С любовью, Чонгук, или Как покорить сердце Ким Тэхена

Это выше его сил. Он знает, что должен переключить внимание на запихивание ноутбука в рюкзак, но просто не может. Не получается оторвать взгляд. Не получается не смотреть на то, что происходит у выхода из аудитории. Чонгук был уверен, что за этот год изучил Чимина вдоль и поперек. Эта мягкая улыбка его — слегка кокетливая, такая, чтоб девчонки со всего потока велись на нее и щеками розовели; эта его манера прикрывать ее ладошкой, когда громко смеется или крайне смущен; эти его волосы черные, что он бесконечно перекладывает то так, то эдак, ворошит их все пальцами своими с сотнями серебряных колец; эти глаза его, что из-за улыбки прячутся так, что только складки век и кончики ресниц видны — Чонгук был уверен, что знает его от и до. Знает, во сколько тот ложится спать, что заказывает в кафетерии, когда не морит себя диетами, за сколько съедает одну порцию риса и, конечно же, он знает, с кем Чимин общается. Знает каждого в этом гребаном университете, с кем общается гребаный Пак Чимин, и потому сейчас, глядя на то, что происходит у гребаного выхода из гребаной аудитории, он понимает, что ошибался ужасно. Ни черта он о Чимине не знает. И все эти знания об улыбках, волосах, кольцах и диетах — все это коту под хвост. Именно поэтому, как только Чимин одаривает прощальной улыбкой, прячущей его глаза в складках век, своего одногруппника, с которым только что любезно беседовал у выхода из аудитории, и тот, ответив на улыбку, уходит, Чонгук подлетает к этому самому Чимину, которого он вроде как должен был уже узнать за год-то, но ни черта, и спрашивает в лоб: — Какого хрена? Чимин аж подскакивает от неожиданности, отвечает растерянным взглядом и невнятным: — Э-э? Чонгук смотрит на Чимина до того обиженно, что будь он чуть помладше, мог бы, кажется, и ножкой притопнуть, и лопаткой — по голове, но им все же по двадцать взрослых лет, и хочется верить, что как-нибудь без лопаток в этот раз. Чонгук переводит обиженный взгляд за дверь, поджимает губы, и, когда выходящие из аудитории одногруппники случайно задевают его плечом, он уже на грани того, чтоб позорно разреветься. И тогда Чимин понимает — потому что все-таки год, а год — это довольно много. Он аккуратно отводит Чонгука за локоток обратно к той парте, где остались сиротливо лежать рюкзак и ноутбук, и тихонько спрашивает, кивая в сторону двери: — Ты из-за этого, что ли? Так это не то, что ты подумал! Чонгук скрещивает руки на груди и показательно дуется, пока Чимин продолжает: — Я вернул конспект, только и всего. Ты же знаешь, что на прошлой неделе я пропустил обе экономики. А в конце месяца у нас зачет, а мадам Рухлядь только рукописи принимает. Вот я и попросил у него конспект… Чонгук быстро устает дуться, потому что ему очень много всего хочется высказать, и начинает он с такого пылкого, но абсолютно не обидного: — Я! — бьет он себя в грудь. — Чимин, я ходил на все пары по экономике! — Чонгук-а, — хитро тянет тот, — ты же это несерьезно? Ладно, возможно у Чонгука своеобразный почерк и несколько хаотичные конспекты. Возможно, он сам не всегда понимает, что там написано. Возможно, не не всегда, а по большей части. Возможно, он понимает, что ведет себя как маленький обиженный дурак, но ничего не может с этим сделать. Все больше хочется топнуть ножкой. Аудитория тем временем опустевает окончательно, Чимин по-хозяйски засовывает ноутбук в черный рюкзак Чонгука, застегивает и, отдавая тому, поигрывает бровями: — Слушай, а может тебе тоже взять конспект у кого-нибудь? Подправишь свои записи, приведешь в порядок перед зачетом. Я бы дал тебе свой, но мне нужно еще кое-что доработать. Зато я знаю, у кого на всем курсе лучшие… Чонгук? Ты куда? Чонгук не дослушивает, вспыхивает ушами и вылетает из аудитории, как ураган, едва справившись с управлением. Смех Чимина ему вслед раздражает ужасно. Так бы и дал лопаткой. * Чонгук любит свою квартиру. Это гораздо лучше студенческого общежития и, признаться, гораздо дешевле. Да, приходится тратиться на дорогу, но, когда позволяет погода, можно встать на скейт и добраться до университета за двадцать минут. Чонгук на скейте кататься не умеет, поэтому ходит пешком, нисколько не завидуя пролетающим мимо скейтерам, или ездит пять остановок на автобусе. Так что да, квартира — это определенно лучше: своя кухня, свой санузел, своя комната с выходом на открытый балкон. У Чонгука все замечательно, и он никогда и не хотел жить в общежитии, как Чимин вот, например, где можно в тапочках ходить к одногруппникам в гости, устраивать тихие вечеринки чуть ли не каждый вечер, где невозможно сконцентрироваться на учебе, но и плевать как-то вообще, где единение, взаимовыручка, дух юности, где можно пройти чуть дальше по коридору, постучаться в