Легко сойти с ума

С самого утра работа не ладилась. На улице — мыльница, по карнизу оглушительно барабанил дождь. Федя в очередной раз отвлёкся от экрана, устремив взгляд в потолок, и часто-часто заморгал, стараясь прогнать дремоту. Заваленная бумагами Ирина в противоположном углу кабинета облокотилась на спинку кресла и потянулась, раскинув руки в стороны. Цветок на её рубашке растянулся и пополз в сторону вместе с тканью. — Не спать, стажёр, — строго напомнила она, между делом бросив недовольный взгляд на Истрова. — У тебя такой умиротворённый вид, что я сама носом клюю. — Извините, — зачем-то сказал Федя, невозмутимо подавляя в себе дискомфорт. На грубость он в этом офисе нарывался на каждом углу, так что вполне безобидные претензии давно научился игнорировать. — Форточку закрой, а то мешает, — продолжала разбрасываться приказами Ирина, потянувшись к лежавшему на столешнице телефону. — Она и так закрыта. — Тогда открой. Духота невозможная. Всё равно грохочет. Федя стиснул зубы и поднялся с места, стараясь контролировать накатывающее раздражение. Взгляд на часы отрезвил: до обеда осталось всего ничего, так что Истров счёл возможным сбежать от назойливой коллеги чуть раньше положенного. Она, однако, остановила его у самых дверей. — Ты куда намылился? А отчёт кто будет доделывать? — После обеда доделаю, — пожал плечами Федя и, стараясь придать себе жалостливый вид, провёл ладонью по животу. — С утра не ел ничего, вы уж поймите. — Ты лентяй, стажёр. — Вы так думаете? — Это не мнение, а диагноз. Иди куда шёл, на нервы мне не действуй. — Юмористка… — пробормотал Истров, как только дверь за ним закрылась. — И не задерживайся, а то Ева Валерьевна тебя поганой метлой отсюда выгонит! — никак не замолкал голос Ирины. — Лентяй… Комната отдыха, к счастью, была пуста. Включив чайник, Федя замер у окна, мужественно борясь с головной болью. За пару месяцев работы в офисе коллеги, которые сразу не признали в парне «своего», успели уже порядком надоесть, поэтому он страстно радовался каждой минуте, проведённой в одиночестве. Ирина, которую к нему приставили в качестве наставницы, с самого первого дня твердила, что ничего толкового из него не выйдет, если он не прекратит теряться в документах и опаздывать с отчётами, хотя ни то, ни другое за Федей замечено не было. Налив себе некрепкий кофе, Истров присел на подоконник и практически залпом опустошил содержимое стакана. Есть совсем не хотелось. Надеясь ретироваться раньше, чем Ирина обнаружит, что к принесённым из дома пирожкам он не притронулся, и уличит его во лжи, Федя сполоснул за собой посуду и хотел было, воспользовавшись случаем, сбежать на перекур, как вдруг со стороны коридора раздались шаги. Начальница вошла в комнату тихо, не здороваясь, хоть и впилась в Истрова взглядом с самого порога. Тот инстинктивно попятился назад. — Добрый день, Ева Валерьевна, — отвесил он дежурное приветствие, Ева вздрогнула, будто бы очнувшись от гипноза, и теперь посмотрела на коллегу совершенно иначе, словно до этого момента его присутствия не замечала. В руках у неё были какие-то таблетки, которые она тотчас же спрятала за спину. — Истров, — по-своему поздоровалась она, склонив голову. — Ты почему здесь? — Да кофе вот зашёл… — Федя оглянулся, с досадой отмечая, что единственное доказательство он только что убрал в посудный шкаф, —… выпить. — Ясно… — растерянно ответила Ева, переводя взгляд то на парня, то на блистер, который до сих пор прятала от посторонних глаз, всем своим видом намекая, что хотела бы остаться одна. — Вы что-то побледнели сильно, — заметил Истров, присаживаясь