trip to u (stand clear of the closing doors please)

lie (piano arrangment) — smyang piano

Капюшон был привычно спущен до самого носа — скрывал за собой выцветшие тёмные волосы и такие же вылинялые до белёсой серости глаза. Словно грязный из-за размазанного грифеля набросок смяли и бросили посреди вагона метро. Хотя почему "словно"? Так и было. Набросок нервно сжимал джинсовую, усеянную вылезшими нитками ткань и в один момент случайно царапнул по коленке. В голове промелькнула мысль о том, что давно стоило пройтись по магазинам. Если бы молл не закрыли после поджога, можно было бы заглянуть в какой-нибудь дрянной сэконд-хэнд, а потом спустить деньги на бургеры с вяленой индейкой в кафе этажом ниже. Во рту скопилась слюна и что-то, смутно напоминавшее чувство голода. Вообще-то, наброска звали Пак Чимином, и с ним не всё было так уж плохо. Будучи четырнадцатилетним, подающим надежды юношей, он увлекался многими вещами, пробовал себя в музыке, спорте, даже брал тайные уроки вождения у старого мистера Боуи, живущего в доме напротив. У него не получалось всё схватывать сразу, как умела его старшая сестра, но он правда старался. Ему казалось, что если он не найдёт чего-то внутри себя, то обязательно отыщет снаружи. Чимин любил этот мир всей душой, любил жить и дышать, любил вставать по утрам и пить кокосовое молоко, заботливо приготовленное нуной, любил восходы и закаты, и нуну он тоже любил, трепетно и по-детски. Вот только было одно "но". Пак Чимину в следующем месяце исполнялось шестнадцать, и всё давно поменялось. Его сверстники влюблялись, щедро делились уже местами куцыми сердцами, разрывались на кусочки и склеивались обратно. Четырнадцатилетний Чимин тоже любил. И жалел сейчас об этом неимоверно. Как бы это горько не было, мир, объект его симпатии, не любил его в ответ. Чувствовал некоторое нерасположение даже, если углубляться в терминологию. Попросту ненавидел, если углубляться вместо этого в чувства Чимина. В любом случае, теперешний, почти шестнадцатилетний Пак склеить себя обратно никак не мог, хотя и пытался очень долго. Вагон тряхнуло, из-за чего правый наушник чуть не выпал уже в пятый раз за поездку. У него был ужасно измят амбушюр и провод держался на одном честном слове, звук из-за этого то и дело пропадал, иногда срываясь до тихого жужжания. Таким наушник стал после одного неприятного инцидента: тогда чиминову сумку пытались скормить дворовой собаке. Очень злой собаке, между прочим. Псу такой обед не пришёлся по вкусу, кроме, разве что, заботливо приготовленного мамой бэнто с маринованными овощами, рисом и анчоусами. Паку такое не нравилось, но всё равно было обидно. Кажется, на мгновение Чимин задумался о чём-то, начав медленно жевать нижнюю губу. Где-то на периферии мигала разноцветными буквами настенная реклама, звук на ней был выключен, поэтому актёры лишь пусто открывали рты, как рыбки в аквариуме. Намджун бы сказал, что это отлично демонстрирует проблемы общества или типо того. Он вообще любил задвигать всякие философки-агитирующие речи, а Чимин называл эту прекрасную черту старшего брата занудностью, хотя сам в секрете восхищался. Намджун учился за океаном на факультете юриспруденции и планировал работать там же, время от времени приезжая обратно в Массачусетс. Ещё он обещал свозить Чимина и нуну во Францию, но пока был слишком связан делами и подработкой. Их общение ограничивалось редкими видео-звонками в дискорде и ещё более нечастыми открытками, исписанными ровным намджуновым почерком так сильно, что еле-еле можно было разглядеть изначально напечатанную Эйфелеву башню под ним. Чимин поморщился. Вообще-то, он ужасно скучал, хотя и боялся в этом признаться даже самому себе. Они с братом не были особо близки, но Пака всегда тянуло романтизировать воспоминания, и в этом, наверное, было дело. Сейчас он сидел в качающемся от скорости вагончике и думал о том, что был бы не против провести так всю оставшуюся жизнь. Он бы вечность слушал этот шелест бумажных страниц, утонувших