Легко сойти с ума

— Собирай монатки, Гребень. Через полчаса на выход. Сёма сидел на жёсткой койке с закрытыми глазами, прижавшись лопатками к холодной каменной стене. На слова надзирателя он никак не отреагировал, только смял пальцами ткань штанов на бедре и едва заметно скривил губы. — А ты, Сопля, чё уши развесил? Тебе не скоро ещё. Федя перехватил насмешливый взгляд из темноты и отвернулся. В уголке его рта дымил Беломорканал, хотя курить в здании строго-настрого запрещали, пусть и только на словах: сами надзиратели порой пыхтели так, что любой паровоз бы обзавидовался, а особо одарённые умудрялись закурить даже во время исполнения своих обязанностей, вынуждая заключённых задыхаться в непроветриваемых камерах. За полтора года в одних стенах с отбросами всех мастей и окрасов Федя уже начал привыкать к обществу буйных сокамерников, не упускавших возможность лишний раз «случайно» перепутать койку и потереться мошнёй о покорное — неважно, чьё именно, — тело. Без Сергача его прихвостни почти не борзели, потому что значительно уступали силой или ростом, из-за чего все свои грязные дела проворачивали по ночам, наивно полагая, что попавшая под обстрел дырка видит десятый сон и пыхтения над ухом не замечает. Такие вылазки, однако, прекратились сразу после того, как Гашёный, наглотавшись каких-то препаратов и не слишком ясно соображая, забрался в кровать к Сергачу, который поднял такой балаган, что охранникам пришлось под угрозы «разорвать этих двух педиков на части» утаскивать его в карцер. Когда он вернулся, предельно ясно объяснил, что любой, кто прикоснётся к «его вещам» без его ведома, из камеры отправится сразу на тот свет. Единственным, кого Смутный с Гашёным не дёргали, оставался молчаливый парень, подселенный к ним полгода назад. Представился Шизиком. Кличка ему подходила: фигурой он был необщительной, весь в странных, напоминающих сатанинские символы татуировках, на свидания к нему никто никогда не приходил, да и единственным человеком, с которым он держал контакт, был такой же, как он, безымянный молчун из соседней камеры, выполнявший скорее функции личного телохранителя, нежели друга. Когда надзиратель ушёл, Семён заглянул под матрас, проверяя сохранность своих вещей. Руки у него мелко дрожали. — И что делать будешь там… на свободе? — спросил Федя, возвращая другу сигарету. Сёма помотал головой — сам, мол, докуривай. — Ну а что делать? К невесте вернусь, если дождалась. Татуировки эти сведу, — он опасливо глянул в сторону койки, на которой раньше спал Смутный — его выпустили каких-то пару недель тому назад. Федя стыдливо упёр взгляд в свои руки. На ладони свежела позорная аббревиатура, набитая ему насильно. ЖОВМ — жопа одна, вас много. Валерьян — местный кольщик, — в дотюремные годы служил оружейником в шайке Сергачёва. В отличие от начальства, человеком он оказался вполне приятным и задом Фединым совершенно не интересовался, если там, конечно, не требовалась какая-нибудь наколка. Попадать к нему Федя стал регулярно: Паха настаивал на том, чтобы все ноги Истрова оказались забиты тузами. Валерьян же охотно пользовался доверием среди уголовников и, наскрябав Истрову петушинский перстень, решил, что с него пометок хватит и никакие короны он ему бить не будет: больно уж Федя протестовал на этапе нанесения первого партака. Сергач ему и слова против не говорил: он, казалось, даже за человека Федю никогда не считал, лишь изредка используя его в качестве личной подстилки. Единственным из шайки Сергачёва, кто за два года пребывания в тюрьме так и не притронулся к достоинству Истрова, оставался Пахан: слишком уж был верен погибшей от его же рук жене. «ЖОВМ» Феде бил не Валерьян, и видно это было невооружённым