Почему?

      Шум воды насквозь пробивает мысли. Я прислоняюсь к стене, к мерзкому, мокрому кафелю. Сначала одну лопатку прожигает холодом, потом вторую. Следом таз. Я выдыхаю и медленно оседаю вместе с каплями воды, оставляя за собой тёмный след. Я упираю стопы в противоположную, такую же холодную, мерзкую и мокрую стену, кладу ладоши на колени. Рассматриваю стопы. Два ответвления от основного куска бежевой массы, — моего тела, — с аккуратно подстриженными ногтями. Тонкие, с синеватым отблеском вен, с чёткими контурами пальцев. Я перевожу взгляд на колени и ладони. Горячие капли разбиваются о них, стекают ниже, по бежевой массе. Колени, усыпанные мелкими бугорками начинают краснеть, пальцы тоже. Я обхватываю ноги и опускаю голову на колени. По ресницам течёт вода, вдыхаю пару горячих капель. Капли разбиваются о мою спину, подпрыгивают и улетают в водосток. На смену им приходят новые. Я прислоняюсь к стене и смотрю на проржавевшую лейку душа. Горячие капли объединяются в струйки, и отражают свет лампочки прозрачно-белым цветом. Я снова наклоняюсь, вдыхаю запах своей бежевой массы с синеватыми разводами вен. У меня есть тело. А она… Она стала телом.       Впервые я увидела её в позапрошлом июне. Он ушёл, оставив это смутное воспоминание и ощущение холодка на костях. Июнь был холодным, заставлял надевать полинявшую олимпийку, кутаться в неё. Но всё равно ветер продувал насквозь, цепко хватаясь за кожу, пробирая до костей. Небо — старый, грязный, раскатанный кусок ваты, где-то светло-серый, где-то собирались кучки по-темнее. Небо хмурилось, сгоняло тёмные кучки, проливалось дождём. Капли дождя отскакивали от асфальта с тихим шуршанием; от зонтов со звуком колеблющийся ткани; от тонких окон моей комнаты, со звонким звуком, бьющим по мыслям. Во время дождя я лежала, кутаясь в плед. Левое ухо слушало, как капли ударяются о стекло, как звонко отскакивают. Звук проходил в черепную коробку, так же звонко бил мысли. В правое же ухо проникало рассеянное шуршание, несобранный крик. В мою головушку он забирался частичками. Одни постоянно опаздывали, другие пробирались намного раньше. Рассеянный поток покрывал мысли тонкой плёнкой, замедлял их действия, но не уничтожал.       Когда разбивающий мысли звук перестал залетать в левое ухо, я вставала и шла, преодолевая дверные проёмы, рассеянный крик, запах нервозности в толстых стенах. Квартира, для которой слово «маленькая» слишком большое, вся пропиталась пеплом из нервов людей разного возраста, ежесекундными выкриками и вскриками, шуршанием летящей и приземляющейся одежды. Весь этот шум оседает мне на мысли, не ломая их, создавая мутноватую плёнку. Я оставалась в сознании, моё тело двигалось, но мысли растворялись под тонкой, мутной плёнкой. Я — пустое тело без соображений, — выходила из квартиры. Квартира — один из множества месторождений пепелищ нервов, спрятанных за толстыми стенами, жёлтыми занавесками на кухне и едкими, приторными улыбочками. Как только дверь захлопывалась, мыслительный процесс в моей голове оживлялся с новой силой, отодвигал реальность. Я выходила на улицу и наблюдала за раздавленными и живыми червяками. Вдыхала мокрую нервозность, преследующую все дворы, находящуюся у каждого белого дома. Её разрезала свежесть после дождя, правда, ненадолго. Я заходила далеко от дома, терялась в однотипных белых зданиях, жилых домах с толстыми стенами, в запахе погорелых нервов разных людей, в крике, плаче, смехе. Сознание моё — переплетение тонких, истончившихся ниточек, — терялось в бесконечном круговороте, пожирало бессвязные мысли. Я мочила ноги в грязных лужах. Рассматривая стопы — самые, по моему мнению, странные отростки от моего тела. Попытка собраться, распутать клубок ссохшихся нервов, не более. И тогда, не находя своего двора, запутавшись в улицах и клубке собственных размышлений, я встретила её.       