, ничего не знаю! — на увеселительный смех друга Майки смотрел с долей злобы — Признай уже, что играть не умеешь, тормоз! В ответ Доракен получил болючий тычок под рёбра, что рефлекторно заставил его согнуться в три погибели. На яростный возглас Майки лишь злорадно усмехнулся и осклабился. Проигрывать он терпеть не мог, всегда вспыхивал как спичка только стоило тыкнуть его в это носом. — И кто теперь здесь тормоз, уёбище? — по детски выставленный палец картину не скрашивал. — Ах ты ж, карлик ебучий! Последние мозги успел проебать? — угрожающий рокот Кена бил по ушам и вогнал бы в ступор любого кто увидел бы его в таком состоянии. Это могло продолжаться долго. Нет. Очень долго. Безудержные крики и препирания, сплошные ругательства и броски красноречия — благо у них хватало ума не начинать драку из-за какой-то второсортной ерунды с пестрыми картинками. — Давно тебе ебло не поправляли? Так я устрою! Ан-нет. Оказалось что не хватало. И честно, положа руку на сердце, Библию, конституцию или другую любую вещь — показательно демонстрирующую его честность и правдивость — она бы и дальше продолжила стоять в стороночка и имитировать предмет мебели. Может тут сказалось их общее невезение, может целостность собственной дурости и невнимательности. Но в тот момент когда в Кохэку с бешеной скоростью несётся баскетбольный мяч, все старые обиды уходят на нет. Оказывается довести его до ручки — дело плёвое. Удивительно, что они даже не делали это специально. Расставленной пятерней Кохэку перехватывает снаряд в жалком сантиметре от кончика носа, но даже не морщится — лишь передние пряди жалостливо колыхаются от возникшего ветра. Не заметить Коду — медленно закипающего и шатавшегося от злобы — ладно. Но не увидеть как у того нервно натягиваются и хрустят пальцы, а губы кривятся в неестественно доброй улыбке — уже опасно для здоровья. — Ебучие выблядки, завалите нахуй свои хавальнкики и разуйте уже те щели, что вы по ошибке зовёте глазами. Кохэку чеканит каждое слово с огромным количеством яда и стальным лязганьем в воздухе. Парни по прежнему держат друг друга за грудки, но теперь синхронно поворачивают головы в сторону постороннего голоса. Нервно сглатывают оба. У Кохэку вид может и не разъярённого цербера, но эта криво натянутая гримаса радушия на лице, заставляет пройтись мороз по коже. — Ты чё здесь забыл, Кода? — Майки вырядил когда признаётся в этом даже самому себе, но ему всего на секунду стало трудно вздохнуть. Это и продлилось так мало, но виду он никакого не подал — вопросительно вздернул светлую бровь в ожидании смотря на, замершего с баскетбольным мячом, парня. Доракен недоумение друга полностью разделял, но встревать в немую перепалку не спешил. Но он отчётливо уловил громкий треск чужого терпения. — «Что я здесь забыл?» — Кода смакует чужие слова, а парни молча кривятся от слишком слащавого тона — Ты, блять, издеваешься сейчас? Кохэку нервно дергает уголком глаза и стальным переливом буквально насквозь пронзает. — Сам же сказал припиздошить к тебе, а теперь говоришь — забыл? Кода говорит-уточняет с небывалой лаской и спокойствием, вышагивая вперёд. Лицо Майки вытягивается в осознании и понимании всего происходящего, но глаза вся также остаётся пиздецки одинаковыми — бессовестными и без единой тени сожаления. Он стягивает уголки в легкой улыбке и добавляет наигранно искренне: — Упс? — легко щурит свои глаза-пропасти и невинно добавляет — Неувязочка вышла. — Тц! Майки, ты как всегда — есть же границы твоему распиздяйству! На слова друга Майки по-детски непонимающе переводит взгляд, на что тот смиренно вздыхает. На лице пролегла тень обреченности. — Хотя нет. Лучше забей. К этому времени Кода уже возвышается над Сано мрачной стеной негодования и остатком былого раздражение. Непроницательное выражение на лице, с треском разбивается о — по истине ненормально огромную степень — непосредственности и игнорирования. Это было пустой тратой времени и нерв — Кода принимает собственную несостоятельность и с твёрдой