в чернилах, и тихо шептал бы какие-то глупости в унисон с грохотом дверных створок, если честно. Он бы правда этого хотел. В этом даже была какая-то метафора — сколько бы ты не катался по незнакомым веткам, в самом конце путешествия рельсовые пути скрипнут лукаво и привезут в самое начало, как ни бейся. Но так бы скорее посудили Намджун и их новая учительница этики, вечно носившая искусственный мех на своём полупальто и искусственную улыбку на лице. Чимин же любил метро не из-за какого-то смысла, он любил его просто так. За вечно занятые сидушки, за запах ветра, мебельной резины и чужого кофе с просыпанной в проходе леденцовой карамелью, он любил метро за изредка мигающую лампочку и длинные туннели. Он любил метро так, как раньше любил мир. И поэтому не мог смириться с тем, что на то, что было ему так дорого, кто-то посмел посягнуть. Чимин вздрогнул и нервно прищурился, пытаясь разглядеть знакомое тёмное пятно в другом конце вагона. Под рукава толстовки начинал ползти холодок, и Пак тихо сглотнул, опустив глаза куда-то в ноги. Вот чёрт. Со стороны казалось, что его шея находится чуть ли не в перпендикулярном полу положении, так сильно парень съёжился, впившись пальцами в покоившийся на коленях рюкзак. Опять он. Не нужно быть гением, чтобы заметить на себе въедливый изучающий взгляд, пытающийся тебя разве что на атомы не разодрать. Чимин гением не был и всё прекрасно видел. Более того, строил в голове тысячи сценариев, где он грозно вскидывает голову, а незнакомца, как минимум, прошивает божья кара в виде молнии в голову или хотя бы его очереди выходить. Вагон притормозил. Женский голос объявил об очередной остановке, дребезжа механическими нотами, и растворился гудением в возникшей суете. Чимин шумно втянул воздух, расставаясь с каким-то тусклым свистом на дне лёгких. Чувство незащищённости расползалось, как пятно от разлитых чернил, и не на штуку раздражало. Ещё раздражала невыносимая духота, внезапно ворвавшаяся в помещение, и слишком громкие звуки. Мгновение, и на лице Пака отразилось понимание. Чёрт, ну почему именно сейчас. Чимин почувствовал, как собственное напряжение растёт и достигает пика. Нет, нет, нет, успокойся. Всё повторялось по привычному сценарию: кусок цемента в груди и тяжелеющее вмиг дыхание. Оно словно переставало помещаться внутри, грозясь разорвать мальчишку на куски. Перед глазами поплыло, и в нос резко ударил какой-то неприятный запах. Чимину было знакомо это состояние: в такие моменты нужно срочно выровнять дыхание и постараться отвлечься от вязкой тяжести в затылке. Панические атаки не были для него чем-то новым, но и куковать несколько часов в больнице он отчаянно не хотел. Пак несколько раз глубоко вдохнул, задержав воздух внутри. Не сразу, но ужас отступал, медленно переставая душить и отлипая от стенок черепной коробки. Пронесло. Бутылку с водой дрожащими руками высвобождать было сложно, но спустя несколько секунд Чимин уже жадно задыхался спасительной свежестью, пытаясь не облить сиденье. Всё ещё смотрит. Ненормальный. Да, у меня проблемы, хватит таращиться. Чёртов придурок. Чимина с места чуть ли не сдуло вместе с доносившимся из динамика гулом. Его станция. Это было сродни празднику, правда. Он ланью выскочил из вагона, не обернувшись, хотя спиной и чувствовал этот поганый взгляд, провожающий до последнего. И чего привязался? Точно придурок. Чимин нахмурился. Хорошо хоть в глазах перестало темнеть, а то так бы и свалился здесь, опять были бы проблемы. Ты — одна сплошная проблема. Вдох. Никто не расстроится, если ты исчезнешь. Парень мотнул головой и провёл пальцем по слегка побитому экрану. Он вспыхнул, явив загоревшуюся красным шкалу громкости, а на дисплее выскочило стандартное предупреждение, которое Чимин как обычно проигнорировал. Начался бридж, и музыка в наушниках ударила так, что уши неприятно кольнуло. Не очень правильно, но это должно было помочь. Всегда помогало. Выдох. Привет, мир. Меня зовут Пак Чимин, и я, если честно, терпеть тебя не могу.

