По ту сторону солнца

Зима приветственно раскрывает свои объятия хмурыми тучами по небу и промозглым ветром, что так контрастирует со спокойными днями осени. Колендарные листы трепещут в быстром ходе времени, а звук удара капель о стекло приносит хаотичный ритм в тихую рутину. Город наполняется яркими пятнами круглых зонтиков и потоки людей на улицах напоминают собой струящийся поток воды в речке на поверхности которой опала вся листва.  Смена погоды не приносит так много изменений — работа остается прежней, дела лишь немного видоизменяются, но люди продолжают следовать своим графикам и заранее составленному расписанию. Просто кто-то кутается в дождевике, кто-то по прозорливее достает из ящиков резиновые сапоги, кто-то просто устало вздыхает стараясь в очередной раз безуспешно протереть очки.  Эта межсезонная слякоть становится частью каждодневной рутины и не более.  Но смотря на грязные разводы в окнах, мало кто задумается чем по настоящему может грозить дождь. Или же наоборот — помочь.  За бесконечными пробками и перекрытыми дорогами, за сигналящими автомобилями и звуком светофоры, что размытыми неоновыми кляксами мелькают на переферии, за стуком воды об асфальт, за брызгами луж и неожиданными криками грома — мало кто услышит щелчок затвора на предохранителе, мало кто поймет, что очередной спонтанный звук — это громкий выстрел в дрожащей руке.  Мало кто, среди этой какофонии уже привычных переливов шумной непогоды разберет холодящий кожу женский крик.  Страх — такое естественное и понятное всем чувство. Кто бы смог оспорить это? Каждый боится. Кто-то тьмы, кто-то одиночества, кто-то боли. Кто-то — потери. Бояться так же привычно, как дышать.  Для Кохэку страх всегда был чем-то внешним, чем-то, что живёт в других. Это то с чем она сталикавалась примерно никогда.  Она видела его в глазах своих апонентов, в их дрожащих пальцах, в попытках яростно свести брови и скрыть уязвимые места, в коротких, срывающихся вдохах перед неизбежным. И это не трогает. Она чувствовала его — но только как наблюдатель, никогда — как участник.  Кохэку смотрит на мерцающий экран и видит только капли, что нещадно хлетсают по тексту. Но понять смысл сообщения не получается не поэтому.  Как завороженная, Ямадзаки вглядывается в иероглифы, что так не к стати отказываются собираться в единое цело. Изо рта вырывается немое облако пара.  Мгновения на осознание всего, текут медленнее струящегося потока воды в ближающую канализацию, а мысль, что тонкая ткань рубашки уже насквозь вымокла, остается где-то на задворках сознания.  Она смаргиваеь потоки ливня, что с каждой минуто только усиливается, и резким движение достает заветную связку ключей. Мотоцикл она приводит в ход на автопилоте, движением и давно отработанными.  Кода не понимает почему так стучит в висках и откуда вообще этот надоедливый шум. От чего в голове такой сумбур из мыслей? По какой причине перехватывает дыхание и удушающей хваткой неизвестность душит горло?  Все эти вопросы она оставляет висеть заряженными ружьями с прицелом — аккурат к темной макушке с спутавшимися патлами. Мокрые пряди неприятно бьют по лицу и ушам, режущими  взмахами и влажными следами. Ветер от той скорости с которой она проносится мимо машин  заставляет глаза слезится и невольно щурится оставляя лишь тонкие прорези.  Но честно? Кохэку так плевать сейчас на это все. На крики водителей и пешеходов, что ненужной картинкой мелькают где-то там. На дорогу, что кажется бесконечной и отвратительный всполох молнии, что режет похлеще острого лезвия по зрительному нерву.  Все становится таким вторичным, что смеяться хочется.  Потому как на потухшем дисплее исцарапанного экрана высветилось одно единственное

**1 новое сообщение**

[от: сано манджиро ]

18:33

> «эмма пропала» 

[прочитать] [назад]

***

Ночь наваливается на Шибую тяжело, как влажное покрывало, пахнущее сыростью старых стен и бензином. Улицы дрожат в свете фонарей, растекающемся по лужам, будто растянутая ртуть. В этих бликах, где-то среди прохладной дрожи, мерцает что-то зловещее — слишком знакомое. Слишком предопределённое. Такемичи бежит. Сердце грохочет в груди, будто собирается вырваться наружу. Он даже не сразу замечает, как колет в боку и как ноги предательски слабеют, хотя и привык к погоням, к бегу за чем-то, что ускользает. Сегодня — нечто иное. Сегодня он не просто догоняет. Он бежит наперегонки со смертью. Он знает. Он помнит, как в том будущем, куда его выкинуло без предупреждения, всё рушилось после одного лишь удара. Эмма.

