Bad Blood in My Veins

Луч серебристого света тоскливо пробивается сквозь рану в своде огромной пещеры, пляшет на острых кристаллах и рассекает тьму, принося с собой крошечные мерцающие снежинки в подземное царство. Не менее холодные, чем те жалкие безжизненные ледышки, что россыпью застыли над деревней Теней, окружив лунный серп. Асгерд, и без того осточертевшего пейзажа продрогшая до костей, покрывается инеем из мурашек, словно под кожей проросла микориза, и ощущает себя сжатой в объятьях сотни мертвецов. И речь вовсе не о Еве с её полуразложившимися друзьями. Если уродливые человекоподобные колонии гнили вообще можно так обозвать. «Я хочу защитить тебя, моё глупое дитя» — этот единственный голос звучал лишь в её голове, да так громко, что перебивал остальные жалобные стоны и хрипы, раздающиеся среди тоннелей. «Я уже давно не беспомощное дитя и не нуждаюсь, чтобы мне подносили ложку ко рту с наставлениями. Оставь меня в покое!». Асгерд хмуро оперлась на камень, будто стремилась переложить всё бремя своего вечного тяжкого выбора на этот бездушный глухой валун, местами сколотый и разрушенный в труху. Дыру в её душе сейчас не залатать и сотней таких. Она рвано выдыхает облачко пара, с некоторой досадой вспоминая горький едкий дым от кубинских сигар и чужое недовольное ворчанье, лёгкий бардак в душной мастерской, который резко возрастает в масштабах, если в экспериментах Гейзенберга появляется её любопытный нос, и долгие нудные попытки вернуть всё на круги своя. Да, Карл никогда не возился с ней как Димитреску с роем мух, не сдерживался в выражениях, но от его жестоких «уроков» было куда больше толку, чем от двух надоедливых призраков вместе взятых. От их вечной опеки и перебранок между собой стало во всех смыслах тошно. Именно поэтому зачастую только Гейзенбергу было под силу разгрести набитые ими опилки в голове подопечной, пока они не просыпались в самом неудачном месте или не похоронили в ней здравый рассудок. Асгерд с ядовитой ненавистью стиснула кулаки, чувствуя себя беззащитной под чужими прожорливыми взглядами. «Чего уставились со всех боков!? Мало вам здесь достопримечательностей? Решили меня обглодать?» — она покрутила головой по сторонам, но ощутила только холод, крадущийся по коже, и мерзкий запашок разложения. «Hi, death cup! Are you lost?» (с англ. «Привет, бледная поганка. Ты заблудилась?») «Brood hens with feathers are terrible neighbors!» (с англ. «Клуши-наседки — ужасные соседки») — вспомнилась ей яростная перепалка с Грейс и Эвелин ещё в детском лагере в далёком прошлом, когда те, сгибаясь от хохота, показывали всем её личный дневник с рисунками и признаниями Грегори в любви. Тогда, бросая камешки в мутную гладь грязной лужи возле крыльца, она ещё не осознавала, что жизнь вскоре заставит её барахтаться в этой вязкой чёрной тине в поисках спасения и искупления чужих грехов. «Where is your Mommy, crybaby? Oh, no! You`re from the store of forgotten things. (с англ. «Где твоя мамочка, плакса? Ой, нет! Ты из лавки забытых вещей» — выпалила Эвелин, бросая в неё скомканную бумажку, где ещё проступали строчки, выведенные корявым детским почерком. Асгерд стиснула зубы, проглатывая ком презрения, подступивший к горлу. Призраки не воровали её личный дневник, но от того факта симпатии к ним не прибавилось ни на лей. Мёртвые обступили её со всех сторон, как тени обидчиков, вот только сами нуждались скорее в живом тепле. Или же вернее будет сказать «теле»? Несчастные души, обреченные на вечное скитание по сырым жутким коридорам пещеры, мечтающие снова обрести оболочку. Как и маленькая алчная дрянь, что сейчас вместо обещанной помощи беспощадно загоняет её в кольцо чудовищ, будто неуклюжего ягнёнка на растерзание волчьей стае. И её колючий взгляд сверкает ледяной коркой бездушия. А было ли там изначально место душе? Что ж. Теперь Асгерд