(=^･ｪ･^=)

prelude — tessa violet + twist of fate — olivia newton-john

Стройный ряд так удачно выросших в тенистой прохладе лавочек оказался занят. Юноша недовольно цыкнул и направился к центру парка — там хоть солнце и пекло по-летнему жарко, но от фонтана тянуло прохладой, как от мяты. Голова всё ещё кружилась, поэтому свежий воздух был необходимостью. По пути Чимину встречались ровненько высаженные вагончики, торгующие снэками любого вида и степени солёности: горячие хотдоги с горчицей и корейской капустой, сырные палочки, начос, мороженое в стаканчиках и рожках на любой вкус, такое же разнообразие попкорна. В желудке что-то жалобно вскрикнуло и в ожидании затихло. Чимин понял намёк и свернул в сторону старенького навеса, в расщелине которого особо семейственные синицы свили гнездо. Здание кафе словно застыло в прошлом столетии: выкрашенные в яркие цвета стены, немного облупившиеся, но всё ещё цепляющие взгляд; неоновая вывеска с гордой надписью "Kim's den", которая время от времени затухала и вновь загоралась с тихим электрическим шелестом — это место пропахло ароматом вишнёвых пирогов и впитало весь сахар из содовых в аляпистом пластике. Внутри помещение тоже было довольно аутентичным. Пол, изрезанный чёрно-белыми клетками, аккуратные белые скатерти и музыкальные автоматы. Всё утопало в ярко-красных оттенках, даже постеры на стенах будто бы излучали какое-то непонятное человеческому глазу алое излучение. Черта, присущая всем ресторанам в стилистике восьмидесятых, думал Чимин. — Кто это у нас пришёл? — голос возник откуда-то слева, и мгновение спустя оттуда же появился сначала чепчик, а потом и все остальные составляющие миссис Ким, владелицы заведения. Чимин неловко улыбнулся и поздоровался, тут же оказываясь в чужих объятиях. Когда они наконец-то отстранились друг от друга, женщина засуетились и подтолкнула его к ближайшему столику. Там, прямо над солонкой, висели плакат с Оззи Осбороном и пластинка какой-то группы, название которой Пак не помнил. — Нет, ну ты посмотри. Весь исхудал, питаешься чёрт знает чем, — хмурилась миссис Ким, разливая по кружкам свежее кофе. — И даже не присматривайся к вафлям, я сейчас сделаю тебе омлет, хотя бы нормально пообедаешь. Ты же завтракал? Пак со своего места активно закивал, пытаясь загрузить в свои карманы побольше бесплатных конфет. Они зазывающе блестели прямо из вазочек на столе, а кто был Чимин, чтобы им сопротивляться? Женщина на это снисходительно улыбнулась и с лёгким налётом строгости напомнила, что сладкое ему можно будет только после обеда. Она подошла к столу, чтобы поставить дымящуюся от жара чашку перед расположившимся на диванчике Чимином, и по-матерински потрепала его по голове. — Спасибо вам огромное, — он нетерпеливо придвинул к себе напиток, сразу же начиная на него дуть. — У вас самый вкусный кофе в штате. — Ну, — женщина рассмеялась, — тогда тебе сегодня повезло, ведь я иду готовить самый вкусный в штате омлет. Напоследок щёлкнув Пака по носу, она развернулась на каблуках и поспешила в сторону кухни. Чимин проводил её задумчивым взглядом и вернулся к поглощению кофе. В детстве он проводил в этом месте долгие часы, играя с другом и уничтожая с ним на пару местные запасы мороженого и брусничного сиропа. Он вырос здесь. Виниловые пластинки на стенах встречали его первый кубок, выигранный во время школьного турнира по регби; старый тостер, пыхтящий и кашлящий, успокаивал после впервые плохо сданного экзамена. Каждый электрический светильник тут видел его взросление, и поэтому Чимин не мог отплатить этому кафе никак иначе, кроме как искренней и крепкой привязанностью. Пак поморгал, выбираясь из воспоминаний. Ложка билась со стуком о края кружки, медленно таял сахар, утонувший в молочном порошке. Чимин подумал, что был бы не против так же раствориться в чём-то обжигающе горячем и сгореть дотла. Он лениво корябал клеёнчатую скатерть и играл в гляделки с висящим на стене Фредди Меркьюри, пока по старенькому телевизору шёл какой-то футбольный матч. Вдруг зазвенел дверной колокольчик, и Чимин отвлёкся на зашедшего в помещение высокого мужчину в костюме-тройке. Парень рассеянно проследил его путь до служебного помещения и слегка нахмурился. Лицо казалось смутно знакомым, но попытки вспомнить, видел ли Чимин его раньше, не принесли никакого ощутимого результата. Он скорбно вздохнул и решил подумать об этом позже, потому что с кухни резко понесло нагретым воздухом и запахом готовящейся еды. Вскоре белые дверцы распахнулись, и оттуда выплыла миссис Ким, аккуратно неся поднос со свежеприготовленным обедом. Пак хотел было спросить о таинственном госте, но забыл обо всём, стоило аппетитному аромату ударить в нос. Во рту тут же скопилась слюна, а на дне желудка пустота напомнила о себе голодным урчанием. Чимин выдохнул и приступил к своему лучшему в штате омлету, довольно зыркнув на не удостоенного такой же чести Меркьюри. Тот точно завидовал.