на одну из столешниц. — Хорошо себя чувствуете? — Я сегодня сама не своя. Не могу понять, что со мной творится, — сказала, отчего-то страшно сконфузившись, Ева через некоторое время. — Я какая-то одержимая. Федя отвернулся, не желая больше её смущать. Уходить он передумал: компания странноватой начальницы привлекала гораздо больше надоедливой Ирины. За спиной раздался шум воды и несколько жадных глотков. — У вас там не обезболивающее случайно? — поинтересовался Истров, бесцельно метая взгляд по комнате. На соседнем столике кто-то оставил какую-то визитку. Камера в углу была выключена, но значения он этому не придал, списав всё на какие-нибудь проверки. — Что?.. — голос у Евы сел. Федя напрягся, не решаясь обернуться. — Таблетки. Нурофен, может, какой-то, не знаю… Не поймите неправильно, просто голова раскалывается, вот я и… Мигнула лампочка. Истров резко прервался, заподозрив неладное. В ту же секунду в его шею крепко вцепились ледяные пальцы. Над ухом раздался утробный рык, ногти обжигающе оцарапали тонкую кожу. От неожиданности Федя повалился назад, пытаясь освободиться. Схватившись за костлявые запястья, он извернулся, сбрасывая с себя руки обезумевшей начальницы, и, выпутавшись из железной хватки, попятился, жадно хватая ртом воздух. Глаза Евы округлились, и в них мелькнула какая-то искра и блеск. Она тоже отшатнулась, на лице её осел неподдельный ужас. — Ты чего?! — осторожно спросил Федя, решив, что после попытки нападения «выкать» будет не совсем уместно. — Ев, может, врача?.. — Не подходи… не приближайся… — истерично зашептала Ева, не сводя испуганных глаз с коллеги. Когда отступать было уже некуда, она открыла ящик со столовыми приборами и вслепую начала что-то там отыскивать. — Не буду, — заверил Истров, подняв руки в знак капитуляции. — Слышишь меня? Успокойся. Я позову кого-нибудь, ты только не волнуйся… — он сделал шаг в сторону выхода, но девушка вдруг схватила нож и выставила вперёд руку, не дав ему сдвинуться с места. — Пырну, если подойдешь! — грозно предупредила она. Глаза её остекленели, зрачки расширились настолько, что уже не было видно радужки, изо рта по подбородку стекала пенистая слюна, руки свело неестественной судорогой, ноги подкосились. Федя бросился к ней, пытаясь спасти от неминуемого падения, но девушка вдруг дёрнулась и вонзила лезвие себе в живот. Истров в ужасе замер, всё ещё удерживая её за плечи. Хлынула струя алой крови, раздался приглушенный стон, дыхание резко замедлилось. С трудом усадив Еву на пол, Федя попытался вытащить нож, рукоятку которого она всё ещё сжимала обеими руками, затем заткнул ладонью рану, которую по неосторожности разорвал ещё сильнее. Липкими от крови пальцами он попытался нащупать в кармане телефон, но, ничего там не обнаружив, вдруг вспомнил, что оставил его в кабинете. Лихорадочно прокручивая в памяти школьные уроки ОБЖ, Федя несколько раз дёрнул перепачканный кровью рукав рубашки, пока ткань не поддалась, с треском разрываясь, затем сложил его вдвое и прижал к ране. Ева запрокинула голову, закрыла глаза и перестала на что-либо реагировать. — Стажёр, ну ты чего тут застрял?.. Федя оглянулся, вдруг осознавая, как выглядит со стороны. Ирина застыла в дверях, выронив от неожиданности телефон, который обычно из рук совсем не выпускала. — Ну, не стойте вы! Скорую вызывайте! — придя в себя, рявкнул на неё Истров. Ирина не послушалась. — Это ты её зарезал?! — опешила она, впившись в коллегу безумным взглядом. — А я всегда знала, что ты бешеный! — Врачам позвоните, она же умрёт сейчас! — Ты меня не проведёшь, Истров… — Ирина стянула с ноги туфлю и