готова отбиваться от любого, кто осмелится приблизиться. Даже если это означает свернуть рога и выдернуть хвост самому Дьяволу, идущему забрать плату за свою часть сделки. Американка кривится и спешно отступает от надвигающейся на неё орды из плесени, пока не чувствует, как спину обдало холодом пустоты. Хрупкая надежда на спасение срывается куда-то вниз следом за её колотящимся сердцем. — Почему ты до сих пор пятишься от меня как от чумной? — голос слегка надломлен от обиды и раздражения, но девочка спешит затолкать свою слабость подальше от чужих наблюдательных глаз и чутких ушей. — Разве я приложила недостаточно усилий, чтобы доказать тебе, что бояться следует твоего бородатого союзничка и его жестоких намерений, а не меня? Можешь сколько угодно отвергать любую веру, но я — твой ангел-хранитель, Асгерд, я никогда тебя не предавала. Она театрально приложила руку к сердцу, буквально выжимая из себя остатки фальшивой заботы, и даже не потрудилась сделать выражение лица правдоподобнее. Искрящаяся радость в её детских глазах превратилась в осколки, больно рвущие душу. Ева прекрасно владела навыком внушения, и сейчас она только и делала, что старательно прививала Асгерд чувство вины. Стоит лишь грамотно надавить, и девчонка начнет колебаться в убеждениях. — Брось, ты же не собираешься плюнуть в душу своей спасительнице. «Было бы во что плевать, я не теряла бы ни секунды». — Я единственная, кто действительно заботился о тебе всё это время, когда остальным было безразлично твоё существование. «Ну, конечно. Расскажи свою славную румынскую сказочку всему замку Димитреску, где спали и видели меня распятую на крюках над винной бочкой». — Именно поэтому ты окунула меня в лужу вместе с последними крупицами гордости и хотела утопить? Это, по-твоему, высшая степень милосердия? Избавиться от меня? — возмутилась беглянка, в бешенстве кусая кровоточащую губу и подхватывая камень на случай, если монстры сократят дистанцию. А они так и норовили подступить ближе, шаг за шагом отбирая у Асгерд оставшийся клочок земли. Каменный настил с краю захрустел под ногами, с грохотом осыпаясь в бездну, поднимая облако пыли, и всё тело судорогой сковал ужас. Пока ей удаётся балансировать на краю, но вскоре ситуация может в корне измениться, и она окажется погребена в адском жерле этой ведьминой горы. — Ты даже сейчас стоишь безучастно и наблюдаешь, как я болтаюсь на волоске от смерти. Ждёшь, пока они, — Асгерд кивнула в сторону плесневиков, — разобьют меня как кувшин? «В такой не то, что душу, собственные кости потом не сложить». — Не драматизируй, prostul meu (с рум. «Глупышка моя»), — раздражённо бросила Ева. — Думаешь, я за этим позвала тебя проделать такой нелёгкий путь и дожидалась здесь всю ночь? Чтобы наблюдать, как ты кричишь и загребаешь воздух по пути вниз? — Бинго. — Мне хватило этого тошнотворно скучного представления на фабрике, когда ты решила не очень грациозно занырнуть ко дну подземного озера. — Скучного? Я своей жизнью рисковала, чтобы сбежать из капкана, — Асгерд метнула в неё озлобленный взгляд. — И, между прочим, продолжаю рисковать сейчас, пока ты руку об руку потираешь и языком впустую метёшь. Девочка закатила глаза и снисходительно вздохнула, щёлкая пальцами и привлекая к себе внимание монстров, которые с голодной жаждой топтались перед Асгерд, готовые в любой момент протянуть свои отвратительные липкие конечности и зачерпнуть ими свою добычу. — Притормози, Алан. Живых людей легко сломать, а мастер чинить трупы сейчас видит десятый сон в недрах своей гудящей железной норы. Алан? — Алан. Длинная зазубренная молния рассекла небо, заглядывая в иллюминатор, и освещая лицо дремлющего мужчины ярким белым светом. Он даже не шелохнулся, совершенно не ощущая как порыв ветра сквозь приоткрытую дверь треплет его тёмно-русые волосы, сложенные в аккуратную причёску, и