ничем не примечательную, но определенно особенную дверь, и попросить конспект по экономике. Нет, Чонгук никогда не хотел жить в общежитии, конечно, нет. Ему хорошо в его квартирке. Ему нравится жить тут и ходить пешком в университет в компании музыки из барахлящих проводных наушников. Он сидит за столом и упрямо вчитывается в непонятные закорючки и завитки, которые должны ему поведать о чем-то вроде проблемы выбора в условиях ограниченности ресурсов, но складываются лишь во фразы наподобие: «Твой почерк ужасен, Чон Чонгук». Чонгук промаргивается и идет на кухню за водой. За стенкой все еще слышатся шорохи, бухи, бамы и прочие звуки, мешающие концентрироваться на прочтении конспекта, и Чонгук молится, чтобы с переездом в квартире по соседству было покончено поскорее. Сколько там вообще коробок? Весь день таскают. Он так и ложится спать — с брошенным на второй странице конспектом, под шорканье за стеной, хлопанье двери и шаги грузчиков где-то в коридоре. Чонгук не знает, кто заезжает в соседнюю квартиру, но уверен, что на чай с пирогом приглашать будущих соседей не будет. Не заслужили. * Как бы сильно Чонгук ни нервничал, у него никогда не потели ладони. Но если эта влажная липкость на руках, появившаяся сама по себе, что-то да значит, то сегодня Чонгука можно поздравить с боевым крещением. У него адски потеют ладони, а язык во рту присох к небу. — Боже, Чонгук, ты идешь или нет? — Чимин перестает нетерпеливо постукивать ногой под столом и закатывает глаза. — Он сейчас уйдет. Ну вот, он почти доел. Чонгук видит. Чонгук знает. Чонгук ссыт. — Ах, у него такие крутые хены, да? — Чимин, не стесняясь, рассматривает троицу через несколько столиков от них. — От них прямо веет крутизной, согласись? Ах, я бы с ними посидел… Чонгук не смотрит на «крутых хенов», ему абсолютно дела нет до старшекурсников, как бы круто они ни давились рисовой булочкой, он все это время прожигает взглядом третьего едока. — Все, я пошел, а ты сиди тут, сколько хочешь. Чимин встает, но Чонгук дергает его за рукав, усаживая обратно, делает три больших глотка сока и резко вскакивает, пока не растерял весь свой боевой настрой. Чимин смотрит на него одобрительно-восхищенно, шепчет «файтин» и сжимает кулачки под столом. Чонгук, несмотря на трясущиеся ноги, идет довольно уверенно, на лице — маска равнодушного спокойствия, и он ни за что не позволит ей сойти. Он уверен в себе, черт возьми. Он красавчик. И он просто должен подойти и попросить конспект, в этом нет ничего сложного. Когда до нужного столика остается всего два шага, коленки начинают подрагивать чуть сильнее, но это ничего, это ерунда. Но его вдруг подрезает какая-то девчушка и останавливается перед ним, прямо у столика, к которому так уверенно шагал Чонгук. — Оппа, — тянет она тоненько, обращаясь к одному из сидящих за столом, и на нее поднимают глаза все трое, на мгновенье зацепив и его оробевшую фигуру, — я знаю, что у тебя лучшие конспекты на всем курсе. Ты не мог бы мне одолжить экономику? Я завтра верну, — она кокетливо заправляет прядь волос за ушко и начинает щебетать что-то о том, что испечет печенье в благодарность. Но Чонгук уже не слушает, он просто проходит мимо столика, как будто это вообще в порядке вещей и он всегда ходит к кофейному автомату в конце зала именно таким маршрутом. Он конь, если хотите. Ходит буквой «Г». Чонгук подходит к автомату, с абсолютно остраненным видом хлопает себя по карманам, вспоминает, что карта осталась в рюкзаке, а рюкзак — на стуле, а стул — у стола, за которым восседает Чимин и сильно кусает губы, чтобы сдержать смех. Что ж, из двух зол Чонгук выбирает злейшее, вздыхает и мужественно возвращается к своему столику, по прямой на этот раз, дергает рюкзак, зыркает на Чимина и кидает ему, забирая поднос: — Ни слова. Чимин поднимает ладони, мол, а что я, а я и не собирался, и, уходя, Чонгук усиленно убеждает себя, что этот смех ему чудится. * День следующий. Место то же, действующие лица те же. Настроение другое. Пока Чимин усердно редактирует презентацию на ноутбуке, Чонгук прожигает глазами хорошо знакомый уже конспект и белую коробочку, перевязаннную сиреневой ленточкой. В ней — печенье, вне всяких сомнений. Наверняка вкусное, наверняка испеченное с любовью. Чонгук не умеет готовить печенье, но сейчас вдруг думает, что это досадное упущение необходимо исправить. У девчушки скулы алые, глаза влюбленные, сердце — на рукаве. Но троица за столом на ее рукава не смотрит, только один из них, что забрал конспект, с виноватой улыбкой возвращает коробочку вмиг погрустневшей девчушке, говорит что-то тихо, и та забирает свой же любовно упакованный подарок трясущими руками и убегает поскорее, пока никто не увидел увлажнившихся глаз. Чонгук, однако, видит. Передумывает учиться печь печенье, но девчушке