(=^･ｪ･^=)

Тёплые прощания и настойчиво втиснутый в руки свёрток с горячими сэндвичами. Так Чимин покинул Kim's den и вернулся с своему изначальному маршруту, время от времени прячась от солнца под раскидистыми ветвями старого тополя. Вскоре впереди начал вырисовываться фонтан. Его строение повторяло какую-то мифологическую сцену, и, скорее всего, это было чем-то невероятно важным и интересным, даже наверняка подошло бы для какого-нибудь проекта по теории искусств, но Паку, если честно, было плевать. Он суетливо выцепил взглядом свободную лавочку и, облегчённо выдохнув, направился к ней. Вокруг было достаточно тихо, что Чимин тут же удовлетворённо подметил. Лишь изредка раздавался плеск воды и стучали роликовые коньки, выводя на асфальте неровные фигуры. Приземлившись, Пак торопливо стянул портфель и вытащил из него старенький скетчбук: его обложка изрядно помялась со временем, а наклейки в некоторых местах просто-напросто стёрлись, оставив от себя лишь липкие следы клея. Если бы кто-нибудь посторонний нашёл этот совершенно обычный чёрный блокнот, он бы, наверное, решил, что ничего важнее расписания вечерних автобусов в него в жизни не записывали. Весь усеянный голубыми вмятинами-прожилками, исцарапанный донельзя, он вздулся пропитанными акварелью страницами и давно потерял всякую мягкость. Как ни странно, в этом и проявлялась его главная ценность. Напоенный красочными воспоминаниями и слезливой водой, он будто был частью самого хозяина, его скрытым и неотъемлемым продолжением. Чимин аккуратно раскрыл книжку на последнем чистом развороте и разгладил страницу, примеряясь взглядом к окрестностям. Он любил пейзажи, любил переносить то, что видит вокруг, на бумагу. В этом было что-то такое привычное и родное, отточенное годами. Пух белыми хлопьями приминал щебнистую почву, и от этого небо на горизонте казалось будто растушёванным — границы между облаками и их миниатюрными отражениями не провести, как ни старайся. Подходящий вид для пастельного наброска. Пак не торопясь достал из рюкзака набор мелков и вновь прошёлся по пейзажу оценивающим взглядом. Удовлетворённый увиденным, он начал набрасывать первые линии серым тоном. Штрих, ещё один. Должно было получиться хорошо, но после двадцати минут работы Чимин вдруг раздражённо засопел — никак не выходило то, что ему нужно. Цвета были ужасно не теми, всё было какое-то ужасно не то. Слишком светящееся и слепящее глаза. Слишком яркое. Пак моргнул и, колеблясь, уставился куда-то в пустоту. У него была одна мысль, и он думал, что это плохая, просто отвратная по всем фронтам идея. Такая, что, если бы плохие и отвратные идеи продавали на аукционе, Чимин бы смог оплатить себе колледж. Он прикусил губу. Это было даже как-то глупо, так он подумал, глупо и смущающе. И неправильно тоже. Наверное. Посидев в своих мыслях ещё около минуты, Чимин мученически возвёл очи горе и всё-таки отлепил скрепляющую несколько страниц закладку, явив миру скрытый там разворот. Первое, что бросалось в глаза — это пятна. Десятки тёмных пятен, разбросанных по снежного цвета бумаге. Иногда растушёванные, иногда покрытые разводами, как от разлитой краски, они занимали собой всё различимое пространство. Кроме этого, на страницах было много нечётких линий, вычерченных белой