разбрасывает по каюте документы, от чего их листы белыми чайками разлетаются во все стороны. Все труды морскому дьяволу под хвост. Танкер невозмутимо режет волны, тень бесшумно подкрадывается, ползёт по спине спящего Алана, пока вокруг образуется мини-торнадо, в конце концов утягивая и его в свой эпицентр вместе со стулом. Мужчина в спешке подскакивает, широко распахнув покрасневшие от усталости глаза, которые в свете тусклой лампы еле заметно поблёскивают и часто моргают. Щёки обдаёт солёными брызгами. Фигура, застывшая в дверном проёме, усмехается его растерянности и проходит вглубь темноватой каюты, игнорируя мерзко скрипящий под ногами пол и крыс, шебуршащих за стеллажами. Чёрные локоны змеями шевелятся на голове девочки, а кожа настолько бледная, что можно спутать её с выловленной русалкой. Только русалки вряд ли существуют, а Дроуни, кроме двух чашек горького кофе, не принимал в себя ничего противоестественного, чтобы страдать галлюцинациями. Значит ли это, что система безопасности на танкере дала сбой, и опасное биологическое оружие выбралось на ночную прогулку, решив по пути заглянуть к нему в каюту? Живот тут же скрутило в тугой узел. — Что-то потерял? — девочка хихикает, исподлобья глядя на съёжившегося на досках Алана. Он медленно, словно побитая дворняжка, отползает за опрокинутый стул, стараясь подавить панику и ужас, но пока эмоции берут над ним верх, а боль, разъедающая внутренности, не утихает. — А-а, хочешь поиграть в прятки? — звонкий смех рвётся из её груди, пока тень не искажает её лицо. — Куда собрался, папуля? Зрачки бешено сужаются, утопая в бледных радужках глаз. Кажется, Дроуни вот-вот утонет в них же, и никто его не спасёт. Он нервно сглатывает, кожей ощущая холодок, змеями ползущий по телу под пристальным взором Смерти. В следующую секунду она оказывается напротив своей жертвы, безжалостно хватая бедного Алана за грудки, и трясёт, захлёбываясь в истерике: — Семья должна держаться вместе! — сильный хлёсткий удар по лицу приводит Дроуни в ещё большее замешательство. За ним следует ещё один, болезненный, безжалостный и такой же неотвратимый, как волна, набегающая на борт танкера и взрывающаяся пенными брызгами. — Да очнись же, торчок! — Мия отчаянно хлещет его по покрасневшим щекам, которые начали неприятно саднить. — Сколько кружек этой жидкой отравы нужно, чтобы твоему сердцу окончательно пришёл каюк? — она выбрасывает кружку с осадком от кофе за дверь каюты, игнорируя кислые слабые возражения. Алан вытягивает вперёд руку, но беспомощно шлёпается на пол и тяжело втягивает воздух, пропитанный солью. Когда девушка начинает сомневаться в своих навыках оказания первой помощи, она возмущённо всплёскивает мокрыми руками, чтобы поток ледяных капель хлынул прямо на напарника. — Что с тобой в последнее время творится? Как давно начались галлюцинации? — её ладони обхватили горящие щёки Дроуни, на этот раз бережнее. Алан призвал на помощь все свои силы, чтобы не заорать ей в лицо, что с ним всё в полном порядке, и она зря налетела на него как чайка, хлопая крыльями, но вовремя вспомнил, где они находятся, и какими будут последствия, если кто-то прознает о его состоянии. — Она была здесь, — он скользнул взглядом по мокрой цепочке следов и сощурился, разглядывая кусок свинцового неба в дверном проёме. — Теперь булькает за бортом. — Что?! — Алан встрепенулся, неуклюже подрываясь с места, но Мия затормозила его порывы. — Да брось. Не говори мне, что собираешься нырять за своей дурацкой кружкой, — она скрестила руки на груди и вскинула одну бровь. — Ты ещё сумасброднее, чем Итан, — добавила девушка шёпотом, едва сдерживая тёплую улыбку. Мужчина лишь увернулся от проявления заботы, оседая возле кучи разбросанных вещей, и принялся растирать виски. — Ты прекрасно знаешь, о ком идёт речь… Она выбралась на свободу, Мия, я чувствую это.