Незнакомый двор, а грязная вата неба собирается в кучки. Люди бегут, чтобы не попасть под дождь, торопятся, перелетают мимо меня нечёткими силуэтами. Я же вдыхаю запах спешки, накалившихся кончиков ниток нервной системы внутри каждого пробегающего мимо меня человека. И свежесть, заботливо оставленную прошедшим дождём. Электрические витрины светились яркими, пиксельными надписями, преимущественно состоящими из восклицательных знаков. Я проследила взглядом быстро бегущую рекламную ленту иероглифов. Ниже, под электрическим табло, витрина с выцветшими постерами кинофильмов. Гудящая толпа моих ровесников. Я не рассматривала их лиц, — однообразных субстанций, с одинаковыми глазами, очертаниями носа и ртом, — они образовали одну мутную, с желтовато-бежевой кожей и каштановыми волосами, массу. В массе горела её рыжая макушка, прорезая своей яркостью мутную однообразность толпы. Около неё спокойная свежесть прошлого дождя испарилась, на её замену пришёл аромат радости, веселья. Веселье исходило из всех ребят, но только её радость приправлена крупицей горечи, сожаления. Именно по этому я остановила взгляд на ней, стараясь копнуть глубже, осознать, почему она ярко улыбается, но с мыслями, поглощёнными чёрной горечью. Она развернулась и мельком увидела меня. Я нырнула в её голубые глаза, проскальзывая дальше беззаботной радости, проходя наигранную решимость и встречалась с истрёпанными, перебитыми нитями нервов, с их подпалёнными концами. Всё в горечи, всё сгорело. Она, на секунду поймавшая мой взгляд, резко отвернулась. До сих пор таю надежду, что она уловила мои намерения.       Второй раз мы увиделись уже в школе. Тогда я мало соображала, всё в моей голове билось, сжималось, разбивалось и растворялось из-за постоянного шума, разговоров, переходящих на крик. Веяло запашком обуглившимися концами нервов у каждого школьника и сладковатой улыбочкой их родителей. Аромат этой улыбочки вызывал у меня жуткую аллергию, слезоточивость глаз, тошноту. Я с удивлением обнаружила её рыжую макушку посреди бескрайнего моря русых и каштановых затылков. Я помню пару её беглых взглядов в мою сторону. Первый — случайный, её зрачки не остановились на моих, я и не пыталась поймать их и что-то разглядеть. Второй раз, уже под конец линейки, в её глазах плещется скука. Её взгляд остановился на мне, я смогла нырнуть глубже, почти почувствовала причину всепоглощающей горечи. Она резко дернулась, моргнула. Я следом. Открыв веки, я увидела в её глазах, — голубоватых лужицах, играющих роль защиты, непробиваемого панциря, — озеро злобы, неистовой ненависти. Такое мне не по силам. Я вынырнула из этого озера, отвела взгляд, и поклялась сама себе, что никогда больше туда не нырну.       Я открываю глаза, выпрямляюсь. Душ, холодное свечение лампы, горячие капли, отражающие свет белёсым оттенком. Кафельные стены уже не кажутся такими холодными. Я встаю, капли воды градом опускаются на ресницы, превращая картинку перед глазами в нечёткое месиво. Моргаю, протираю глаза рукой. Я сидела в душе около двух часов. Хочется спать. Выключаю воду, выхожу, хлюпая мокрыми пятками по кафелю, закутываюсь в полотенце. Отражение в зеркале, — в мутном, запотевшем пространстве, — притягивает взгляд, не даёт отвести его. В зеркале я — такое же тело, бежевая масса с синими разводами вен на кистях рук и стопах. Но мои глаза, — лужицы крови на белом поле, — другие, совсем другие. Я не могу нырнуть в собственные глаза, углядеть в них причину вечного «зачем?». Зеркало мешает, выполняет роль панциря, твёрдого щита. Как мамаша, слишком опекающая своего ребёнка. Возможно, в глубине моего подсознания таится что-то ужасное, и это видят все зеркала, старающиеся меня уберечь. Я вытираю руки и вешаю полотенце на зеркало. Так спокойней.       Одеваюсь, иду по коридору. На только что вымытые, расслабленные мысли опускается плёнка от шума. Прилипает крепко, мешает мыслям двигаться, а последующий сон ещё плотнее укрепляет её. Едкий смех младшего братца разбивает пару кучек мыслей не о чём. Подкатывается воспоминание, как я попыталась нырнуть в глаза сестёр, братьев и матери. У последней я разглядела крупицу непонятной скорби, первые же разразились мерзким смехом. Я прохожу мимо, перешагивая кучи грязной одежды, бычки, бумажный мусор. Дверь моей комнаты, — маяк, вход в мир иллюзий, проводник в иную реальность. В мир, который я придумала сама. Скрип двери, пропускающей меня в комнату. Я закрываю дверь, подпираю её шваброй. Братец, весь в слюнях, с поломанной игрушкой в руке, начинает стучать, но ему надоедает, он разворачивается, громко топает обратно. Я выдыхаю и вспоминаю, что из младших у меня только две сестры. Когда-то давно мать бегала по всей квартире и орала, что брата куда-то увозят. Я отгоняю воспоминания, под плёнкой от криков они движутся медленно, постоянно возвращаются, надоедают. В комнате три кровати, две из них пустуют — старшие уехали уже давно, а младшие, на радость мне, не хотят спать отдельно от матери. Мягкая кровать, скрип, тонкий плед в роли одеяла. Плёнка криков постепенно растворяется под гнётом воспоминаний о ней.       