сочувствует, сильно сочувствует. И так ему грустно становится за ее отвергнутые старания, что он встает, не отдавая отчета своим действиям, и в несколько решительных шагов достигает столика. — Мог бы и взять. Она просто хотела отблагодарить, — говорит. А потом, когда три пары глаз поднимаются на него, и среди них есть та самая пара глаз, он вдруг четко осознает, что сделал херню. В этих глазах напротив — замешательство, но не более того. — Чонгук? У Чонгука тут же спирает дыхание и коротит мозг, потому что оу вау. Оу вау, кажется, кто-то знает его имя. И, кажется, это слишком для него — слышать, как его имя произносится этим прекрасным, в меру низким, в меру хриплым, без меры сексуальным голосом. — Это твой одногруппник? — интересуется один из парней за столом, на что получает быстрый кивок и продолжает: — Приятно познакомиться. Меня зовут Чон Хосок, — он улыбается обворожительно. — Чон Чонгук, — выдавливает из себя Чонгук, наспех пожимает протянутую крепкую ладонь и сваливает в закат — обратно за столик к Чимину, который давно уже оторвался от презентации и явно наслаждался спектаклем. — Это что сейчас было? — ожидаемо интересуется друг. Чонгук садится на место, молчит, думает, а потом губы его трогает дурацкая улыбка, и он говорит тихо абсолютно неуместное: — Он знает мое имя. Чимин поднимает бровь и чуть громче, чем хотел бы Чонгук, заявляет: — Ну конечно он знает твое имя! Даже если не брать во внимание тот факт, что он староста нашей группы, мы учимся все вместе уже второй год! Это немного сбивает мечтательную улыбку Чонгука, и он принимается грустно запихивать в себя остывший рис. — Ты попросил у него конспект? — продолжает добивать его Чимин, с неохотой возвращаясь к презентации. Чонгук обреченно вздыхает и бросает взгляд на тот столик, где трое парней что-то обсуждают, улыбаясь и ковыряясь в тарелках. Как ни в чем не бывало. И это добивает больше всего: у Чонгука тут мир наизнанку выворачивается и цивилизации рушатся, а Ким Тэхен своими красивейшими глазами на него даже не смотрит. * Ким Тэхен — прекрасный человек. Удивительный человек. Жаль только, что не один Чонгук это понял. Ким Тэхен и его прекрасность были замечены всем университетом буквально в первый день учебы. И сложно было не заметить: яркий, улыбчивый, с густой копной волнистых темных волос, в мешковатых, но как будто бы очень стильных брюках, с множеством изящных браслетов на тонком запястье (Чонгук пересчитал, их было восемь в тот день) — конечно, он не мог не броситься в глаза. А когда пришел на собрание группы с опозданием в десять минут и виновато поджал губы, объясняя, что заблудился, и раскланиваясь так, что только волны его волос подпрыгивали туда-сюда, куратор, до этого сурово вещавшая о том, что дисциплина — это основа основ, улыбнулась ему мило и попросила проходить и больше стараться не опаздывать. И нет, его не невзлюбили в тот момент, а как раз наоборот — полюбили все. В тот же день в конце собрания, когда все уже представились и немного о себе рассказали и, конечно, ничего друг о друге не запомнили, были проведены анонимные выборы старосты группы. Когда Чонгук, нацарапавший кривое «Ким Тэхен» на листочке бумаге, услышал результат, он вовсе не был удивлен тому, что за нынешнего их старосту было отдано двадцать девять голосов из тридцати. Более того, он знал абсолютно точно, кто был тем тридцатым, проголосовавшим за зажатую девочку в очках с первой парты, потому что искреннее удивление на лице Тэхена с каждым развернутым и прочитанным вслух именем — его именем — нельзя было подделать. Тэхена выбрали старостой вот так, в первый день, несмотря на то, что он был единственным опоздавшим и о нем не знали ничего, кроме того, что он сам рассказал во время своей приветственной речи: — Здравствуйте, меня зовут Ким Тэхен, мне девятнадцать лет. Я поступил на бизнес, потому что мой отец думает, что из меня может выйти что-то толковое, — смешок. — Я в этом не уверен, — смешок, — но не хочу расстраивать своего отца, поэтому буду очень стараться. Надеюсь, что мы с вами подружимся, — покашливание. — У меня не так уж много увлечений, но я уже успел записаться на настольный теннис и в разговорный клуб. Также я немного увлекаюсь музыкой. Кстати, если кто-то продает саксофон, подойдите ко мне, пожалуйста, после собрания, — смешок. — В общем, давайте жить дружно и помогать друг другу, — поклон. Так что нет, Чонгук не был удивлен, что Тэхена выбрали старостой. Ровно как и не был удивлен, что места в кружке по настольному теннису и в разговорном клубе закончились в тот же день. И тем более не был он удивлен, когда, выйдя на территорию университета после долгого первого дня, он увидел Тэхена в окружении двух третьекурсников. Один из них держал под мышкой мотоциклетный шлем, другой мял в руках