«— 30 ноября 2005-го года, на территории заброшенной больницы Вакаяма, что на окраине Токио, было обнаружено тело Эммы Сано, — Казутора говорил сухо, будто зачитывал прямо из следственного протокола — … смерть наступила в следствии удушения»

Слова человека так сильно отпечатались в его во спальном сознание, что даже больно. Но воспоминания как пленка киноленты воспроизводит перед ним цепь событий и их последствия. Последствия с которыми Ханагаки столкнуться не желает. Как и не желает вспоминать ту самую ужасающую картину потухшего взгляда некогда живой девушки. То копьями врезается в его сердце, и заставляет наперекор хлестким пощечинам дождя и ветра — мчатся дальше. К другому будующему.

«— Я преждупрждал вас всех десять лет назад, встанете на моем пути — умрете. Разве это так сложно? — Кода спускает курок и нацеливает на Мицую, —  Что до совести… такие мелочи меня не волнуют. Гуманность, справедливость, честность, жалость… И я не могу вас винить. Мы с рождения были в разных мирах, вы росли в своем раю, следовали своим принципам и что в итоге? 

Первый выстрел закладывает уши, а мертвое тело Такаши валиться под яростные крики остальных. 

— Вы все подохните здесь, просто потому, что мне так надо. Потому что я так захотел. 

Парень с выбритым виском падает с гулким, хлюпающим звуком упал недалеко от Мицуи. 

— Можете ненавидеть меня, проклинать. Вы можете молиться и просить о пощаде — это ничего не изменит. — Кохэку чуть наклоняется корпусом к Доракену касаясь длинными темными прядями и его шепот сравним с леденящим шепотом на затылке — холодным, стылым ужасом.

Звуки выстрелов не прекращаются, грохот упавших тел не утихает, не замолкает ни на секунду, а запах крови удишливо тянется по всему телицу и подло зарывается в рот, в ноздри и клубится внутри бешеным вихрем. 

Нотки сигарет, пороха и багрового красного смешиваются и навечно отпечатываются в сознании как самый страшный и дикий кошмар»

— Такемичи! — кто-то кричит ему в след, но он уже не оборачивается. Он знает, что Эмма пропала — час назад. Просто вышла и исчезла. Никто и не заметил, но — слишком поздно спохватились. А он чувствовал это с самого утра, с первой дрожи в пальцах. С того самого тревожного ощущения, будто небо слегка перекосилось. С того жуткого ощущения зияющей дыры в груди и мерзкого скрежета между ребер. Так наверное и выглядит пустота.

«Её тело отбросило на несколько метров. Такемичи не мог перестать возвращаться к этому кадру: она отлетела, как кукла, как картонная фигура, брошенная небрежной и беспощадной рукой судьбы. Сломанная. Слишком лёгкая. Нечеловечески безвольная в полёте.

На записи слышно, как срабатывают тормоза. Слишком поздно. Слышно, как кто-то на фоне кричит — но это неважно. Никто уже не может ничего исправить.

Хината не пошевелилась.

Не дернулась, не вскрикнула, не застонала. Просто осталась лежать там, где её волосы, словно пудровый шёлк, рассыпались по чёрному асфальту. Как облако света в луже из мрака и крови.»

Такемичи смотрел эту запись сотни раз. Сначала — чтобы поверить. Потом — чтобы не забыть. Потом — чтобы убедиться, что всё по-настоящему. Что это не был дурной сон. Снова. Раз — и нет Хинаты. Нет её смеха. Нет её слов. Нет рук, которыми она когда-то держала его ладонь, будто стараясь удержать его в этом мире. Он не мог кричать. Не мог плакать. Мог только смотреть — и снова слышать, как скрежетит металл. Как воздух режет тишину, когда тело бьётся о землю. Он помнил: она обнимала его, улыбалась, что-то рассказывала про будущее. Она строила планы. Она верила в него. Она... была.