глазом: кольщик хотя бы умел выводить чернилами относительно ровные линии так, что они не расплывались на следующий же день, и использовал хоть какую-то дезинфекцию. Новая наколка, нанесённая Гашёным использованной иглой от шприца и жуткой смесью из мочи и сажи, теперь жгла и гноилась, чем доставляла носителю пренеприятнейшую боль. У Сёмы была такая же на пояснице. — Держи. Гребень разложил все свои вещи на матрасе, некоторые отложил в сторону, а затем, покрутив в руках неизвестно откуда добытую самодельную заточку, вручил её Феде. — Да ладно! Откуда? — Истров, охотно приняв подарок, спрятал его под подушку, боясь засветить оружием перед третьими лицами. — Спасибо. — Ильич достал. — А чего не пользовался? — Необходимости не было. А тебе ещё пригодится, я думаю. И сигареты возьми. Да вообще всё забирай, мне оно ни к чему. Федя опустил взгляд на Сёмину койку. Помимо заточки, у него был припрятан небольшой кусок мыла, четыре сигареты, два пакетика чая, рулон туалетной бумаги и потрёпанная серая книжка, которую он при Феде перечитал уже раз двадцать. Остальное он сложил в небольшую спортивную сумку, пылившуюся под кроватью. Вопреки ожиданиям, за Семёном явился не Ильич. Постучав по решётке дубинкой, он поманил заключённого пальцем, предлагая ускориться. — Ну всё, дружище, бывай. Не увидимся больше, наверное. — Гребень поднялся с места и, бросив недоверчивый взгляд в сторону выхода, протянул Феде ладонь. Истров крепко пожал её, а после потянул друга на себя и обнял буквально на долю секунды, чтобы не подумали лишнего. — Спасибо тебе, Сём. За всё спасибо. — Попов, на выход, — скомандовал охранник, и Сёма, быстро вытерев щёки тыльной стороной ладони, двинулся к выходу, помахав другу на прощание. — А вы двое чего прохлаждаетесь? Щас Дениса Ильича пришлю, пойдёте толчки драить. Дверь захлопнулась и Федя отвернулся, стараясь игнорировать тупую боль в висках. Шизик сидел на кровати и, уперевшись локтями в колени, усиленно тёр лицо ладонями. Ощутив на себе чужой взгляд, он резко поднял голову и недоверчиво сощурился, сжав руки в кулаки. На его среднем пальце Федя разглядел пентаграмму. Ильич долго ждать себя не заставил. Выглядел он неважно: помятый, взъерошенный, с синяками под глазами. От Шизика он отмахнулся, выдохнув что-то вроде «одного хватит», смерил Федю потухшим взглядом с едва уловимым презрением и поплёлся в сторону душевых, даже не оборачиваясь. В их колонии было довольно крупное производство, и заключённых старались занять то шитьём, то деревообработкой, то изготовлением различных деталей, однако Федю до всеобщего праздника жизни допустили лишь единожды, а после, ради его же безопасности, вновь понизили до уборщика: он то драил сортиры, то мыл полы, то достирывал одежду за вечно сломанными машинками, денег на починку которых у начальства почему-то всегда не было. Иногда его брали в библиотеку клеить книжки, и эта спокойная, умиротворённая обстановка нравилась ему куда больше. В голове — сплошной вакуум, сердце застряло в районе горла, а рёбра вдруг свело дичайшим страхом, стоило остаться с надзирателем вдвоём под тусклым освещением туалетной лампы. Ильич был непривычно тихим. Вложив Феде в сведённую тремором руку щётку, он отступил к стене и замер там, точно статуя, не сводя с заключённого равнодушного взгляда. Истров опустился на колени и, поморщившись, приступил к работе, как вдруг чужая рука перехватила его под животом, горячая ладонь надавила на поясницу, вынуждая прогнуться, нелепо оттопырив зад, а над самым ухом раздался тихий угрожающий рык: — Пикнешь — прибью. Федя покорно опустился на локти, в то время как охранник грубым движением рванул за пояс брюки с бельём, обнажая Федин зад. — Такой послушный, аж