пачку сигарет, они громко смеялись, дерзко говорили, но не показались Чонгуку отталкивающими, скорее просто безумно клевыми. Олицетворение «young, wild & free» просто, когда горы — по колено, а весь мир — в ногах. В общем-то, насчет всего мира Чонгук не был уверен, но в том, что внимание они привлекли всего университета, сомнений не было. Чонгук бросил на них последний восхищенный взгляд, покрепче сжал лямки рюкзака и направился к арке, у которой его ждала раскрасневшаяся воодушевленная мама. Без сигарет и мотоциклетного шлема, правда. С фотоаппаратом, дешевеньким таким. А потом началась учеба, и в Тэхена влюблялись все больше и больше, потому что, как и обещал, он очень старался, особенно после возложенных на него обязанностей старосты и ожиданий с этим связанных. Он никогда не пропускал занятия без причины, редко болел, вел все конспекты, вызывался помогать отстающим в тех предметах, в которых сам хорошо разбирался, засиживался в библиотеке допоздна, корпя над докладами и презентациями. Никогда больше не опаздывал. Тэхена приглашали на все тусовки, собрания — учебные и внеучебные, выступления, дни рождения и так далее, но большинство этих приглашений он мягко отклонял, объясняя все банальной нехваткой времени. Однако приглашать меньше не стали, более того, со второго семестра уже все первокурсники, а не только из их группы, стали бороться за его внимание. Но Тэхен был непоколебим: мягкая улыбка и вежливые отказы. В группе он ни с кем близко не общался и, кажется, не стремился к этому — довольствовался обществом своих клевых друзей-старшекурсников на перерывах и вне учебы. Потерпев неудачу с приглашениями, борцы за Тэхеново внимание пошли на крайности: видя, что он никогда никому не отказывает по учебе, они стали выстраиваться в очередь за объяснениями, советами и частными консультациями. Если бы Тэхен брал за это деньги, сколотил бы себе уже состояние, ведь он был нарасхват с утра до позднего вечера, а иногда еще — и по телефону, но он денег не брал и все делал по доброте душевной. Жаль, одной доброты душевной не хватило, чтобы выдержать такую нагрузку, и потихоньку он стал съезжать в учебе, синяки под глазами стали глубже, лицо — бледнее, и, когда он свалился в обморок посреди занятий, Чонгук не был удивлен, хоть и перепугался жутко. Но он видел, что все к этому идет, да вот ничем помочь не мог. Собственно, этим «ничем» он и помогал, как мог, — он просто не лез к Тэхену, хотя, конечно, очень хотелось. Но не становиться в глупую очередь, а как-то на других правах, что ли. Чтоб вне очереди. Чтоб по блату. В больнице Тэхен отдохнул, подтянул свои пробелы, вернулся к занятиям с улыбкой и без синяков, а потом и в университете стало попроще: сердобольные фанатки, образовавшие «Клуб по защите прав Ким Тэхена», отгоняли от него всех, кто злоупотреблял его временем и добротой. Вскоре после этого наступили каникулы, пора зимних праздников и поисков временных подработок — пора, во время которой Чонгук изо всех сил пытался отвлечься и не сильно много времени проводить в соцсетях на страничках Тэхена. А потом начался второй курс. И если первокурсник-Тэхен произвел такой фурор, то разве можно было устоять перед Тэхеном-второкурсником? Вот и весь колледж бизнеса не смог. Прошло всего два месяца учебы, а популярность Тэхена выросла настолько, что у него появились хейтеры. Так и не было понятно, неуверенные в себе парни положили этому начало или обделенные вниманием кумира девушки, но хейтеры были, и это существенно усложняло жизнь Тэхену и бесконечно разбивало сердца его верным поклонникам, потому что видеть Тэхена грустным было невыносимо. Они, хейтеры эти, никогда не действовали открыто, исподтишка учиняя какие-то мерзости по типу записок дурного характера в рюкзаке, оскорбительных надписей на доске, или вопиющих фотомонтажей на стенах в коридоре с участием Тэхена и какой-нибудь порнозвезды. С каждым изломом Тэхеновых губ, когда он, войдя в класс, успевал прочитать надпись на доске, прежде чем ее стирали одногруппницы, или увидеть фото, прежде чем его успеют сорвать из-под носа, на сердце у Чонгука залегала такая тяжесть, что дышать было больно. И кулаки чесались переломать пальцы каждому, кто причастен к изгибу этих прекрасных губ в неправильную сторону. Тэхен не скрывал того, что его очень расстраивают оскорбления, не стремился сделать вид, что все нормально, но честно пытался не принимать все эти дерзости близко к сердцу. Однако принимал, Чонгук видел. Со стороны поклонников тем временем начал зарождаться новый тренд: заимствование конспектов. Студенты, все еще жаждущие внимания и ищущие повод сблизиться с соблюдающим со всеми дистанцию Тэхеном, решили одалживать у него конспекты, потому что это, во-первых, полезно, ведь конспекты у него действительно