капиллярной ручкой поверх фона. На первый взгляд, все они были абсолютно хаотичными. Такими, как если бы человек просто сидел и награждал бумагу ударами, представив на месте ручки клинок. В этих линиях совершенно не было смысла до тех пор, пока зритель бы его не придумал. И Чимин, разумеется, тоже отыскал свой. Единственный. До него это дошло слишком внезапно, когда он вновь бездумно занялся издевательством над своим скетчбуком. Он увидел. Там был силуэт. Один и тот же силуэт, раз за разом вырисовывающийся в неровных штрихах. Всё время в одной позе, всё время с неестественно ярко выделенными точками на месте глаз. Добираясь до них, ручку словно со всей силы вдавливали в бумагу. Так, как будто вся работа только ради этих двух кружков и затевалась. А может быть, так и было на самом деле. Стоит сказать, что Чимин совсем не знал этого парня. Не знал, где он учится, понятия не имел, сколько ему лет. Он и замечать-то его начал совсем недавно. И то, потому что почти физически ощущал чужой тяжёлый взгляд, преследующий каждый раз, когда они пересекались. А пересекались они подозрительно часто. Пугающе часто. Это всегда были поездки. Метро, городские автобусы, один раз даже чёртов экскурсионный паром. Они просто натыкались друг на друга, молчали и расходились до следующей встречи. Сначала Чимина это раздражало, потом начало пугать. Кто этот парень? Что ему нужно? А если он сталкер? Преследователь? Его стоит остерегаться, или он не представляет опасности? Пак не был наивным, не был бесстрашным и мощной мускулатуры тоже не имел, хотя и занимался тхэквондо пару лет. Он был осторожным и не стеснялся попросту бояться, если от этого зависела его безопасность. Поэтому, наверное, даже спустя месяцы они так и не обменялись ни словом. Когда-то давно Чимин услышал, что иногда люди перебарывают свои страхи, находя их отражение в искусстве. Возможно, он прочитал это в какой-то статье, штудируя сайты для проекта по социологии, или это прозвучало в одной из лекций Намджуна, он, если честно, не помнил. Важно было то, что каким-то чудом Чимину это смогло помочь. В тот день его мать впервые увезли в больницу. Было что-то с сосудами, ей пришлось остаться там на время. Возвращаясь в одиночестве домой, Пак не мог узнать собственные стены: всё стало тусклым и до ужаса чужим, даже враждебным. Место, которое, казалось, никогда бы не смогло ему навредить, сейчас наполнилось монстрами и душащей тоской. И Чимин начал рисовать. Он включил везде свет, каждый ночник, каждый источник тепла и прежней защищённости. Там, на бумаге, были его страхи. Те, что делали его уязвимым, те, что заставляли дрожать и смотреть на обыденность в извращённом паникой виде. И там, на бумаге, они и оставались. Чимин мог их контролировать, мог запереть в страницах и никогда не выпускать. Внешний мир потеплел, опустил выставленные шипы, он снова был таким, как раньше. В ту ночь Чимин смог заснуть. Это была его маленькая победа. И сейчас, выводя очередной силуэт, он чувствовал то же самое — контроль. Этот пугающий человек больше не приходил к нему в снах, не пытался нарушить ход его обычной жизни. Он был привязан к парочке белых листов, на этом его влияние на жизнь Чимина заканчивалось. И последний был уверен, что так всё и должно оставаться.