****

«Ас-с-сгерд» — спёртый воздух подземелья будто выливался в слова каждый раз, когда его раздувал свежий сквозняк, просачивающийся сквозь щели, вырезанные временем в каменных стенах. Веки девушки подрагивали, но сознание упорно не желало возвращаться в сырую могилу, блуждая где-то далеко, где солёные пенистые волны разбивались о борт танкера, а тучи сплошным полотном укрыли небо. Там бушевала чудовищная сила стихии, и всё кругом меркло перед её мощью. И всё же Асгерд не могла позволить себе такую роскошь как впасть в «тукдам» подобно тибетским монахам. Как ни крути, а история, завязанная на её крови ещё до её рождения, вовсе не решится без её участия. — Если вздумаешь поспать – не стесняйся, ложись прямо на пол, мы подождём, — с сарказмом откликнулась дочь Миранды. — И не забудь постучать по камню, чтобы лучше спалось, — она подхватила мелкий камешек и швырнула в сторону обрыва. Эхо разнеслось по пещере, постепенно стихая, по мере того как камень исчезал в черноте. Очнувшись от странного липкого наваждения, Асгерд уставилась на замершую в нескольких шагах от неё девочку, чей взгляд теперь выражал лишь скуку и отвращение. Не будь Ева существом без плоти, да ещё и без грамма стыда и совести, она бы давно ухватила её за горло и трясла, пока не вытрясет дурь с манией величия. Миранда внушила ей ошибочное чувство исключительности, поэтому совершенно очевидно, что для победы необходимо это самое чувство вытравить, сломать заевший механизм. — Насколько мне известно, — Ева начала издалека, небрежно пережёвывая каждое слово, — четвёртая колба по-прежнему радует глаз Гейзенбергу. Ритуал без неё возможен, однако, если Итан всё-таки сумеет собрать свою дочь, как того хочет Карл — даже твоя сила не убережёт тебя от последствий. Асгерд удивлённо изогнула бровь, намекая выразиться яснее. — Аргх, только не говори, что мне придётся каркать как ворона об одном и том же, повторяя элементарные вещи! — взвилась девочка. — Подумай, что произойдёт с горящей свечой, если она упадёт в воду, — её писклявый голосок заглох, обратившись в змеиное шипение, словно то была не Ева, а клубок ужей, которые отдыхали на камнях, и Асгерд имела неосторожность их потревожить. — А с плесенью… Ева активно жестикулировала, но её с самого начала слушали вполуха, поэтому вскоре она была обречена лицезреть вместо любопытно горящих глаз собеседницы её пресную физиономию, считающую пальцы на руках. — Издеваешься? — дочь Миранды даже топнула ногой от негодования, игнорируя сталактит, разбившийся в паре сантиметров от её возмущённо мечущегося силуэта. — Сосредоточься на поиске четвёртой колбы, а не добро своё пересчитывай. Итан, к примеру, уже отплатил Альсине Димитреску за оказанное гостеприимство «рукопожатием». «Всё-то ты видишь, Всевидящее Око. А чем я обязана за свой визит сюда? Боюсь предположить». — Сворачивай спектакль. Я тебе не кобра, которая станет выпрыгивать из корзинки и плясать под дудочку, — грозно выпрямилась Асгерд, готовая пустить в ход даже кулаки, лишь бы её оставили в покое и перестали зажимать со всех боков. — И мой мозг не резиновый вмещать в себя поток этого несусветного бреда каждый раз. — La naiba! (с рум. «Проклятье») А что мне остаётся делать, когда твои уши буквально заложило от лжи, которую туда набила чокнутая кукольница? Да ты же почти её марионетка! — Ева хлопает по лбу, почти переходя на крик, и в нём звучит столько отчаяния, перемешанного со страхом упустить последний шанс на воскрешение, что у Асгерд голова трещит, готовая расколоться. — Наш с тобой уговор дороже, и он не предполагает колупание в чужих психических отклонениях и тошнотворную тягу пожалеть каждую букашку. Понимаешь? — Я и не стану жалеть Миранду, если её план по истреблению живого в деревне коснётся маленькой Розы. Не жди здесь поддержки, draga mea, — картаво выплюнула беглянка. Асгерд отчётливо видела, как перекосило девочку, когда смысл брошенной фразы достиг её мозга, и внутренне ликовала, что смогла задеть её чёрствую душу. Обычно это воплощение наглости находит изощрённый способ поиздеваться над ней в любой ситуации, тыкая своим приторным «дорогуша» и подчёркивая её рабскую зависимость, но сейчас девушка попросту не позволит собой помыкать. На кону её жизнь, а на чужую