идеальные, а во-вторых, не приведет их любимчика к новому переутомлению. Ну, и повод заговорить есть. Разве не прекрасно? Так что если Чонгук попросит у него конспект, ничего удивительного в этом не будет. Весь второй курс подсел на конспекты Ким Тэхена. Проблема только в том, что Чонгук очень хотел бы иметь другой повод сблизиться с ним — не через конспекты, не так, как все. * Это какое-то проклятье. Чонгук смотрит на экран телефона, понимает, что цифра десять указывает на непозволительно раннее для субботы утро, и накрывает голову подушкой, чтобы не слышать эти звуки ада, раздающиеся из-за стены. Но все равно слышит. Так отчетливо, словно он в этом аду живет. Впрочем, сейчас он действительно в этом уверен. Он убирает подушку с головы и что есть мочи бьет ею по стене. И еще раз. И еще. Конечно, дельфины за стеной не прекращают свою оргию от этих шорохов, и тогда Чонгук со всей дури лупит пяткой по стене. Потом коротко воет, потому что пятка болит нещадно, а потом ликует, потому что оргия вдруг прекращается. Тишина бьет по ушам настолько резко и неожиданно, что Чонгук, весь превратившийся в слух, отчетливо слышит вжикание молнии из соседней квартиры, какое-то копошение и шорканье чужих ног в тапочках. Чонгуку дела нет до этих тапочек, он лишь рад тишине, субботнему утру и мягкой постели. А главное, что теперь можно спать и спать. Ничего не мешает. Тишина и покой — благодать. — Они это серьезно? — Чонгук, уже почти было заснувший, аж подскакивает на кровати, когда из-за стены доносится резкий звук, напоминающий жужжание бормашины, пережившей апокалипсис. Он никогда не был злым и всегда всех старался понять и принять. Но что он не может понять и принять — так это то, что какие-то засранцы, въехавшие вчера в соседнюю квартиру, которых даже сложно назвать соседями, потому что соседи себя так не ведут, абсолютно не уважают чужой покой. — Заткнитесь там! — орет Чонгук, припечатывая кулаком по стене. На удивление, жужжание прекращается. Более того, прекращаются все звуки, абсолютно все. Чонгук с опаской смотрит на свою кисть и думает, какова вероятность, что это был какой-то магическо-критический удар, и вибрацией со стены оглушило его новоиспеченных соседей. Судя по тому, что звуков все еще нет, вероятность высока. — Извините! — вдруг доносится до него голос, и Чонгук готов поклясться, что родил бы прямо сейчас, если бы был женщиной. Даже не обязательно беременной. Голос мужской, звучит глухо, но не настолько, чтобы не расслышать. Как будто доносится из ванной комнаты с плотно закрытой дверью. Когда Чимин орет, что закончилась туалетная бумага, вот примерно так же это слышится. Но Чонгук абсолютно уверен, что когда он засыпал, в его туалете никаких мужчин не было. Значит ли это, что… Осознание прошибает его вместе со стыдом за свой несдержанный рот. Какими бы неприятными соседи ни были, все же вот так знакомиться с ними не входило в его планы. И вообще, когда он въезжал в эту квартиру, никто не предупредил его, что стены тут настолько тонкие, что он будет слышать буквально все, что происходит с той стороны. — Но разрешите, я доделаю смузи? — доносится до него тот же приглушенный голос через пару секунд, и Чонгук где-то внутри себя начинает истерить. — Окей! — пищит он в ответ, срываясь на фальцет и чувствуя себя полнейшим идиотом, буквально ведущим беседы со стеной, и тут же слышит бормашину. Это с одной стороны смешно, а с другой пугает до чертиков. Это что, он будет слышать своих соседей постоянно? А если там молодая пара? А если у них дети? А если у них еще нет детей, но они над этим неустанно работают? Чонгук в ужасе скатывается с кровати, шлепается на задницу и, разглядывая соринки на полу, думает, что неплохо бы прибраться. — Я все! — оповещает его голос из-за стены. — Буду потише! Не знал, что тут такие тонкие стены! Чонгук не отвечает, потому что он же не совсем еще больной, чтобы со стеной говорить, даже если та и начала говорить с ним первая, и думает о том, что, возможно, он не доживет до зачета по экономике, а потому можно и не переживать по поводу конспекта. * Понедельник — день тяжелый, но не для тех, кто Чон Чонгук и у кого соседи через тонкую стену праздновали новоселье на выходных. Потому что выходные были явно тяжелее, чем этот понедельник. Потому что в понедельник логично быть разбитым и ненавидящим весь мир, но быть таким в ночь с субботы на воскресенье — как-то неправильно. Впрочем, надо отдать должное соседям, они действительно вели себя относительно тихо и разговаривали в приглушенные тонах — видимо, тот любитель смузи их попросил, за что спасибо ему нижайше, поэтому разговоров никаких Чонгук не слышал, да и больно нужно ему было вслушиваться. Что он слышал зато — это смех, бесконечный, взрывной, прыскающий, слишком громкий и бесячий смех