непоколебимостью уверяет себя, что до подобного опускаться ему просто непростительно. Долго вздыхает и легонько стучит мячом по светлой макушке. Смотрит на него сверху вниз и и читает в темных хрусталиках живо играющее непонимание. В очередной раз трет по зудящим вискам и щёлкает удивленного главу по центру лба. — В качестве моральной компенсации. — приближает своё лицо к растерянному, всматривается секунду-другую и ухмыляется непонятному — во всяком случае — Майки никогда причины этой нахальной морды не понимал — Только Будда прощает дважды. И так же быстро приосанивается с ожиданием переводя взгляд с одного парня на другого. — Так что за повод? Доракен про себя усмехается с реакции главы. В агатовых переливах загораются и умираю огни-смешинки, а на языке так и остаются неозвученными подколы-колючки. — Кстати да, чего звал, Майки? Упомянутый, до этого трогавший травмированный участок, насупился, затем сморщился — но в итоге, вспомнив изначальный план дня — разгладил залёгшие морщинки в уголках глаз и теперь смотрел на приятелей с небывалой искренностью. — Хочу сегодня наведаться к брату. На выданный ответ Доракен и Кода молча и понятливо переглядываются и пожимают плечами — почему нет? И если Дорекан ходил туда и сам и за компанию, по причине безграничного уважения и тёплых чувств к покойному, то Кохэку не отказывала ни разу, исходя из особо трепетного отношения к самому месту. Кладбище она не любила. Сама она туда не ходила — повода как такового не было. Монумент давно умершей матери она и не думала приравнивать — посещала изредка и то из-за пунктика в голове как нечто обыденной и «правильное». Кода в принципе человек не правильный. Весь из себя поломанный, исколоченный, с извращенным понятием самой жизни и абсолютным отрицанием всех границ и законов окружающего её общества. Она никогда не считала и не собиралась, число тех кто прямо или косвенно селились в холодной и грязной земле. По заветам всего этого высокоморального и человеколюбивого мира — она не является чём-то нормальным. И самое страшное, что она и не осознает этого никогда. Сейчас она рассекает улицы города и замечает вокруг себя нечто совершенно отличное от неё самой. Она знает прекрасно, что между ними разница есть. И эта пропасть не кажется Коде чём-то ужасным и неправильным. Она просто есть и коже с этим ощущением живётся легко. Тяжести, что неописуемым грузом висит на веревке на шее ей хватает. Он едет через толщу начавшегося дождя и недовольно кривит губы — очки совсем залило водой. Как только эти двое могут так спокойно гнать — она не понимает. Майки под боком газует и брызги под шинами летят во все стороны. Кода смотрит на Сано Манджиро и на лице у неё невольно возникает ухмылка. Майки окрашивается её сознанием из блеклого серого в еле уловимый и различимый чёрный — это от его агатовых глаз-безднах идёт темнеющий перелив и мерцает-переливается тусклым, но знакомым свечением. Слова Эммы набатом ударяют по голове и откликаются в чём-то темном и давно оставленном. Слова Баджи стрекочут и гудят под кожей — бурлят, закипают и воплощаются в единый образ. Образ, что порой встречается в собственном отражении. Доезжают и добираются до заветного изваяния в полной тишине. Дальше молчание никто не прикрывают — все смотрят в выбитые на камне иероглифы и каждый думает о своём. Дождь барабанит по прозрачному зонтику, но это даже лучше — становится легче, что с жестоким и явным фактом они остаются не наедине. Приход же Такемичи и Чифую воспринимается как нечто совершенно инородное. После нескольких фраз новоприбывших, атмосфера меняется снова. — Ясно. — голос Майки звучит как через толщу воды — с момента приезда он не улыбается, не смеётся, а потому непривычно спокойный голос режет по слуху, — Ты слышал историю о моем Брате… Взгляд у Сано тусклый и тихий. Он шепчет и поёт нечто невыносимо тоскливое и печальное, но разбивается об осознание собственной беспомощности перед голой реальностью. — Шиничиро был крутым. — Дракен держит зонтик над ними