направила каблук на парня, принимая боевую стойку. — Дёрнешься — заору, так что не подходи… психованный! — Да сдались вы мне! — взорвался Федя, в ярости стукнув кулаком по тумбе. Ирина попятилась. — Точно психованный, — убеждённо сказала она и скрылась где-то в коридоре, так и не решившись забрать мобильный. Федя остался один. Он наклонился к лицу Евы, надеясь, что ощутит на щеке её дыхание, однако никаких признаков жизни она не подавала. Истров прижал пальцем сонную артерию, но и пульс прощупываться не спешил. Его словно окатили ледяной водой: Ева мертва. Атмосфера в помещении резко изменилась, Федю бросило в жар, сердце заколотилось где-то в горле. Он отполз от трупа, подавляя растущий в груди истошный вопль. — Господи… Господи… — на глазах начали выступать слёзы, и парень набрал в грудь побольше воздуха, незаметно для самого себя начав беспорядочно шептать слова какой-то молитвы. Дыхание тяжелело, шок сменился обволакивающим липким страхом. Федя согнулся, зарываясь пальцами в волосы. Закрыв лицо, он завыл, не в силах совладать с эмоциями. — Вот он! Вон там! Истров не отреагировал, вместо этого обхватил колени и повалился на бок. Приоткрыв глаза, он затуманенным взором уставился прямо перед собой, надеясь, что вот-вот проснётся и не обнаружит рядом с собой ни мёртвой девушки, ни людей в синих костюмах во главе с истерящей Ириной. Плеча коснулась красная горячая рука с набухшими венами, грубовато толкнула. Федя остолбенел, не в силах даже шевельнуться. — Эй, потерпевший! Что ты тут за цирк устроил, а? Истров молчал. Мужчина тяжело вздохнул. — Галь, давление измерь. И ментам звони — пускай они разбираются. Федю усадили, накрыли чьей-то безразмерной курткой и ещё долго пытали какими-то вопросами, забыв, видимо, про это его шоковое состояние. Пить не дали — фельдшер, крутившийся рядом с телом Евы, запретил. Галя протерла ему губы смоченной марлей, некоторое время повозилась с манжетой тонометра, пытаясь натянуть её на окоченевшую федину руку, и, заверив коллегу, что второго трупа за один вызов можно не ждать, совсем про него забыла, отвернувшись к погибшей. Истров закрыл глаза, чувствуя, как его накрывает тяжелым грузом беспомощности и непонимания, а когда снова их открыл, люди, которых не было в комнате ранее, надели на него наручники и увели в машину.

***

— Я дома! — громко объявил Штольц, закрыв за собой входную дверь. Сняв ботинки, Женя прошёл в кухню, отмечая, что в квартире неестественно пусто для столь позднего часа. Он взглянул на часы — Ева уже должна была вернуться. Первой мыслью было то, что они с Платоном решили навестить бабушку, но кроссовки мальчика стояли в прихожей, хотя его самого не было видно. Вторая догадка заставила на автомате проверить журнал вызовов: вдруг на работе у жены начался приступ и её забрали в больницу? Евгений похлопал по карманам куртки, затем переключился на брюки и только потом заметил покоившийся на подоконнике мобильный, который он, видимо, забыл здесь утром. Пропущенных не было. Платон сидел в своей комнате, сгорбившись над тетрадкой, и появления Штольца, казалось, даже не заметил. Мужчина заглянул через плечо в записи, убедился, что мальчик занят математикой, и легонько похлопал его по спине, привлекая внимание. Тот выдернул наушники за болтавшийся на груди провод и нехотя обернулся, при виде Штольца привычно нахмурившись. — Мама где? — Не знаю. — Она дома вообще была? — Не знаю. — Ты вообще хоть что-то знаешь? — Теорему Пифагора. Жень, отстань, а? У меня контрольная завтра. — Платон уже собирался вернуться к урокам, но скучающий взгляд его соскользнул с отчима и