жажду вылезти из могилы как-то уж совсем плевать. Заточение в ледяном карцере с грибами совсем лишило бедное дитя рассудка. — Моя мать не заслуживает того, что с ней хочет сделать этот фабричный дикарь! — Ева, ожидаемо, не прошла мимо возможности брызнуть желчью в Гейзенберга. — Всё, чему он обучен — ломать, бузить и бряцать языком. — Ну и чем вы так сильно отличаетесь, что я должна склонить чашу выбора в твой бок? Удивлённо приподнятые бровки девочки рухнули вниз в жуткой гримасе. — Как минимум всем! Или ты действительно считаешь, будто я подпитывала в тебе силу с целью дрессировать подручного убийцу? Забыла, кому именно ты обязана своей жизнью? «Безмозглой одержимой женщине из румынской глубинки, которой нет до меня никакого дела». Наступила пауза. Где-то в отдалении завибрировали стены от очередного камнепада. Чужие сощуренные глаза, налитые кровью, вопрошающе впились в дрожащее тело, и лишь ворчащие рядом чудовища, источающие убийственную вонь, не давали упустить связь с холодной жестокой реальностью. — Вместо помощи ты только и делаешь, что кошмаришь меня дурацким ритуалом и оправдываешь насилие в любой его форме. Поверишь тут в благие намерения. — Тебе не понять! У тебя даже не было никогда настоящей любящей семьи, — едко процедила девочка. Слёзы хрусталём наполнили её потускневшие глаза. — Потерянная вещь, которую передают из рук в руки. Асгерд вдруг почувствовала себя монстром. Не под стать Ганнибалу Лектеру, но и не лучше. Она не должна испытывать жалость к мёртвой дочери Миранды. Не должна ведь? Не имеет на это никакого права после откровений Донны. Перед ней такое же чудовище, готовое учинить хладнокровную расправу над младенцем и извести его мать. Ева сама стала пустой оболочкой, лишённой души, так зачем проявлять к ней сочувствие? Разве она заслуживает жизнь сильнее Клаудии, Розы и других детей? Этот самонадеянный сгусток ненависти и лицемерия. — Если «настоящая семья» — кодовая фраза, чтобы окрестить сборище безумных страшил, один из которых вечно сморкающийся и пускающий носом пузыри Сальваторе, то я рада, что меня «приютили» в Америке, а не оставили под деревом в горах дожидаться, пока настоящее семейство придёт и слепит из меня такого же фрика, — в груди царило подозрительное затишье, ни одна клеточка тела не дрогнула. — Не хочу собирать головой паутину под потолком, обзавестись плавниками или ещё чёрт знает чем, что твоя ведьма обзовёт «даром». Ева хмыкнула, даже не скрывая больше своего презрения и разочарования. — Внешний мир никогда не примет тебя, как бы сильно тебе этого не хотелось. Люди плохо реагируют на особенности и вещи, не поддающиеся логическому объяснению, — её ухмылка стала шире. — Ты целиком и полностью принадлежишь деревне Теней, Асгерд, когда же ты поймёшь? Ступи на свой путь достойно, иначе я сочту это за отказ исполнять твою часть уговора. Без моей поддержки ты превратишься в песок под каблуками Димитреску, не более. Прими силу, дарованную Чёрным Богом, а не беги от неё. «Какая же пакость твоя сила!» — выругалась девушка, наблюдая в опасной близости от своего лица плесневелую рожу, улыбающуюся ей самой гнилой и паршивой улыбкой на свете. «Да я раньше камнем вниз полечу, чем позволю посвятить себя в такую же поганку». Асгерд едва не вывернуло от мысли, что ей придётся лежать где-нибудь на алтаре, пока над её телом шаманит кучка вурдалаков. — Итак, хочу услышать внятный ответ, — Ева шагнула вниз со своего кристаллического трона, шугая монстров в сторону, и гордо застыла, склонив голову вбок под лучом бледного лунного света. — Кто же ты? Охотник? — она обошла хмурую Асгерд полукругом, про себя подмечая, как подопечная замялась, очевидно, в чем-то усомнившись. — Или добыча? — плесневики позади, образуя жуткие тени на стене, взбудоражено заревели и потянули костлявые конечности к желанной пище. Ева обернулась к ним, полыхая от гнева. — Цыц! Я не давала разрешения поедать мою «подругу». — Я… — льдистый взгляд девочки стал ещё пристальнее. Она внимательно изучала мимику Асгерд и трепетала от восторга, замечая внутри перепуганную жертву, тщетно пытающуюся отбиваться и тулиться в угол. Ровно с таким же успехом бедная Асгерд могла прикрыться фиговым листочком и с камнем в руке пойти охотиться на льва. — Я