обоими, а, удерживает беспощадность действительности и шаткость сознания друга на собственных плечах. Но он и не противится. — Ага. Майки кивает и смотрит-смотрит-смотрит. — Такемучи, мы тоже понимаем. — У Дракена глаза — темная пелена, но в ней столько живого и пронзительного, что под их тяжесть не по себе — Сейчас уже бессмысленно обсасывать тот «инцидент». Такемичи же стоит у чужой могилы и в голове у него рой разных мыслей. Сожаление и грусть в его ярких турмалинах переливается так искренне и по настоящему, что сомнений не остаётся. — Баджи и Казутора этого не хотели. Кода смотрит на всё это с толикой интереса в непроницаемой стали и спирает чужие спины задумчивым взглядом. — Да… — у Майки при упоминании Казуторы болезненно сворачивается-крутится всё внутри выпуская давно подавленные крупицы злости и безграничной обиды. — Я понимаю, что с этим ничего не поделаешь. Именно. Шиничиро не вернётся. Не отчитает его за очередную шалость и не постучит по голове нарочито строго и серьезно. Казутора больше не кинется с ними на новую стрелку и они не зарубятся дружной и шумной гурьбой в игровые автоматы. Шиничиро умер внезапно и Майки многого не успел ему сказать. — Но осадок на сердце остался. Как он рад и благодарен. Как любит и дорожит. Это сделал его друг и от этого очень больно. Всё это вообще только его вина и его ответственность. — Баджи и Казутора собирались украсть СВ-250 — байк моего брата. Последняя фраза отзывается в Такемичи удивление и плещется, льётся в лазурной патоке. — Они хотели сделать мне подарок на день рождения. Этот бабу — напоминание о моём брате. — Манджиро подходит к транспорту и взгляд его невольно теплеет — Мой любимый транспорт. — Прошло два года — я простил Баджи. Кода на последние слова реагирует остро. Одна единственная фраза — цепляет и отзывается в ней неприятным переливом чувств отторжения. Майки он совсем не понимает. — Но даже зная, что это не специально, того кто убил моего брата я в жизнь не прошу — у Майки глаза пронзают Такемичи острыми кольями и пригвождает к земле намертво — Как и то, что Баджи ушёл к Казуторе. На последних словах Такемитчи ощутимо ёжится и вздрагивает всем телом. От Майки несёт такой злобой, что сбежать хочется — далеко и надолго. — Такемитчи, я же просил тебя вернуться с Баджи? Так почему ты пришёл сюда с его заместителем? Собственное прозвище звучит металлическим клацание по вискам и отдаётся заледеневшей кровью в жилах. — Чего ты добиваешься? Ты и вправду хочешь умереть? Кода смотрит на это не без веселья. В глазах отплясывают глумливые смешинки — искрятся и полыхают из-под прикрытых век. На попытку не страшиться слов Майки смотреть забавно. — Будет тебе, сам знаешь — если Баджи и вдолбил что-то себе в голову, то его никто не остановит. — Это не меняет того, что он пообещал его вернуть, а в итоге что? Кода лишь качает головой и поудобнее перехватывает ручку зонта — спорить с Майки сейчас — себе дороже, да и настроение совсем не то. — Я… — костяшки его белеют, а тело решительно напрягается и замирает словно струна. Такемичи направляет взгляд горящий аквамарин вперёд — в нем совсем не осталось ни страха, ни крупицы сомнения. Полыхающий и живой он уже кричит за себя. — Майки! Голос у Ханагаки звенит решимостью и разливается по округе как нечто неописуемо инородное и странное. — Я стану главой «Свастонов»! Когда-нибудь ты это признаешь! Это то чего я хочу добиться! Он оставляет за собой удивленные взгляды и обескураженного-поражённого Майки. Такемитчи не содрогается и не сутулится — идёт с гордо поднятой головой и горящими глазами в которых отразилось целое небо. У Майки же, его чёрные ониксы широко-широко раскрыты и силуэт парня буквально пожирают. — Идиот. Кода припечатывает одно единственное, без капли издевки и сарказма. Бросает как нечто совершенно понятное и обычное. Он легко пожимает плечами и хмыкает себе под нос. — Тот еще дурак. Доракена всё это улыбает и веселит. Майки же задумчиво коренит голову и понятливо прикрывает глаза. — Ага.