замер на смартфоне, который мужчина держал в руке. Он пару раз моргнул, будто решал, стоит ли поделиться информацией со Штольцем, а потом неуверенно сказал: — Звонил кто-то недавно. Просил взрослых позвать, я сказал, что тебя нету. — А они? — Евгений сжал пальцы на спинке стула, стараясь не заразить мальчика своим волнением. — Не знаю. Бабушке, наверное, позвонили. Штольц быстро уловил скрытый посыл и замолчал, нервно потирая ладони друг о друга. Платон интерес к разговору моментально утратил, возвращаясь к урокам, словно долгое отсутствие матери совершенно его не заботило. Женя ещё немного потоптался рядом с ним, взвешивая необходимость связаться с тёщей, а после в последний раз бросил на перекошенные плечи мальчика беспокойный взгляд и прежде, чем покинуть комнату, дежурным тоном напомнил: — Спину выпрями. Платон что-то заворчал в ответ, но всё-таки повиновался. Штольц закурил и вышел на балкон, пытаясь сформулировать план дальнейших действий. До знакомства с Евой анекдоты про вредную тёщу казались ему глупой выдумкой одного обиженного на жизнь мужика, теперь — безжалостной реальностью. После свадьбы со стороны Севастьяновой-матери на Штольца обрушились жестокие репрессии: Еву она берегла, как зеницу ока, и, как казалось Жене, после первого неудачного брака дочери на смертном одре поклялась по полной отыграться на следующем её муже, неприязни к которому никогда не скрывала. Попросив всех существующих богов не дать тёще поднять трубку, Штольц набрал её номер и, прижав телефон к уху, разогнал рукой застилающий глаза дым. Севастьянова, как назло, оказалась ничем не занята. — Здравствуй, Женя. Штольц напрягся: она почти никогда не называла его по имени, считая, видимо, что на рабов неприемлемо распространять такие почести. Голос её был непривычно тихий и печальный, настолько, что незнающий человек мог бы подумать, что она плачет. Через секунду стало ясно, что он бы не ошибся: Севастьянова неприлично громко шмыгнула носом и, коротко извинившись, привычным тоном задала вопрос, который расставил всё по местам: — Ты по поводу похорон? — Каких похорон?.. — Вы гляньте: он даже не в курсе… — она вдруг замолчала: ей даже не хватало сил на очередные нотации. — Еву убили. — Как убили? — У Штольца подкосились ноги, и он медленно осел на пол, схватившись за перила. — Кто…? — Парнишка молодой, только-только к ним в фирму пришёл, — сказала Севастьянова после продолжительной паузы, будто сама не до конца была уверена в правдивости своих слов. — Но как так вышло? — Надо было на звонки вовремя отвечать! — в интонации женщины замелькали истеричные нотки. — Где это видано, что мать оповещают о судьбе своего ребёнка позже, чем какого-то её дружка! — Мужа, — устало поправил Штольц. — За Платошей я завтра заеду, — невозмутимо продолжила Севастьянова. — Зачем? — Глупые ты вопросы задаёшь, Женя. Неужели ты считаешь, что после того, как ты не уберёг мою дочь, я доверю тебе своего внука? Евгений прислонился затылком к пыльной кирпичной стене. Он сидел, плотно прижав трубку к уху, и, особо не сосредотачиваясь, рассматривал открывающийся с балкона вид. Горячее лазурное небо давило на макушку, а всё нечестное и неблагодарное — на виски. Пространство вокруг понемногу трескалось: Ева мертва. — Ты уж ему объясни помягче. С этим-то справишься? Сейчас Штольц был уязвим, как никогда, и Севастьянова охотно этим пользовалась. Женя кивал, хоть и понимал, что тёща не может его видеть, смаковал горький табак, совсем не обращая внимание на короткие гудки, сменившие голос собеседницы. Пощупал ключицы, рёбра, грудину — больно. Когда пройдёт — непонятно. Очнувшись от своих горестных мыслей, Штольц докурил и вернулся в комнату. Платон всё так же кривился над столом. — Собирайся. Завтра переезжаешь к бабушке. Мальчик замер, осмысливая услышанное, отложил ручку и повернулся к отчиму. Тот моргнул, отвечая на неозвученный вопрос, и, опустившись перед пасынком на колени, неловко обнял его, даже в такой ситуации стараясь соблюдать дистанцию. Платон не противился, наоборот — склонил голову к плечу Штольца, разделяя с ним душевную боль. — Мама больше не вернется, — пояснил Евгений, изо всех сил стараясь не расплакаться при ребёнке. Больное воображение проецировало страшные картинки: комната поплыла и пожелала схлопнуться. — У неё снова приступ случился, да? — Помочь не успели, — соврал Штольц, решив не травмировать мальчика раньше, чем это сделает Севастьянова. — Головой сильно ударилась. — Глупая она, что таблетки не пьёт, — с несвойственной для подростка серьёзностью произнёс Платон. — Сама во всём виновата. — Ты даже не расстроился? Вместо ответа мальчик обхватил шею Штольца тонкими руками, прижал его крепче к себе и задержал дыхание: тоже храбрился. Женя погладил Платона по спине, невесомо поцеловал в висок, стараясь утешить. Обращаться с детьми он не умел совершенно, хоть и жил с мальчиком бок о бок уже почти пять лет. — Не отдавай меня ей. Это нечестно. — Прости. У неё вдвое больше власти над тобой, чем могу себе позволить я. На комоде стояла фотография Евы с какого-то корпоратива. Рядом с ней было ещё несколько девушек. Тощая, костлявая — и все равно платье, купленное в обыкновенном масс-маркете, сидело на ней гораздо лучше, чем дизайнерские балахоны на окружающих её коллегах. Черты неправильные, но в целом лицо довольно приятное, хотя и не слишком привлекательное. Штольц любил её и такой. Жизнь начала медленно рушиться. — Хочешь, пиццу закажем? — Хочу, — Платон грустно усмехнулся, поджимая губы. — А то с завтрашнего дня я, наверное, буду питаться одной гречкой, — он брезгливо сморщился, — или капустой цветной. Бе-е… — Когда начнёт тошнить от неё, звони. Попробую тебя выкрасть. — От кого тошнить? От бабушки? — Может, от бабушки. Или вообще от жизни.

***

Федю доставили в здание суда в половине девятого. Конвоиры пояснили, что необходимо дождаться судей, а потому добрых двадцать минут Истрову пришлось проторчать в какой-то сырой комнатке в компании двух здоровенных амбалов, которых к нему приставили. За стеной слышались голоса, утонувшие вскоре в шумной возне и скрипе передвигаемых стульев. — Страшно? — спросил один из конвоиров, убедившись, что Федя не слишком рвётся на свободу и отличается от прочих заключённых ангельским послушанием. — Чего бояться невиновному? — неохотно ответил Истров. — Все вы так говорите. Вскоре конвоиры сняли с парня наручники, завели в загородку для подсудимых и встали по бокам. В зале было невыносимо душно, и Федя поспешил сесть, чтобы не потерять сознание прямо во время заседания. По ту сторону решётки его разглядывали какие-то незнакомые люди — он понял, что это присяжные. Появился назначенный судом адвокат, коротко кивнул Феде в знак приветствия и, незаметно для других, поднёс к губам палец — говорить, мол, буду я. Следом за адвокатом появился прокурор, а после громогласного «Суд идёт!» — двое стареньких судей с папками под мышкой. Заседание объявили открытым. Присяжные приосанились и перестали перешёптываться, обратив всё своё внимание на судей. Вид у всех был равнодушный, про Федю как будто все забыли. Однако одна женщина со скамьи свидетелей, много старше остальных, одетая в чёрное платье, всё смотрела на него, не