противно, — захрипел Денис, навалившись на Истрова всем телом и толкнувшись вперёд так сильно, что заключённый больно ударился лбом о писсуар. — Сёма и то дольше твоего ломался. Ну, помнишь? М о й Сёма. Паника скрутилась в узел где-то под желудком, Федя зажмурился, сквозь вату в ушах понимая, что Ильич возится со своими штанами. Из его кармана с громким стуком на кафель выпал пистолет, между Фединых ног проскользнул член, головка которого упёрлась в оголившийся от вздёрнутой вверх рубахи живот. Денис сплюнул Истрову на ягодицы. По щеками каждый раз слёзы — к такому невозможно было привыкнуть. Лицо исказилось в немом крике, когда заднюю часть тела обдало огнём: охранник вошёл одним резким движением, словно не замечая, как Федя сжался из последних сил, скуля от боли. Он потянулся было к оружию, но Денис оказался быстрее: свободной рукой схватив пистолет, он сперва хотел отшвырнуть его подальше, но в последний момент передумал, приставив дуло к Фединому затылку. — Если расскажешь кому-то, то в следующий раз буду трахать уже твой труп, понял меня? Держал надзиратель крепко, двигался размашисто, Истров же оставил попытки позвать на помощь или вырваться и просто повис на руке Ильича, про себя умоляя его ускориться. Несколько долгих минут спустя Денис замер, даже ненадолго перестал дышать, рука его соскользнула с Фединого бедра и, обхватив его член, неприятно сжала. Ильич вскоре отстранился, молча оделся и, когда Истров попытался выпрямиться, уже исчез. Федя с трудом натянул на себя одежду, стараясь унять дрожь в пальцах. На полу он снова обнаружил пятна крови, к горлу подступила тошнота: Сергач в него никогда не кончал. Отыскав на полу щётку, он попытался было вернуться к работе, но организм яростно запротестовал: Федю вырвало утренним чаем, желчью и слепой ненавистью к этому месту, этим людям, самому себе. — Вот… чёрт!.. Кто-то обхватил обмякшее Федино тело руками и оттащил к стене. Сквозь застилавшую глаза пелену слез, Истров смог разглядеть очертания присевшего на корточки рядом с ним мужчины: лицо осунувшееся, серое, роговица на одном глазе помутнела. — Ну, чего вылупился? — рявкнул он на охранника, топтавшегося у входа. — Есть у вас врачи? — Не положено, — его собеседник только развёл руками. — Пока не закончит, отсюда не выйдет. — Живой? — обратился заключённый уже к Феде. Тот неопределённо помотал головой и тут же ойкнул: на щёку прилетел не слишком болезненный, но вполне ощутимый шлепок. Перед глазами разъяснилось, и Истров наконец смог установить личность своего спасителя. Шизик. — Можно подумать, не знаешь, что этот чухан с ним тут вытворял! — взорвался вдруг он, снова обращаясь к надзирателю. — Раз опустили, значит есть за что. — Пидоры, — огрызнулся заключённый. — Чтоб вы сдохли тут все, слышишь? Врачей позови, говорю! Охранник хмыкнул и вышел из туалета, захлопнув за собой дверь. Шизик скривил губы и, похлопав Федю по плечу, осмотрелся, что-то выискивая. — Чё, сильно болит? — Истров кивнул, глотая неизвестно откуда всплывшее раздражение: в жалости он не нуждался. Шизик тяжело вздохнул, прошёлся по комнате, отыскал в одной из кабинок швабру с ведром, которые выволок на середину комнаты. — Ты посиди тогда, раз хреново. Если можешь, конечно, сидеть, хе-хе… Я за тебя отработаю сегодня, — он щёлкнул пальцами перед Фединым лицом, привлекая внимание. — Э-эй, пацан. Ну, чё раскис? Истров одарил его хмурым взглядом, всё-таки поднимаясь на ноги. — Я петух здесь, понимаешь? Они и тебя нагнут, если… — «Они»? — Шизик истерично хохотнул, пристраивая ведро к раковине. — Ты про этого бугая с его псарней? Как его… Сашка Сергачёв? — он опять покачал головой, давясь от смеха. — Нашёл, кем пугать. — Ты его не