не хочу силы и власти. Мне не нужен никакой дар, и я точно так же не позволю использовать свой в гадких целях. Насмешливо скривив губы, Ева резко сократила расстояние и стукнула её лбом в грудь, вынуждая рухнуть на острый край обрыва, в последний момент цепляясь пальцами за кристаллический нарост, вспарывая кожу ладони. Асгерд прикусила щёку, закряхтев от боли. — Дурочка! Никто не спрашивал, чего ты хочешь. Вопрос заключался в другом. Ты — мой инструмент, по своей воле или нет. А кем ты будешь себя ощущать — ценным оружием с привилегиями или безвольной вещью — решать тебе. К слову, о последнем, тебе ведь не привыкать, да? — её рот растянулся в глумливой издевательской улыбке. Девушка с вызовом заглянула в жестокие глаза Евы, но в них царила привычная неживая пустота, словно она смотрела сквозь прозрачную льдину. Эмоции были тщательно замаскированы, ни один жест не выдавал, что творится по ту сторону. Губы поджаты, зрачки застыли. Перед Асгерд стояла кукла, высеченная из хрусталя, и любое прикосновение к её гладкой «коже», казалось, вызовет ожог холодом. Асгерд не удивилась тому факту, что её доверие снова разрушили в щепки, даже не разозлилась. Она лишь ощутила, как сердце выедает горечь, оставляя от него нечто бесформенное, напоминающее крохотный тлеющий уголёк, жалкий и совсем не греющий. Наивно было полагать, что кто-то из Высших Сил всё-таки заинтересовался её судьбой и пришёл на выручку. Её скорее решили медленно и с песней хоронить, приставив к ней болтливого гробовщика по имени Ева. Шмыганье и шарканье позади заставило хозяйку горы гневно обернуться и обрушить лавину своего негодования на жалкий дребезжащий силуэт, застывший посреди тоннеля. — Глупое земноводное! Кто тебя сюда прислал? — выкрикнула она, даже не надеясь, что лорд её услышит. Асгерд, к сожалению, была совершенно одинока в своём таланте общаться с тонким миром. Сальваторе, хныча и размазывая сопли, шлёпал через тоннель своими маленькими, почти жабьими, ножками. Его бугристое тело колыхалось как желе, время от времени выпуская мерзкие склизкие щупальца, которые делали его похожим на кучу выброшенных на берег водорослей, где копошилась всякая живность, а не на грозного и хитрого лорда. В его горле бурлила обида на весь мир, плавая где-то среди прочего мусора и кислоты. Там же, очевидно, когда-то находилась совесть, но со временем он и её переварил. Вонь гнилой рыбы пробралась к Асгерд в лёгкие, и она заскрежетала зубами, сдерживая рвотный позыв. В голове мельком всплыли новостные сводки о тушах китов, разлагающихся на берегу океана. Неудивительно, что в резервуаре Сальваторе — единственный обитатель, остальные попросту всплыли брюхом кверху от его убийственного амбре. А ведь когда-то там находилась целая рыбацкая деревушка, а не заболоченное кладбище, украшенное разваленной мельницей. — Ты с-слишком нес-справедлива ко м-мне м-мам-маа, — выл он, оставляя липкие следы на камнях и шмыгая носом. Дорожка слизи тянулась за ним как за улиткой. Асгерд подтянулась над обрывом, чтобы получше разглядеть среди кучи глаз то, что служило Моро лицом. Один из усиков вдруг замер, и грузная туша Сальваторе как избушка на курьих ножках обернулась к девчонке, с удивлением наблюдая, как она цепляется «за жизнь». — А вот я бы поспорила, — выплюнула она, насмешливо окидывая лорда взглядом снизу вверх. «Уху из тебя сварить мало!». Смех защекотал грудь при виде растерянности на роже чудовища и сопли, свесившейся из его кривого рта. — Сам посуди, кто захочет вести дела с рассеянным слизнем, который держит в голове только сплетни, а жалкую колбу прозевал? И вообще, всех кругом мутит от одного твоего запаха. Стены снова содрогнулись, и Асгерд едва не скользнула обратно на путь смерти, из последних сил вцепившись в камень, выступающий из земли. Рёв Сальваторе разнёсся по тоннелю, и огромная порция кислоты выплеснулась на кристаллический «трон» Евы, с хрустом и шипением поедая всё вокруг. Пол задребезжал, рассыпаясь и устремляясь в яму. Сталактиты посыпались с потолка следом, шипами втыкаясь по обе стороны от Асгерд. — Совсем рехнулся, громила? Хочешь, чтобы этот сырой склеп схлопнулся вместе с нами? — Я отучу тебя брать чуж-жое, грубая девочка, — оскалился кривыми зубами лорд. Странная