Ханагаки рвёт лёгкие воздухом, у него подкашиваются ноги, но он не может остановиться. Он обязан добежать. Обязан. Потому что, если и в этот раз он не успеет, то никто больше не будет вставать на ноги. Всё станет пустым. — Ханагаки! — его резко хватают за плечо и разворачивают, он по инерции чуть ли не носом землю пашет, так стремительно возникла чужая фигура у него на пути. Он даже не сразу узнает этого парня, не сразу понимает что его уже несколько раз окликали. Но стоит лишь смахнуть навязчивые образы страшного будущего, как человек перед ним, даже сквозь струи воду обретает личину. Всего на мгновение ему захотелось, чтобы это оказался Чифую. Тот самый Чифую, что с безграничным уважением смотрел на Коду, и тот самый Чифую, что получил от нее только безразличное возведение курка и дырку в собственной черепушке. Эти тонкие дужки очков и холодные зеленые глаза. Этот статный цвет волос. В образовавшимся молчании он узнает значительно помолодевшего Ноду, что некогда без лишних слов и эмоций подписал им смертный приговор, вручив в руки Кохэку. Сейчас же тот смотрел на него взволнованно и напряженно, с подозрением оглядывая ненормально светившиеся голубые глаза. Маршрут и точки по которым они должны были следовать в поисках одной проблемной девчонки, совсем не совпадали с дорогой по которой мчался этот не менее проблемный блондин. Пустить это на самотек — и можно было бы, да вот только девочка, что звонко бряцала браслетами и отбивала шаги высоким каблуком — это не просто очередная безликая незнакомка. Это Сано Эмма. Ненаглядная сестренка этого маленького узурпатора, возомнившего себя крутым байкером с собственной группировкой подростков. Ноде бы и не вмешиваться в это дело — да вот только, чтобы он не думал на счет этой бедовой семейки, как бы сильно его не раздражала эта псевдо криминальная братия — тихим смехом и невольными короткими улыбками, что так редко мог позволить себе один человек он дорожил в не пример больше, чем собвенными предрассудками. Может он и был единственный в их небольшой группе кто и примечал такие перемены в обычно отсранненой и безразличной Кохэку. И как бы парадоксально это не звучало — желание, чтобы у нее, человека, что взваливал на себя немерено много было хотя бы что-то. И вот, смотря на неприкрытый ужас и панику в лице у этого странного парня, что порой вызывал у Кохэку легкий смешок, непонятное предчувствие тихонькой трелью било по воспаленному мозгу. Довериться ли этому странному ощущению, что буквально в плечо его толкало или же, продолжить следовать по заранее спланированному маршруту. Ответ был очевиден. — У тебя есть идеи где она может быть? Такемичи в упор смотрит на Ноду. Его губы дрожат, плечи ходят ходуном от обжигающего воздуха, вперемешку с дождём и паникой. Он молчит, но глаза говорят больше всяких слов. — Да, — выдавливает он наконец, сипло. — Я... я видел это. Уже видел. Там... старая больница на окраине, Эмма может быть там — если что-то случилось… Там безлюдно и редко встретишь машины, — он запинается, судорожно хватает ртом воздух, — интуиция? Молчание между ними, натянутое, как проволока. Нода чувствует, как по коже пробегает дрожь. Он, рационалист до мозга костей, не верил в предвидение. Не верил в судьбу. Но сейчас, при виде этого человека, словно пришедшего из кошмара, под грохот грома и завывание ветра — он верит. Потому что в этом взгляде нет ни тени лжи. — Тогда не тормози, Ханагаки. — Его голос становится низким, твердым. — Веди.