для позднего вечера субботы. Слышал периодические ругательства, что тоже нежным ушам Чонгука не пришлось по вкусу, звяканье бутылок, встревоженное «тшшш», когда тон беседы повышался немного, топот кучи ног и передвиганье мебели туда-сюда. И слышал чертову музыку. Да, вишенкой на торте эти идиоты включили музыку. Но если некоторые песни пришлись Чонгуку даже по вкусу, хотя он бы предпочел самому решать, когда послушать DJ Khaled, а когда поностальгировать под родненьких Epik High, то слушать пьяные фальшивые подвывания — это уже было выше его сил. Потому где-то во втором часу ночи он подошел к стене и ударил разок. Голоса стихли на секунду, а потом послышался сдавленный смех и шепот, и Чонгук разозлился не на шутку. А Чонгук страшен в гневе, понятно? Разгневанный Чонгук — это все, не убежишь, пиши пропало, а потом пиши и завещание. В яростном порыве Чонгук подключил ноутбук к своей мощнейшей портативной колонке и включил Twice! На полную громкость! Пусть теперь веселятся, ага! Впрочем, звук он вскоре поубавил, потому что все-таки ночь, а соседей сверху, снизу и дальше по этажу никто не отменял, но хотя бы за песенками Twice он больше не слышал фальшивых подвываний и бесячих смешков. Так под «you make me feel special» и уснул. — Ты мрачненький, — замечает Чимин. — Я думаю, у тебя что-то случилось. Чимин, надо сказать, вообще замечательный. Немножко дурной, самую малость вредный, но, в целом, замечательный. Заметил же еще в прошлом году Чонгука, подошел со своим прямым, как грудь первой Чонгуковой учительницы: «Я думаю, ты классный. Я тоже классный. Будем дружить! Пак Чимин». И нет, это был не вопрос, он поставил Чонгука перед фактом: теперь они дружат. Так что да, Чимин замечательный, ведь как-то умудрился заметить, какой побитой собакой его новоиспеченный друг смотрит в сторону их старосты, и даже как-то сумел правильно истолковать этот взгляд: «Я думаю, ты втрескался в Тэхена». Так что Чимин однозначно замечательный, но вот иногда бесит ужасно, потому что слишком много знает и замечает. — Жизнь случилась, — морщится Чонгук и зыркает в сторону входа — Тэхен что-то запаздывает, обычно он один из первых в аудитории. Когда в дверях появляется староста в очках и совершенно очаровательном бежевом свитере, у Чонгука сердце привычно пропускает удар, а потом где-то в районе желудка магнолии расцветают. Чимин рядом ни то цокает, ни то хмыкает и машет старосте рукой, когда тот здоровается со всеми. Чонгук отвлекается на глоток воды, чтобы смочить пересохшие губы, а когда смотрит за парту Тэхена, понимает, что что-то не так. Нет, девочки, столпившиеся перед старостой, — это в порядке вещей, они там так и будут стоять до тех пор, пока преподаватель не зайдет в класс. Что выбивается из привычной картины, так это то, что пока три девчонки щебечут о чем-то с Тэхеном, четвертая, что сидит слева от него, подавшись на стуле чуть назад, тянется к приоткрытому рюкзаку старосты, висящему на спинке стула, и быстро что-то в него запихивает. И тут Чонгук понимает, что именно не так. Те три просто забалтывали старосту, пока четвертая, — Чан Гаон, та самая робкая девочка, которую Тэхен предложил в качестве старосты в прошлом году, — незаметно подкладывает ему записку. Записки с угрозами, от которых страдает Тэхен! Чонгук судорожно прикидывает, насколько вероятно, что Гаон входит в группу хейтеров: она с первого курса сидела с Тэхеном, но не общалась с ним сверх необходимого, никогда к нему не лезла, не брала конспектов, не просила о помощи в учебе и уж точно не проявляла симпатии. Могла ли она начать писать письма с оскорблениями из-за того, что Тэхен не обращает на нее внимания, хотя все время сидит рядом? Черт ее знает. Почему нет-то? В тихом омуте, как говорится. Чонгук кидает взгляд на часы: до пары еще четыре минуты, к тому же профессор Ан ни одного занятия в этом семестре еще не начал вовремя. Чонгук кидает взгляд на Тэхена: тот улыбается девушкам, слушая их щебетание. Чонгук кидает взгляд на Чимина: тот, каким бы замечательным ни был, кажется, ничего не заметил. Чонгук встает. — Извини, мы могли бы с тобой поговорить? — спрашивает он Тэхена, оказываясь за секунду возле его парты и оттесняя болтливых одногруппниц. Дружелюбная улыбка сползает с лица старосты, уступая место легкому недоумению. Чонгук ненавидит себя в этот момент и за то, что из-за него исчезла эта целебная улыбка, и за то, что, когда волнуется, он всегда говорит довольно резко. — Конечно, — кивает Тэхен. — Сейчас? — Да, это важно. — Ладно, — Тэхен встает со стула. — Тогда, наверное, выйдем в коридор, да? — Да, давай. И возьми с собой рюкзак, — кивает Чонгук на обозначенный предмет, надеясь, что не отбросит коньки сейчас от волнения. Гаон же не обращает на них никакого внимания, погруженная в чтение