уверенность заполнила его тело несмотря на то, что здесь он был как рыба, выброшенная на берег. Стоит только ему принять более «привычный» облик, как он рискует застрять, словно пробка в горлышке бутылки. — Мам-ма будет снова гордиться мной. «Ты что творишь?» — завопила Ева, мечась посреди останков своих подопечных, которые с появлением лорда рассыпались, превратившись в кучку непонятной субстанции. «Уноси отсюда ноги!» «Что я творю?» — Асгерд ухмыльнулась. «Кажется, это называется испытывать чужое терпение на прочность. Сейчас я ему устрою прогулку по гвоздям». Беглянка так погрузилась в своё самодовольство, что совершенно упустила из виду, как Моро скользнул к её надменной физиономии и крепко ухватил за горло скользкими ручонками. Асгерд поперхнулась гордостью, беспомощно болтаясь в его хватке, но толком не успела оказать сопротивление разгневанному лорду, так как её с чудовищной силой швырнули об стену, выбивая весь воздух из груди. Её тело с хрипами обмякло на земле, рот раскрылся в попытке сделать вдох, но что-то словно перегородило глотку. Синяя сеточка вен вздулась, покрывая руки и лицо с шеей, и Асгерд окаменела от ужаса. Она переоценила свои силы и явно недооценила противника, хотя Карл только и делал, что старательно капал ей на мозг нравоучениями, касательно истинной мощи Сальваторе. «Все они ничуть не лучше оборотней. Пока видят силу — держатся в стороне, но стоит им учуять кровь и слабость, и они спикируют на тебя, как стервятники» — повторил фантомный Гейзенберг, но страх заглушал его слова. Асгерд дрожащей рукой коснулась своей шеи и с отвращением нащупала не только липкую слизь, но и тёмную, почти синюю жидкость, сочащуюся по коже. Крошечное озерцо уже собралось в районе ключицы. Кристаллы посыпались, разлетаясь обломками. Один из них глубоко рассёк беспомощно лежащей девушке лицо, и та с болезненным стоном попыталась отползти прочь, брызгая кровью на камни. — Ты глупая девочка, — что-то тенью накрыло её, скорченную в позе эмбриона на земле, и сердце замерло в груди. Не в таком облике к ней должна была явиться Смерть. А где же старуха с косой, которой привыкли запугивать в каждом ужастике? «Всё ещё хочешь быть обычным человеком и отвергнуть Чёрного Бога?» — откликнулась Ева, ничуть не обеспокоенная ситуацией, давно вышедшей из-под её неусыпного контроля. «Ты могла бы уничтожить эту гору бесполезной паразитирующей слизи, внушить ему трепет и страх! Но нет. Ты вечно всё усложняешь, Асгерд! Ты такая же бестолковая дура, как и твоя мать!»

****

Новая волна грохота прокатилась по жерлу пещеры, и Энджи, щёлкая шарнирами бросилась бежать к своей хозяйке, возмущённо визжа и осыпая всё кругом проклятиями. Земля шевелилась, жила своей жизнью прямо у неё под ногами, рискуя в любой момент образовать оползень и затянуть в свою жадную утробу неугомонную куклу. Лязгая челюстью и тараща во все стороны глазёнки, она выскочила на Донну из темноты и крепко прижалась к её ноге под подолом платья, бормоча нелепицу скрипучим голоском. — Вылезай оттуда, пожалуйста, — тихо, словно успокаивая перепуганного ребёнка, прошептала Беневьенто, озираясь по сторонам на наличие посторонних глаз. Мёртвое молчание поглотило их следом за стихающим обвалом. — Мне нужна твоя помощь в поиске Асгерд. Она могла заблудиться в подземелье и угодить в неприятности. Сама знаешь, «что» ей грозит, если она забредёт в ту часть горного хребта, где находится алтарь Чёрного Бога. Кукла лишь возмущённо затопала, выбираясь наконец наружу и с большим трудом перешагивая корни. — Так ей и надо, этой одержимой! Пока мы доберёмся в ритуальный зал, от неё останутся рожки, ножки, да горстка дурных воспоминаний — Донна вздохнула, совершенно не желая вступать в спор со здравым смыслом, который крутился вокруг неё, всеми силами уговаривая отбросить дурную затею и похоронить её вместе с глупой Асгерд. Но Беневьенто, невзирая на внешнюю робость, имела в себе достаточно мужества, чтобы плыть следом за утопающим к самому дну. Даже если это означало предать саму Матерь Миранду и подвергнуть себя смертельной опасности. Она уже потеряла всё, чем дорожила, она уже убита морально. Не всё ли равно, если умрёт и физически? Донна Беневьенто всегда держалась вдали от других лордов, совершенно