(=^･ｪ･^=)

so far away — agust d, suran

Чтобы первой жертвой соуса от сэндвичей не пали рисунки, скетчбук временно лежал в руках. Автобус почти опустел, но вот воздуху в нём становилось всё теснее с каждым выходящим. За пыльным окном виднелись такие же пыльные улицы Бостона, а закат соединился на небе слоистыми облаками, набухшими ночной серостью и алым солнцем. Они нависали над сухой землёй двумя противоположностями, но вместе составляли что-то необыкновенное и завораживающее. Во всей этой картине было что-то выбивающееся из той обыденности, в которой Чимин привык существовать. Возможно, это был один из таких вечеров, в которые у людей в сердцах рождаются мечты. — Какого чёрта тебе нужно? Как гром среди ясного неба. — Прости? — Чимин медленно повернулся, испуганно уставившись на сидящего в конце салона парня. Все мысли стёрлись в пыль, стоило ему понять, что в автобусе было пусто. Почти. — Я имею в виду, — незнакомец привстал со своего сиденья. — Зачем ты это делаешь? Это типо весело? Преследовать? Ты кайф с этого ловишь или что? Найди себе грёбаное хобби, придурок, — его голос едва заметно дрожал. — Свали в какой-нибудь кружок по вязанию и отстань от меня! Чимин непонимающе подвис на чужом лице. Внутри разрасталось возмущение. Если этот ненормальный решил поиграть в маньяков, то Пак в этом уж точно участвовать не намерен. Он раздражённо стиснул челюсти. — Что ты, блять, несёшь? Прости, но мне кажется, что именно ты здесь ведёшь себя как конченый сталкер, — он вскочил на ноги, краем глаза заметив тут же дёрнувшегося следом парня. — И не приближайся ко мне! Тот немного притормозил в замешательстве, которое тут же сменилось негодованием. — Прости? — его глаза опасно сузились. — Каждый чёртов день своей жизни я встречаю с мыслью, что не могу банально доехать до ближайшего кинотеатра, не встретив по пути тебя. Ты портишь мою жизнь уже несколько месяцев и смеешь сейчас впаривать эту чушь? — в голосе проскочили какие-то отчаявшиеся нотки. — Можешь уже просто сделать, что планировал, и свалить? Или тебе нравится издеваться? Чимин замер. Его глаз нервно дёрнулся. — Я понятия, — он нервно втянул воздух. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. Створки дверей начали расходиться, оповещая о прибытии. Чимин перевёл взгляд на них, потом обратно на парня, и вдруг резко сорвался к выходу, больно задев рукой один из поручней. В лицо ударила зябкая вечерняя прохлада. Пак уже собирался рвануть в сторону дома, когда его грубо схватили и прижали к стеклу остановки. Скетчбук выпал из рук и скрылся где-то в пыли. Перед Чимином — те самые глаза из его кошмаров. Тёмные и пугающие. Но сейчас он с удивлением заметил, что они блестели больше непониманием, чем угрозой. Человек напротив него был в растерянности, как и он сам. — Просто, — он тяжело дышал, похоже, запыхавшись. — Просто объясни, что происходит. Сейчас же. Чимин беззвучно сглотнул. Он чувствовал нарастающую панику. — Я н-не знаю... Я не знаю, окей? Это началось пару месяцев назад, ты знаешь. Это просто началось, и всё! Я не сталкерю тебя, я никого не сталкерю, это просто грёбаные стечения объстоятельств, я сам не знаю, какого чёрта происходит, — он замолк на мгновение, переводя дыхание. — Мне так же страшно, я, блин, в полной растерянности! Хватка ослабла. Парень смотрел с подозрением. — И с чего мне тебе верить? — А с чего мне верить тебе? Чимина резко отпустили, отчего он еле удержался на ногах. Парень впился в него долгим копающим взглядом. Они стояли в полной тишине, изучая друг друга, как хищники, готовые напасть в любое мгновение. Напряжение натягивало сбитый воздух между ними, заставляло его мелко вибрировать. Спустя минуту незнакомец вдруг отвёл глаза и наклонился, поднимая книжку с асфальта. — Что ж, — он отряхивал обложку, вглядываясь в неаккуратный почерк. Его голос казался слегка охрипшим. — Что ж, Пак Чимин, если ты сделаешь что-то в мою сторону, я не побоюсь пойти в полицию. Хорошо? Я тебе ужасно не доверяю. — Хо-ро-шо, — перекривлял его Пак. — Не забудь, что это взаимно... — Чон Чонгук. — Чон Чон-гук, — он сощурил глаза. — Имя, кстати, ужасно безвкусное. Парень напротив как-то гаденько ухмыльнулся. — А у тебя довольно милое. Чимин возмущённо подавился воздухом, и Чонгук, довольный, кажется, реакцией, сунул в руки опешившему парню блокнот и поспешил удалиться. Облака над ними всё так же густели сегодняшним днём, и, может быть, собирались рассыпаться звёздами, чтобы соответствовать всей странности его окончания. Чимин тоже был бы не прочь рассыпаться хоть чем-то, и желательно себе в кровать. Он смертельно устал не понимать, что творится с его жизнью.