учебника. Недоумение на лице старосты сменяется откровенным непониманием, но он послушно берет рюкзак и выходит с Чонгуком в коридор. Они располагаются у подоконника, напротив дверей в аудиторию. Тэхен прокашливается и спрашивает осторожно: — Итак, тебе нужна… — Ты можешь открыть сейчас свой рюкзак? — перебивает его Чонгук и смотрит куда угодно, но не на Тэхена, потому что блин. Блин. Они сейчас одни в этом коридоре. И Тэхен сейчас стоит здесь рядом с ним, потому что Чонгук его попросил. И сейчас Тэхен тут только из-за него, и, по идее, Чонгук даже мог бы рассмотреть его сейчас, находясь вблизи, и заприметить кучу важных деталей, таких как родинки, морщинки, количество ресниц и так далее, но если он сейчас будет об этом думать, то он запорет дело к чертям собачьим. А нельзя. Сначала дело. — Прости? — У тебя в рюкзаке лежит то, что тебе не принадлежит. И я хочу забрать это, потому что так надо, — объясняет Чонгук и сам остается доволен своим четким и содержательным объяснением. Наверное, это к лучшему, что он не смотрит на Тэхена, потому что по его лицу в это время гуляет такой спектр эмоций, что если б Чонгук взглянул, он бы уже забирал документы из университета. — Профессор Ан идет, — в итоге говорит Тэхен, выдыхая расслабленно, когда цепляет глазами фигуру старенького профессора, ковыляющего по коридору. — Нужно возвращаться. После пары разберемся, ладно? И первым уходит в класс, так и не выпустив из рук рюкзак, где находится то, что Чонгук должен извлечь любым способом. Костьми ляжет, но не даст Тэхену грустить и переживать. * Чимин ничего не говорит ни по его возвращении, ни после, но продолжает одаривать его заинтересованными взглядами всю пару. Когда занятие заканчивается, и все шумно собираются и начинают расходиться на перерыв, Чонгук непослушными пальцами запихивает тетрадь, ручку и ноутбук в рюкзак и смотрит на Тэхена. И видит это, словно в замедленной съемке: как Тэхен извлекает из рюкзака послание, сложенное вдвое, как аккуратно разворачивает его, пробегает глазами по строчкам, как брови его подпрыгивают вверх, и как он оборачивается на Чонгука. И смотрит. И черт его знает, что там, в этом взгляде, но Чонгук на всякий случай сглатывает, пока может. Замечательный Чимин хлопает его по плечу и бросает на произвол судьбы, выбегая из класса. Тэхен разрывает зрительный контакт и что-то отвечает девчонкам, которые снова его окружили. Они уходят, несколько расстроенные, и бросают недовольные взгляды в сторону Чонгука. Гаон нигде не видно — похоже, она ушла одной из первых. Когда в аудитории остаются только они вдвоем, Тэхен подходит к тому месту, где приморозило Чонгука, и, явно чувствуя себя неловко, говорит, протягивая ему бирюзовый листок: — Прости, я должен был тебя послушать. Я не думал, что… Вернее… У Чонгука сердце уходит в пятки, пока он видит такого взволнованного Тэхена, который даже двух слов связать не может, и он забирает листок, судорожно раскрывая его и заранее проклиная того, кто написал эти гадости такому прекрасному человеку. — Да, в общем, забирай. Это действительно не мое, ты был прав, — подытоживает Тэхен и явно колеблется — то ли уйти, то ли дождаться от Чонгука хотя бы какой-то реакции. Но Чонгук очень сосредоточенно читает послание, написанное агрессивными черными чернилами и… Стоп. Что-то не так. «Твоя улыбка для меня — как смысл жизни…» Пока не сильно тянет на письмо с угрозами. Чонгук хмурится и быстро читает дальше: «…Твоя улыбка дороже всех бриллиантов, это самое прекрасное, что есть в мире. Когда я вижу твою улыбку, я чувствую самое настоящее счастье. Спасибо за это. Надеюсь, и у тебя есть что-то, что делает тебя счастливым. С нежностью, Ч.Г.» — Это не оскорбление, — проговаривает Чонгук, разглядывая завитки по краям записки и пытаясь понять, как теперь быть и вообще зачем. — Что? О, Чонгук, я и не подумал оскорбиться из-за того, что ты… В общем, — Тэхен явно очень тщательно подбирает слова, — поскольку ты хотел это забрать, то я тебе отдаю, вот. И… мне сделать вид, что я этого не читал? Он выглядит до того потерянным, что Чонгук умилился бы в любой другой ситуации, если бы не был занят самобичеванием на тему того, как он мог упустить такой очевидный факт, что тихая и неприметная Чан Гаон влюблена в популярного красавчика, а по совместительству и ее бессменного соседа по парте, Ким Тэхена. Классика, мать ее. Как он вообще мог подумать, что она станет подкидывать ему письма с оскорблениями или угрозами? — Нет, зачем делать вид? Ты же читал, — отвечает он на вопрос Тэхена, наконец решаясь посмотреть на него, и, замечая растерянность на его лице и легкую смущенную улыбку, говорит предельно честно: — К тому же, у тебя действительно… улыбка… ну, того. — Того? — Ну, хорошая такая… улыбка. — Оу, — Тэхен отводит глаза и нервно