поворачивая головы. Истров украдкой разглядел, что у неё было немного ассиметричное лицо и очень ясные, прямо как у Евы, глаза, смотревшие на парня с каким-то необъяснимым выражением. Из-за духоты все мысли спутались, поэтому половину заседания Федя провёл как в тумане, изредка вслушиваясь в обвинительные речи. Когда слово дали свидетелям, первое, что он заметил — быстрые, чёткие движения Ирины и её вечный решительный вид. Рядом с ней был, кажется, весь отдел, и даже те, с кем Федя никогда не общался. Женщина в чёрном тоже поднялась, дёрнув за собой невысокого большеглазого парнишку лет пятнадцати. Федя знал, что у Евы был муж, однако так и не смог отыскать среди свидетелей человека, который был похож на того, кого он видел на фотографии в кабинете начальницы. Сердце его вдруг забилось чаще: следом за родственниками погибшей показалась невысокая девчушка, взгляд которой тут же упёрся в подсудимого. Федя заметил рядом с ней мать: старую, иссохшую с годами женщину, взгляд которой теперь окончательно погас. Сестра взяла её под локоть и вяло улыбнулась Истрову, пытаясь сохранить в нём какие-то остатки надежды на освобождение. Пусть Лукерья была ему двоюродной, ближе неё у Феди никого не находилось. Отец девочки ушёл, когда она была совсем маленькой, и на память о себе оставил лишь причудливое имя, но Луку это не травмировало: она выросла в невероятно сильную и оптимистичную девушку, которая не раз выручала брата из жизненных невзгод. Тук-ту-ук-тук-ту-ук. Первым начали допрашивать Федю. Председатель перечислял список событий, произошедших в тот злосчастный день, и спрашивал, так ли было всё на самом деле, а Истров поминутно бросал осторожные взгляды на своего адвоката и кивал, следуя его указаниям. В конце допроса прокурор, не глядя на Федю, заявил, что хочет знать, были ли у него старые счёты с начальницей, из-за которых было совершено убийство. Первый раз за время суда Истров ответил отрицательно. Тук-ту-ук-тук-ту-ук. Показания свидетелей Федя уже не слышал: он во все глаза уставился на Лукерью, незаметно для других отстукивающей определённый ритм по деревянной лавочке. Их детская фишка — азбука Морзе. «Я…» Женщина в чёрном тем временем шипела на перепуганного адвоката, что никаких психических отклонений её дочь не имела, что склонность к шизофрении передается по матери и любые сомнения она будет воспринимать как личное оскорбление. В какой-то момент Феде начало казаться, что адвокат совсем не стремится спасти его шкуру от заключения: слишком уж быстро он согласился с показаниями матери Евы. Мальчика, сопровождавшего её, спрашивать не стали, но по взгляду, которым он окинул бабушку, Истров многое для себя прояснил. «Врёт, карга старая». Женщина, словно в подтверждение его слов, гордо вскинула подбородок и, бросив в его сторону хитрый взгляд, отвернулась. Федя опустил голову: теперь он был почти уверен, что эта химера уже позаботилась о его наказании, и ему оставалось только дождаться его огласки. Когда очередь дошла до Лукерьи, она ответила, что Федя был честным человеком и никакого убийства не совершал. Прокурор с равнодушным видом заметил, что она слишком юна для взвешенных решений и способна только субъективно оценивать чужие действия. Лука вспыхнула, но ничего не ответила: мать взяла её за руку, пытаясь успокоить. Тогда, словно не зная, чем ещё можно помочь брату, она повернулась к Феде. Глаза её заблестели. Через какое-то время наступила очередь Ирины — предпоследней в списке свидетелей. Федя упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями, предвкушая длинный монолог о его безответственности и