Сладость твоих цветов

Отвратительно прекрасные цветы рвали мои душу и сердце от одной лишь улыбки Повелителя. Что могло случится со мной за тот краткий миг, когда он направил свои чёрные, словно сама ночь Юга, глаза и уголок его губ дёрнулся? Я влюбился. Вот что случилось. Теперь, каждую ночь, я закрывал глаза и мечтал об идеальной жизни с любимым. Представлял, как он целовал бы мои губы, нежно ведя по тонкой талии своими большими руками, как смотрел бы на меня как на сокровище, своё единственное и самое ценное. Но увы. Судьба и любовь жестоки. Он смотрел на другого. На того, с кем я не мог соперничать. Красивый, плавный, сексуальный и такой желанный Чхве Мингю. Этот омега разбивал сердце каждому, даже занятому альфе. Многие омеги покончили из-за него жизнь самоубийством, многие альфы лишились рассудка. Говорят, что он делает приворотные зелья, раскидывает свои стройные ноги пред каждым, обещает ночи на годы вперёд. Говорят. Правда или нет, мне не известно. Но богатый дворянин покорил сердце Императора. Покорил за долго до моего приезда в эту страну красоты и острой кухни. Подаренный захватчиками и отправленный в гарем носитель голубой крови по рождению и меча по праву, относящийся к царствовавшему роду, я был унижен и морально подавлен.

Красивые цветы умирают быстрее, чем нам того хотелось,

мне увидится с тобою не терпелось.

Но ты жесток мой милый друг, увы.

Ты лишь подарил мне эти красные цветы.

Мой голос разносил слабый ветер, играющийся в саду наложников. Молодые омеги, сдружившиеся друг с другом за годы вместе, сидели кучно под раскидистой сливой. Техён, мой друг и младший сын генерала, нежно водил тонкими пальцами по струнам привезённой ему в подарок арфе.

Твои глаза мне век уж не забыть,

«Зачем мне жить, если с тобою мне не быть?»…

Возможно, я для тебя совсем никто… Ничего страшного.

Я всё равно смотрю ночами в твоё закрытое окно.

Своя песня врезалась новыми ощущениями в новые воспоминания. Аромат свежих слив, запах других омег, шелест деревьев, шёпот травы. Лёгкие дуновения ветра, тёплые лучи летнего солнца, мягкие касания шёлка к коже, душащие цветы.

Из раза в раз рождаясь вновь

Я знаю: меня убьёт моя любовь…

Твои глаза я больше не забуду,

Не знаю я, как без тебя я буду.

Последние слова заглушил шум открывающихся дверей, которые ведут в сад. Стражники хоть и сильно старались не шуметь, но всё же заглушили мой голос. Я сидел к ним боком и видел, как Император, вместе с чиновниками, медленно шагает в нашу сторону. Техён прекратил свою игру, другие омеги напряжённо застыли, сжавшись в кучу. Император не навещал нас вот уже почти три года. Нам было и страшно, и радостно, что о нас помнят. – Кому же принадлежало это ангельское пение? – чиновник Бан не был стар, но и не был молод. Его дом владел почти сотней наложников и тысячей прислуг. Я, совсем-совсем неуверенно, поднял тонкую руку. Цепкий взгляд Императора, блуждавший от наложника к наложнику остановился на мне. – А кто же автор? – чиновник Бан кивнул мне и вновь охватил нас взглядом. Я не опустил руку. Хоть и очень того хотел. – Имя. Как твоё имя? –глубокий голос императора заставил опустить взгляд и сжать руки в слабые кулаки, как учила заведующая гаремом. – Пак Чимин. – неуверенно молвил я, съёживаясь на камне, на котором ещё пять минут назад беззаботно пел о своей вселенской любви. – Мудрость небес? Будешь Айвэрте. – Повелитель широкими шагами подошёл ко мне и протянул руку. Принимая эту руку я бы согласился с другим именем, неизвестной судьбой и позволил бы Императору касаться себя всегда. Такие правила. Так должно было быть и четыре года назад, когда меня отдали в гарем, но Повелитель был слишком увлечён Мингю и мне тогда просто дали это имя. Раньше меня звали Феликс. Счастливый. Приносящий счастье. Зачем он даёт мне имя? Что оно означает? – вопросы не давали покоя. Я протянул свою руку, вкладывая её в руку Императора. – Отныне твоё имя Айвэрте. – Чон потянул меня за руку, поднимая с камня и ставя на ноги. – Простите за дерзость, но что оно означает? – набравшись смелости спросил я, сглатывая после подступившие к горлу листья. Чон не ответил. Лишь улыбнулся как-то странно и провёл тыльной стороной левой руки по моей скуле. Не пытаясь отстраниться, я молча наблюдал за действиями владыки. Его чёрно-золотой наряд чуть зацепился за рядом стоящую скамейку. Проведя почти невесомо рукой по краю ткани, я освободил её, чем отвлёк внимание Чона, который отвлёкся от разглядывания моего лица. – И всё же, господин Император, что означает и почему вы зашли в Сад? Вас так давно не было в наших краях. Моя смелость не имела границ до тех пор, пока я не почувствовал аромат альфы. Эти удушающе, не приторные, но сладкие, не тяжёлый, но манящий аромат ликорисов. Чёртовы цветы, растущие в моей грудной клетке вот уже который год. – Я зашёл в сад, услышав твоё пение. Оно завораживает и пленяет. – бархатный голос успокаивал встревоженное сердце, которое скоро забьётся в таком темпе, что стук копыт королевских лошадей будет казаться шёпотом. – Позволь мне тебя украсть, Айвэрте, прошу. Просьба альфы была до жути странная и спутанная, но, доверившись судьбе и удаче, я кивнул. Явно по юношеской наивности, надеясь на любовь.