теребит прядь волос. — Что ж, спасибо, да, хах. Я просто думал, что раз ты хотел забрать эту записку, то не хотел, чтобы я ее читал. — А, не, я хотел ее забрать, потому что боялся, что ты расстроишься. Ну, мало ли, там… — он не хочет напоминать Тэхену о хейтерах и всей этой жести, поэтому ограничивается мягким, — неприятное что-то. — Вот как? Ну, я не расстроился, так что вроде как не нужно переживать, — он скомканно улыбается. — Кхм, так… — он кивает на бирюзовый клочок бумажки, что Чонгук все еще мнет в пальцах, — раз там нет ничего такого неприятного, как мы выяснили, я ее заберу? Если это мне, конечно. — О, да! — Чонгук возвращает записку старосте. — Разумеется, тебе, кому еще. В твой же рюкзак положили. — Верно, да. Эм, спасибо, да, — Тэхен бережно складывает послание и робко интересуется: — Тогда я пойду? — Да! Прости, что отнял так много твоего времени. Хотел как лучше, — Чонгук разводит руками. — Ничего страшного, — Тэхен кивает ему понимающе, отходит на шаг назад, врезаясь в парту, и разворачивается затем, и вылетает из аудитории. Чонгук падает мешком на стул, потому что ноги больше не держат, и обмякает. Он только что говорил с Ким Тэхеном, в которого влюблен уже больше года! И этот Ким Тэхен, в которого он так влюблен, ему улыбался! И Чонгук сказал ему, что у него прекрасная улыбка — ну, в общих чертах. И, кажется, он даже держался молодцом и не сильно выдавал свое волнение. Прямо сейчас Чонгук хочет визжать, как девчонка, потому что у него есть надежда, что они с Тэхеном смогут поладить. * Вечером этого же дня Чонгук, поднимаясь по лестнице на свой третий этаж, явно не ожидает увидеть никаких сюрпризов под дверью. Но он видит какую-то коричневую коробку со светлой крышечкой и красным бантиком, и подвисает. Коробка стоит прямо у его двери, а дверь открывается наружу, то есть, чтобы попасть в квартиру, нужно как минимум подвинуть этот подозрительный объект. Чонгук смотрит по сторонам, вздыхает, собирается с силами и делает один робкий шаг к ящику Пандоры. И еще один, потому что он мужик, в конце-то концов! Где-то на верхних этажах хлопает дверь, и Чонгук отпрыгивает назад, зажмуриваясь. Спустя каких-то пять минут он уже стоит возле двери и смотрит на коробку сверху вниз. На секунду еще зависает, решая, какая нога ему нужнее, и в итоге, собравшись с духом, легонько пинает левым мыском зловещую коробку. Она отъезжает, чуть шурша. Но больше ничего не происходит. Чонгук повторяет махинации и в итоге отпинывает коробку достаточно влево, чтобы беспрепятственно открыть дверь и юркнуть в убежище. Что он и делает, судорожно вводя код и с третьей попытки открывая дверь и попадая домой. Захлопывая дверь, он припадает к ней затылком и старается выровнять дыхание. Давно он так не стрессовал, однако! Последний раз был… сегодня, по правде, когда он говорил с Тэхеном. Радостные мысли-воспоминания наполняют его голову, и он, глупо улыбаясь, разувается и включает свет. И взвизгивает, потому что через балконную дверь на него смотрят два глаза! Два глаза — маленьких, но очень страшных, — пугаются его реакции и исчезают, увлекая за собой и тело с длинным хвостом, словно ничего и не было. Чонгук промаргивается, но за балконной дверью только балкон. Никаких монстров со страшными глазами. Слишком много стресса для одного понедельника. Чонгук потихоньку переодевается, ставит чайник, попутно съедая вареное яйцо, забытое в холодильнике, заваривает рамен. Включает рандомную серию «Ванпанчмена» на ноутбуке, извлеченном из рюкзака, и сидит. Ест. Сидит. Смотрит. Ест. Все еще сидит. И понимает, что любопытство — та еще дрянь, не одну кошку сгубившая, но все-таки он должен знать, что там, в этой коробке, что стояла перед его дверью. Даже если там какое-нибудь дерьмо — буквально, в том числе, — он это переживет. В крайнем случае, нет. Чонгук выходит в коридор, подбирает коробку — довольно тяжелая, кстати, — на всякий случай еще осматривает весь коридор и возвращается в квартиру. Коробка ставится на стол, и Чонгук, садясь напротив с самым сосредоточенным лицом, осматривает ее со всех сторон, и тут же обнаруживает неприметный стикер, висящий сбоку. В надежде, что это хоть что-то объяснит, он срывает стикер и вчитывается в аккуратные мелкие символы: «Привет! Извини, что мы шумели на выходных — новоселье праздновали. Но вообще мы хорошие, честно, не ненавидь нас :) Если хочешь, можешь закатить громкую вечеринку в ответ, обещаю, что со смирением приму это маленькое, но справедливое наказание. Надеюсь, ты любишь конфеты. Это чтобы немного подсластить твое настроение и подмазаться, конечно. От кв. 306.» Чонгук смотрит на стикер, на безобидную коробку с, как он теперь понимает, конфетами, снова на стикер, в очередной раз восторгаясь аккуратным почерком, усмехается и открывает коробку.