Она — яркая звезда в юбке цвета мутного болота. Она светилась, взрывалась, горела каждую секунду. Её глаза, — небольшие озёра, в которых шторм и штиль сменяются поминутно, — бросали на меня едкие взгляды. Я клялась себе не нырять, и держала клятву какое-то время. На первой же перемене она засветилась всем перед всеми, выставив себя самой яркой звездой. Тогда я задохнулась привкусом горечи, который она так пыталась скрыть. Она громко попрекала одноклассника в попытке подсмотреть ей под юбку. Я же сидела за соседним столом, в бессмысленных попытках поймать её взгляд. Даже если бы и словила, не стала нырять, только обожглась секундным гневом. Её злоба, наигранная решимость и резкость тоже самое, как для меня зеркало. Прочный щит, непробиваемая преграда, стоящая перед жуткой тайной.       Я отрываю глаза. Старый будильник, покрытый пылью, горит красными цифрами. Два часа тридцать четыре минуты по полуночи. Я опускаю веки. Накатывает воспоминание, далеко из детства. Мутное, в местах нечёткое, потёртое. Крик одного из старших братьев, плач старшей сестры. Мы сидим на дереве, сестра боялась спуститься, а я глядела на расплывающийся диск солнца. Резь солнечных лучей заставляет глаза слезиться, а я смотрю в центр диска и поедаю сладкие, липкие конфеты. Привкус вишни осел на губах, братец кричит разные ругательства, позже их дублирует мать. Я спускаюсь с дерева, но в один момент руки отпускают ветки. Перед глазами маячит яркая дырка в синеве — солнце, круг с расплывчатыми краями. А дальше — тьма. Тогда я сломала руку. Это не сон, сны мне не снятся с прошлого холодного июня. Ночь прошла тихо, я и не заметила, как она миновала часы, меня, приглушённый ор за дверью, как обхватила весь дом и скрылась. Я открываю глаза. В комнате не осталось и следа синеватой темноты, всё посветлело, побледнело. Пыль на будильнике, из-за которой он из белого превратился в серый, видна особенно чётко. Красные цифры моргнули, переменились у меня на глазах. Семь часов три минуты, утро. Всё тело затекло ужасно. Я встаю, и всё начинается по новой. Дни слиплись в идентичную мягкую массу, рассыпались мелкими частичками. Вчера приклеилось к послезавтра, а сегодня прилипло к следующей неделе. Я стою на автобусной остановке, всматриваюсь в яркие, пёстрые, кислотно-розовые вывески, афиши. Провожаю ленивым, с нотками настороженности людей, бегущих, или наоборот, плетущихся мимо меня. Люди, — существа, вылепленные из той же бежевой массой как я, с серыми мыслями и пустотой в глазах, — проходят мимо, несмотря на меня. Я не пытаюсь нырнуть в них. Ударюсь об серое дно, споткнусь, но не упаду. Время, порой крадущиеся мимо меня, летит стремительно, показывая её рыжую макушку, заставляя меня дёргаться, всматриваться в пустое место. Опять остановка, синева опускается на город, поглощая плохо освещённые участки. Опять двухчасовой душ, капли горячей воды, отражающее белым цветом холодный цвет лампы. Опять запотевшее зеркало, секундная встреча с моим отражением, с другой мной. И снова воспоминания о ней.       