***

— Мокро, да? — произносит Доракен, и это больше для того, чтобы хоть что-то сказать. Он смотрит, как дождь сбегает по стеклу мотоцикла нервными струйками. Каждая из них — будто дрожь в груди. Что-то неспокойное, тихое, холодное. Майки молчит. Просто сидит, голова опущена, пальцы сцеплены в замок. Он выглядит, как обычно — но Дракен знает: когда он такой — всё внутри уже горит. Майки чуть поворачивает голову. Глаза остаются безжизненными, будто и не слушает.  — Спасибо, капитан-очевидность. Доракен усмехается криво, но не от веселья — скорее от того, что надо хоть как-то дышать. — Если бы я мог тебя отвлечь — я бы сейчас начал шутить про дождь и романтику, — говорит он и снимает шлем. Волосы прилипли к коже и его коса давно потеряла хоть какой-нибудь приличный вид, вода капает с подбородка, но он не вытирается. — Но я не буду. Ты не оценишь. — Конечно, я же не Эмма. — Плечи по-прежнему прямые, но внутри — глухая пропасть, что только растет. Он был рядом достаточно долго, чтобы различать эти тени, которые отпечатываются на Майки будто клеймом. — Ну, ты сравнил… — он осекает, не заканчивая фразу, да и не вспоминает потом что вообще хотел сказать. Майки поворачивает голову к нему, и Дракену становится не по себе. Потому что в этих глазах — настоящий страх. Не холодный, не управляемый. А настоящий, панический. Он не видел такого в Майки. Никогда. — Она мой свет. — Голос Майки звучит тихо. Невероятно тихо. Так, что его почти не слышно под шумом дождя. — Ты знаешь, Дракен, я думал, что потерял его, когда умер Шин. Потом снова, когда Баджи. Но Эмма не из нашей этой, чертовой игры в кровь и власть. Она — Единственное, что не изменилось. — Останусь ли я стоять на ногах? Мне кажется, что стоит только шагнуть и я упаду в эту бездну. Пауза, за которой таится то страшное и свирепое, что так сильно пытается в себе подавить человек — уродливое в своей жесткой искренности. Оно живет с Манджиро под рукой, струится под кожей и прячется в тени — жить с этим, его давняя привычка, что с каждым разом грозиться перерасти в нечто безумное и с жутким оскалом. — Я буду стоять рядом, пока ты не упадёшь. А когда упадёшь — подниму. Темнота что заглатывает с головой отступает, прячется обратно в самое сердце, жалостливо урча и завывая. Майки медленно поворачивает голову. Глаза его пустые, но в этом взгляде есть благодарность, не высказанная вслух. — Ты не устанешь? — Устал бы — давно ушёл, — отрезает Доракен. — Но ты же знаешь, я — упертый. Майки чуть кривит губы. Это не улыбка. Это память о ней. — Я не хочу снова терять. — Тогда не теряй. Бейся за то, что осталось. Майки молчит. Дождь продолжает литься. И даже если ни один из них не скажет больше ни слова — этого достаточно. Потому что иногда единственное, что может спасти человека, — это тот, кто просто рядом.

***

Эмма пришла в себя медленно. Будто из глубин какого-то вязкого, мутного сна, где нет верха, низа и времени. Всё тело ломит. Что-то режет запястья — верёвки, мокрые, впившиеся в кожу. Дождь. Он барабанит по жестяному потолку, тяжело и вязко, словно этот мир плачет, не зная, зачем. В глазах темно, но не потому что она слепа — просто здесь нет света. Лишь рваные тени от редких вспышек молний. Каждая из них на долю секунды открывает перед ней заброшенный мир — облупленные стены, свисающие с потолка провода, засохшую кровь на полу. Что-то шуршит в углу, за пределами видимости. Крыса? Или нет? Эмма пытается дышать, но воздух тяжел, как будто давно не двигался. Запах гнили, сырости, ржавчины. Страх приходит не сразу — сначала только замешательство, тупое, глухое. Но потом — паника. Она накрывает с головой, как волна. Тело начинает дергаться — тщетно, болезненно. Руки не двигаются. Ноги связаны. — Эй… — шепчет она хрипло, и даже собственный голос чужой. — Кто-нибудь… Но вокруг лишь дождь и треск старых стен, будто сама больница жива и дышит вместе с ней. Неясно, сколько времени проходит — минута? Час? Всё растворено в тьме. Топот. Медленный. Размеренный. Словно кто-то идёт босиком по старым кафельным плитам. Гулкое эхо. Холод пробегает по спине, как лезвие. Сначала видно только силуэт — высокий, вытянутый, будто не совсем человек. Свет от молнии выхватывает его на мгновение: капюшон, длинный плащ, будто вымокший насквозь. Лица не видно. Только глаза — чёрные. Не просто тёмные, а как выжженные углём. В них не было жизни. Ни злости. Ни сочувствия. — Ты проснулась, — говорит он. Голос спокойный. Даже ласковый. Но в нём нет ни души, ни человека. — Хорошо. Он садится на корточки рядом, тихо, почти заботливо тянет руку вперед и убирает выбившуюся прядку, заправляя за ушко. Алчные всполохи отражаются и видны слишком отчетливо благодаря вспышке молнии. Эмма шевелится, медленно, наощупь, пока не чувствует: под ногами бетон, под боком — чья-то давняя злоба. И тишина. Но не та, что пустая. А та, за которой кто-то наблюдает. Он не сразу заговорил. Сначала просто дышал — ровно, спокойно, как будто не человек, а нечто, что давно потеряло облик, но сохраняет голос. — Я хотел понять, — произнёс он наконец, разрезая тишину, но в голосе больше не было той напускной вежливости и терпеливости, все эмоции неожиданно исказились в яростной одержимости, что будто скрежет метала оставляло невидимые следы в её сознании — Что она в тебе нашла. Холод, проникший Эмме под кожу, пробрал до самых костей.