рассеянности, как вдруг коллега громко заявила: — Он невиновен. Судя по взгляду председателя, он начал сильно сомневаться в Федином выборе окружения. Ирина, однако, добавила, что Ева почти не покидала своего кабинета в необеденное время и, следовательно, Федя не мог заранее знать, в какое время она окажется в комнате отдыха. К тому же, на месте преступления были найдены медикаменты, которые, вероятно, принимала Ева, а потому начальница вполне могла обладать каким-то расстройством психики, и нападение Феди — не иначе, как самозащита. — Он очень хороший мальчик, — добавила она, бросив в сторону парня нечитаемый взгляд. — Всегда помогал. Он не мог её убить специально. Когда я увидела Еву Валерьевну всю в крови, я была так напугана. А он не растерялся. Ту-ук. Тук. Ту-ук-тук-тук-тук. Тук-ту-ук-тук-ту-ук. «Т… е… б… я…» — Протестую! — взревела женщина в чёрном. — Я предоставляла суду справки, моя дочь совершенно здорова! Мальчик рядом с ней опустил глаза в пол. Прокурор смерил женщину недовольным взглядом, и она замолчала. — Подсудимый был вам приятелем? — он вновь обратился к Ирине. Она без задержки ответила: — Он был мне другом. Прокурор задал тот же вопрос Феде. Он мельком глянул на ободряюще улыбающуюся коллегу и сказал: — Мы действительно хорошие друзья. Последним в списке свидетелей был охранник, имени которого Федя даже не знал. Он, как оказалось, считал новенького наркоманом. Судьи засыпали, лениво обмахиваясь документами. Охранник вдруг упомянул про сбой в системе и отключение камер в блоке, где располагалась комната отдыха, жутко этим взволновав покрасневшего от злости прокурора. В дальнейшие рассуждения Федя не вслушивался: ему давно стало ясно, что просто так его не отпустят. Адвокат вяло твердил, что приведённых доказательств недостаточно для того, чтобы Истрова признали виновным, прокурор же гремел, что никакого снисхождения он не заслуживает. Потом он начал перечислять события, безбожно их перевирая: как бесчувственный подсудимый давно не навещал родную мать, как безответственно он относился к своим обязанностям, как спланировал убийство и разыграл драму, попавшись кому-то на глаза, как сопротивлялся аресту, имея при себе окровавленное оружие, как вступил в сговор со свидетельницей, чтобы выйти из воды сухим. В конце он заявил, что Федя не был в состоянии аффекта и отдавал отчет своим поступкам, а значит не заслуживает смягчающих обстоятельств. Рассказ его звучал складно и правдоподобно, но ни единое слово не соответствовало действительности. Когда прокурор сел на место, наступила минута молчания. У Истрова закружилась голова. Объявили перерыв. Тук-ту-ук-ту-ук. Ту-ук-тук-ту-ук-ту-ук. Ту-ук. Тук-ту-ук… «В… ы… т… а…» Федю подхватили под локти и увели. Через некоторое время в каморку заглянул адвокат. Он выглядел совершенно спокойным и даже пообещал Феде благоприятный исход, но по выражению его лица стало ясно, что в невиновности своего клиента он не был до конца уверен. Они ждали минут сорок, потом зазвенел звонок. Перерыв закончился. Адвокат направился в сторону двери. — Вас приведут, когда объявят приговор. Ожидайте. За стеной зашумели голоса. После очередного звонка ввели Федю. Теперь присяжные смотрели на него с уважением, некоторые даже с сочувствием. Женщина в чёрном отвела взгляд. — Истров Фёдор Михайлович приговаривается к лишению свободы сроком на восемь лет с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима, — зачитал председатель будничным тоном. — Подсудимый, вам есть, что добавить? — Я никого не убивал. Дело объявили закрытым. Федя увидел, как вытянулось в изумлении лицо адвоката.