Она, рыжий пожар среди пепелищ тёмно-каштановых затылков, шла в женскую раздевалку, гордо задрав нос. Я, следуя попятам, наблюдала, как она тонула в болоте горечи. Девчачий шёпот, звон ключей, скрипучая дверь пропускает нас в помещение. Холодный свет ламп, синие шкафчики, гул голосов, шорох одежды. Я пристроилась рядом с ней, рядом с её огненными хвостами, громкими, режущими пространство, разговорами. Она умело делала вид, что не видит меня, не замечает мои мимолётные пытливые взгляды. Тогда, глядя на неё, до меня докатилось осознание, что в том холодном июне я нырнула, но вынырнуть не смогла. Синева металлического шкафчика пригласила в свои объятья, я уплыла в неё, осталась одна. Шум, шепоток девочек, катавшийся по раздевалке неровным клубком, превратился в приглушённый гам, звук на фоне. Меня защитили алюминиевые стенки, чтобы я побыла одной, пускай и на секунду. Передо мной завертелась вереница однотипного времяпровождения в душе. Кафельные плитки, красные коленки, горячие капли, жутко холодная, мокрая мерзкая стена. Завертелась другая я — та, что из зеркала. Силуэт тела девочки-подростка под мутью запотевшей поверхности. Только глаза горели, как запёкшаяся кровь. Другая я шевелила губами, что-то шептала. Я, настоящая Рей, поняла что. Меня толкнули в плечо. Это была она, настоящая Аска.       Я обхватила её взглядом. Всю: глаза, губы, ключицы, грудь, торс, ноги — всё отразилось тёмным отблеском в моих винных глазах. Вдохнула её запах — смесь шампуня с кокосом и дезодоранта. В животе поднялся сгусток, — желание, до боли обжигающее кожу, — он поднимался выше, остановился в голове. Пульсировал внутри черепушки и в самом низу живота. В голове всплыл вопрос «зачем?», который я задавала всем всегда. На который привыкла не получать ответ. На этот раз ответ я дала себе сама. Он зародился из желания, требующего немедленного исполнения, и одновременно выплыл из потёмок головы. Я ответила себе простое «хочу». Я придвинулась, опустила пальцы ей на ключицу, прикоснулась к её губам, оставив невесомое ощущение прикосновения, отстранилась.       — Зачем? — В этот раз она, ошарашенная, переняла мой любимый вопрос.       — Тут скорее «почему?». — Невпопад ответила я, параллельно хватая сумку и выбегая из раздевалки. Это был первый раз, когда я прогуляла школу.       Дни слиплись друг с другом окончательно, я потерялась во времени, в правде и лжи. Не верила запотевшему зеркалу, не верила красным цифрам на чёрном фоне в пыльной пластиковой коробке. Не верила воспоминанию о касании губ, моих и её губ. Терялась в квартире, плыла по децибелам криков людей, случайно разбивала посуду и уходила в себя, чем тише становился звон разбитых тарелок, тем глубже я проваливалась. Я перестала пересекаться с ней, память моя почти отключилась. Показывала вместо снов воспоминания из детства, в душе подкидывала картинку того касания, и всё. При проигрывании картинки прикосновения, желание — тёплый сгусток внизу живота не накатывал ни разу. Я обессилено обнимала колени, заслушивалась шуршанием воды, пинала кафельную стену. Время металось быстро, но ещё быстрее металась и умётывала куда-то она, стоило мне бросить неосторожный взгляд. У неё появилась аллергия на мою радужку глаз, и убегала она быстрее ветра, за дверь, во двор школы — куда угодно, лишь бы подальше от меня. Я не винила её. Я её понимала.       Слипшееся дни пролетели. Оставили едва заметный привкус сладких, липких конфет. Я сдала контрольные работы на нечто среднее, оценки меня мало интересовали. Простые каракули чёрной ручкой, повод матери покричать и запустить в мою комнатушку терпкий запах дешёвого вина. Повод младшим сёстрам разбрызгивать ядовитый смех. В последний учебный день из потока голосов я выудила голос одноклассника, сообщающий, что она куда-то уехала. Всю дорогу домой я обдумывала новость с разных сторон, подходила к ней так и этак, всячески крутила её. Но так и не смогла полностью подавить мысль о том, что она больше не вернётся. Дома меня встретила привычная возня, плёнка от шума, тормозящая мысли и полная летняя свобода. Из шкафа я выудила застиранную олимпийку, туфли сменились на кеды. Начался очередной холодный июнь. Снова дожди, капли воды, звонко ударяющиеся о тонкие окна в моей комнате. Снова бесконечные прогулки, худющие бледные здания, расплывчатые очертания силуэтов спешащих людей. И запах сгоревших нервов. Я уезжала на скрипучих автобусах за город, ходила меж кустов и деревьев. Терялась в зелёном, ветвистом мирке, отдыхала под кустами, расчёсывала плешки комариных укусов до крови. В один момент моё сознание растворилось среди кромешной зелени, ноги несли всё тело вперёд и вперёд. Я не пыталась остановить их. Мои мысли летали между старых и молодых стволов, просачивались в зелёные листья и задерживались там. Вынырнули они от туда полностью зелёные, тело к тому моменту дошло до небольшого лесного озерка. Первый раз я не плавала, только сняла кеды и носки, походила по дну. Ледяная вода кольцом сомкнулась на щиколотке, обволакивала стопы, заставляла кожу краснеть. На следующий день я взяла из дома полотенце. Найти озеро мне не составило никакого труда. Тонкие стволы стояли тесно, но, видя мою знакомую фигуру, расступались. Моё тело плавало в ледяной воде, абсолютно безвольное. Мысли летали по лесу, сталкивались с комарами, отдыхали в листве и летели вновь. Прогулки до этого озера превратились в каждодневный ритуал.       