***

Зря. Чонгук просил меня лишь петь. Петь, пока он имеет Мингю перед моими глазами. Петь, пока он работает. Петь, пока он нежно любит меня ночами в кровати. Петь, когда я где-то задерживаюсь. Петь, петь, петь. Он смотрел на мои губы и просил повторить ту песню. Но она больше не прозвучит. Это откровенное признание в моих чувствах, и я не намерен убить те чувства, которые живут во мне и убивают меня. Это откровенное самоубийство петь, когда тебя наполняют собой и чуть ли не скулят о повторении песни. Это больное, петь эту песню шёпотом спящему Императору, расчёсывая его шелковистые волосы и шепча признания в любви.

***

– Пой. Мерзкий, липкий, приторный голос Чхве Мингю разносился около моего уха. Его левая рука сжимала волосы, а правая горло. Я задыхался, стараясь извлечь хоть звук, но получалось лишь шипение. Он придавил меня лицом к каменной поверхности пола, прижимая сильнее своим телом. Он запер меня в этой давно забытой усыпальнице безызвестного рода почти на неделю. Почти неделю он приходил и заставлял петь ту песню. Но я не пел. Шипел, брыкался, отбивался. Но слабое от голода и холода тело ослабло, не позволяя бороться до последнего вздоха. – Кха.. ка… Лепестки паучьей лилии. Алые, с багровой кровью. Так уже три дня. Скоро пойдут бутоны. Потом смерть. – Влюблённый идиот. Стукнув меня головой о пол Мингю отпрянул от меня, отряхивая руки от пыли, и направился на выход. Он уходил и приходил внезапно. Никакого графика или закономерности. Только воля случая и отсутствие моего везения. Стирая рукавом грязного ханбока гровь с разбитой губы и остатки лепестков, я постарался более не двигаться. Возможно, сейчас я отыгрываюсь за всё вселенское зло, а возможно за райскую жизнь в следующем рождении. Возможно.

***

– Айвэрте! – надрывающийся голос Чонгука вывел из дрёмы. От неудобной позы и место сна болело тело, совесть и самолюбие, которого оставалось до боли в заполненной цветами груди мало. Где-то на задворках сознания были радость и облегчение, но сейчас мозг не был способен обработать что-либо. С губ сорвался хриплый шёпот, приглушённый вставшим в глотке комом из крови и первого целого цветка. – Чон... гук… Сильные руки подхватили избитое тело, надавливая на синяки и порезы, заставляя поморщится и зашипеть. Сил говорить, возмущаться и жаловаться на обидчика не было. Было лишь небольшое облегчение и слабость во всём теле, которые заглушались ещё и шумом в ушах. Опустив голову на мощную грудь государя, я решил провалится в сон, откуда был бессовестно вырван вторжением Императора и стражников.

***

– Айвэрте. Как он? – Император Чон был в бешенстве, ярости, смятении и страхе. Любимый наложник, голос и человек были без сознания слишком долго. Пропал на несколько недель и теперь не приходил в себя бедный Айвэрте, Феликс, Чимин. Слишком много имён для маленького человека с большим сердцем, до отказа забитым цветами. Любимыми цветами сильного Императора, который ныне стоял на коленях перед спящим юношей. – Плохо. – лекарь не смел врать. – переломы, гематомы, кровоподтёки, ушибы и ханахаки на последнем этапе почти не совместимы с жизнью. Но он старается бороться. Чонгук замер в шоке. Он не мог поверить услышанным от лекаря словам. – Хана…хаки? – пересохшие от волнения губы не слушались. – Да. Красный ликорис. Вы не знаете кто бы мог быть его возлюбленным, господин Император? – Я люблю алые лилии… Страшные слова слетели с губ, растворяясь в тишине беспокойного вечера. Слишком много произошло за этот вечер. Пойманный на подмешивании Его Величеству психотропных веществ Мингю, еле найденный в заброшенном склепе Айвэрте, а теперь и ханахаки, внезапно на последней неделе. Слишком много для психики всегда сильного и смелого Чонгука. Он прогнал лекаря, который молча согласился на то, чтобы Чон сам делал перевязки омеге. Чон лёг рядом с Айвэрте и, прижав того к своей груди, заплакал. *** Наутро нашли два тела.

Одно, заросшее красными ликорисами, и другое, заросшее васильками.