не разделяя их кровожадность и жажду издеваться над каждым проходимцем. В отличие от них, она давно спряталась в скорлупу затворничества, окружила свой дом непроходимыми зарослями галлюциногенных цветов, и произошло это ещё раньше, чем Карл Гейзенберг проявил неожиданный интерес к её личности. И превратил её жизнь в дырявое решето, из которого во все стороны хлещет горе. Эх! Если бы только она тогда не повелась на его уловку… Клаудия была бы жива, а лживый мерзавец Сальваторе и пальцем бы не посмел её тронуть. Уж Донна бы об этом позаботилась и без посторонней помощи. Она злилась на себя долгое время, проклинала за доверчивость, но и извлекла жестокий урок, окружая себя всё большим количеством кукол. Так, помимо Энджи, в семье Беневьенто появились грустная марионетка Фанни, совершенно не оправдывающая своё имя, звонко смеющаяся Вайорика, златовласая Сорин и многие другие. Её больше не волновали живые люди, душа затравленно сжималась, когда она, делая над собой усилие, выбиралась наружу из особняка, чтобы направиться в старую церковь. Ничего не понимающий Карл мысленно метал в неё ножи, раздосадованный, что Донна забралась в кокон, позабыв про план побега, а все его колкости встречала как глухая скала. Стоило им обсудить детали и обо всём договориться, как её словно черти на луну унесли и вернули обратно нечто безжизненное и тусклое. Но вскоре и Гейзенберг плюнул на это дело, теряя всякое желание разбираться в её хрупком душевном равновесии. Однако напряжение между ними ничуть не спало, напротив, оно лишь набирало обороты время от времени, выливаясь у лорда в желание крушить всё на своём пути от осознания, что один весомый шанс на освобождение был безвозвратно упущен. И этот упущенный шанс всё так же сидит, притаившись как тень, в нескольких метрах от него и не проявляет ни малейшего интереса к происходящему. Но Асгерд… Она выделялась среди этого бездушного прогнившего и кишащего тварями мирка, словно шипастый цветок, сумевший вырасти на навозной куче. И пусть её сознание местами тоже переживало культурный шок, впитывая услышанное и увиденное как грязную воду, она вызывала у Донны некоторое восхищение своей стойкостью и душевной чистотой. Кукольница вернулась в реальность, когда Энджи, цепляясь за корни, вновь врезалась в её ногу, отскакивая и падая на землю. — Там снова эти вооружённые невежи! Ходят и тычут всё непонятными приборами, — протараторила она, указывая в ту сторону, где тоннельный коридор плавно переходил в высокий пещерный зал. Оттуда действительно раздавались звуки переговоров по рации и гулкие шаги, отдающие Донне своим стуком куда-то в район виска. Стараясь не шуметь, Беневьенто затаилась у стены. Ей не нужно было видеть врагов, чтобы понять, что то, чем они занимаются, будет иметь масштабные последствия. Она чувствовала это, и всё же начала внимательно прислушиваться, впитывая каждое слово, доносящееся из-за поворота. — Крис! Тут целая колония этой дряни! — воскликнул один из незнакомцев, привлекая внимание второго, который, очевидно, что-то изучал. Донна не могла понять, сколько их, но подумала, что не меньше трёх, судя по голосам. Все они разбрелись по руинам, иногда отходя друг от друга на такую дистанцию, что приходилось вести переговоры по рации. — Думаешь, сработает? Понадобится некоторое время, чтобы заложить достаточно взрывчатки… — голос оборвался, так как его обладатель отошёл на приличное расстояние от места, где стояли Донна и Энджи, однако не нужно было слышать конец фразы, чтобы разгадать её смысл. Беневьенто широко распахнула свой единственный глаз и сверлила им тонкую струйку ледяного лунного света, просачивающегося сквозь свод. Вот камни рушатся, поглощая огромный жуткий грибной суперорганизм, ломая корни, жилами струящиеся по всему жерлу пещеры, уничтожая сердце Чёрного Бога. Огромный взрыв сотрясает всю деревню Теней, приводит в бешенство Миранду и до смерти пугает каждое живое существо в округе. А вот трясущееся тельце Асгерд, затерявшейся среди руин, встречает свою участь, и отправляется к Еве навечно. — Что они здесь копаются? — взвизгнула Энджи, дёргая побледневшую кукольницу за одеяние. — Нашли место для археологических выездок. — Они не археологи, Энджи. Эти люди пришли взорвать Мегамицелий.