Когда наступил последний день исполнения этого ритуала, холодный июнь ушёл. На замену пришёл тёплый июль. Солнце выглянуло из пасмурного неба, начало слегка прогревать. Вода в озерке не думала нагреваться, наоборот, я не могла пролежать в ней десяти минут. Насморк, преследовавший меня весь месяц, усилился, горло першило. Но остаться дома именно в этот день я была не в состоянии. В ногах то и дело зажигались спички, упорно тянувшие меня в лес, к озеру. Я смогла бороться с ними часа два, лёжа на кровати и расчёсывая укусы. На больше меня не хватило. Я аккуратно положила сухое полотенце в рюкзак, и вылетела из квартиры. Плёнка от шума не успела осесть на мысли, ноги несли меня быстрее. Осознание, что я привязалась к озеру, к ледяной воде, к мыслям, летящим по лесу, отдыхающим в листве, накатило на меня в автобусе. Я не знала, что такое привязанность к месту до этого момента. Доехала до последней остановки я на трясущихся ногах, выпрыгнула из автобуса и побежала к лесу. Перед лесом я остановилась, отдышалась, выдохнула. В лес я всегда заходила спокойной, и сейчас нарушать эту традицию не собиралась. Шуршание листвы притянуло мои мысли, соображения, воспоминания. Стволы начали расступаться, пропуская моё тело, безвольно идущее. Тело дошло до озера, потопталось на берегу. Все мысли, воспоминания, идеи и соображения насчёт чего-либо резко метнулись в голову. И запрыгали, загалдели на перебой. Я отошла на два шага назад, потом подалась вперёд. В озере что-то плавало. Я сняла кеды, засунула в них носки и медленно, осторожно, зашла в воду. Мысленно поблагодарила себя за шорты, которые решила надеть именно сегодня.       Туман заслонил глаза, когда я подошла ближе. Грязные, напитавшиеся влагой, тряпки, полиэтиленовые пакеты, в которых кто-то замотан. Этим кем-то была она. Мокрые рыжие волосы, окровавленная макушка, синева под ногтями — всё это была она. Мои мысли разлетелись на пару километров, спрятались, убежали. Я осторожно потянула за тряпку, которой было обмотано её тело, вытащила её на песок. Я не верила своим глазам, но носу поверить пришлось. Едкий запах бил по нему, заставлял глаза слезиться. Я ошарашенно смотрела на её голубоватые губы, а по моим щекам текли слёзы. Дальше всё мутное, толком не запомнившиеся. Я дошла до дома, позвонила в полицию, держа трубку дрожащими пальцами. Помню белые, чистые стены в полицейском участке, расплывчатую фигуру в форме с басовитым голосом. Помню ворчания матери. Всё, запас воспоминаний иссяк. Дальше кромешная чернота.       Дни больше не слипаются. Только перетекают друг в друга, превращаются в клейкую резиновую массу. Я потерялась во времени, в собственном дворе, в себе. Не хожу в школу, хотя не знаю, надо ли. Пелена грязной ваты облаков за окном намекает, что холодный июнь снова здесь. Я не выхожу из комнаты, лежу на пыльном диване, почёсываю давно зажившие укусы комаров, вспоминаю её. Я выхожу из комнаты только пару раз в сутки. Не хочу спать, не хочу есть. Плёнка шума из-за двери начала покрывать не только мысли, но и меня всю. Я сама стала им, сама превратилась в тонкую, мутную плёнку. Сама стала тормозящей мыслью. Снова душ. Я прислоняюсь к холодной, мокрой, кафельной стене. Одна лопатка, вторая, потом таз. Я оседаю вниз, внутрь себя, в кромешную тьму, бесконечный коридор, огромное, пустое пространство. Я упираю ноги противоположную стену, обнимаю их руками, поднимаю голову. На ресницы капает горячая вода, прозрачные капли под холодным светом лампы сливаются в белые струйки. Я смотрю на лампу, на белёсый оттенок воды, и шепчу один единственный вопрос:       Почему?