боишься? — Отнюдь. Он сам меня боится. Я же того, — он покрутил пальцем у виска, — типа, двинутый. А он за репутацию свою ссыт. Не сунется. Истров не поверил, но спорить не стал. Собеседник диалог решил не продолжать, целиком погрузившись в работу и лишь единожды смачно выругавшись на иностранном языке, случайно зацепив ногой ведро. Часть мутной воды выплеснулась наружу и Шизик, ворча, закатал рукава и принялся убирать устроенный беспорядок. Федя вытянул шею, рассматривая несколько крупных татуировок на предплечьях: жук-скарабей, козлиная голова и какой-то непонятный символ, напоминающий церковь. — Чего уставился? — Да так. Сколько вместе живём, а я про тебя ничего не знаю. — И не нужно. Я тут надолго не задержусь. — Я бы всё-таки предпочёл знать, с кем имею дело, — осторожно добавил Федя после недолгой паузы. — Если не секрет. — Осторожничаешь, да? — Шизик, управившись с лужей, вытер лоб тыльной стороной ладони и пожал плечами. — Да нечего мне скрывать. И рассказывать тоже. А чё ты нервничаешь-то? Я же не из «этих». — Я тебе не доверяю. Ничего личного. — Похвально. Но мне, честно говоря, чихать на твоё положение в обществе и всё такое. — Я думал, я тебе противен, — Федя закусил губу: слишком уж жалко прозвучал его ответ. Шизик только поморщился. — Ты — нет. Я, знаешь, к такому глубоко параллелен, если всё добровольно. Здесь случай сложный, но ты не виноват. Наверное. Истров замер, переваривая услышанное. Собеседник понимающе глянул на него и ухмыльнулся; из трещинки на его губе выступила капелька крови. Федя опустил глаза, отчаянно краснея. — Не парься. Он, — Шизик указал пальцем в пол и заговорил тише, — всё видит. И накажет.

***

Штольц сжал переносицу двумя пальцами, отвлекаясь от плывущих перед глазами букв. Результаты анализов показали типичное воспаление, класть с которым в больницу совсем не обязательно, бронхит веской причиной продлить госпитализацию Истрова тоже не являлся, но какая-то деталь всё равно не давала выписать пациента со спокойной душой. Дождавшись шести утра, Штольц встал с жёсткого стула, потянулся, расправив затёкшие за ночь плечи, хмыкнул, взглянув на уснувшую в кресле Оксану, и, прихрамывая, поковылял в сторону двадцать четвёртой палаты. Коридоры потихоньку заполнялись людьми: сонные пациенты нехотя выползали на водные процедуры, а медсёстры уже начали утренние замеры. Остановившись у нужной двери, Штольц зачем-то оглянулся по сторонам, надеясь пересечься с пациентом в коридоре, а затем чуть не налетел на неожиданно выросшую в проходе Леру. — О, Евгений Александрович, вы мне и нужны, — без лишних слов медсестра захлопнула за собой дверь и, схватив врача за рукав, оттащила его подальше от палаты. — Я вообще-то тороплюсь, — попытался оправдаться Штольц, вперившись в коллегу взглядом. — Всё равно до собрания никуда не денешься, — отмахнулась Лера, всё-таки выпуская Женин локоть. — Я алкаша этого выперла, пока Игоревна не пришла. — Золотая ты женщина, Лера. — С тебя бутылка, — медсестра подмигнула терапевту. Обычай выгораживать его уже стал привычкой. — Валентина Ивановна увольняется, слышал? — Да ну? А чего она? На пенсию? Лера задумчиво покрутила градусник в руках и пожала плечами, скривив губы. — Наверное. Я, если что, не уверена. Так, краем уха услышала. Катастрофа какая-то. — Она опустила глаза на прибор и вдруг встрепенулась. — У Истрова температура поднялась, забыла сказать. Загляни к нему, что ли, он всё равно уже проснулся. — Как раз собирался. Спасибо, Лер, — Штольц вяло улыбнулся на прощание и распахнул дверь Фединой палаты. Симптомы складывались во вполне логичную, но не слишком приятную картину. Заметив терапевта, Истров засуетился, выбрасывая длинный окурок в приоткрытую форточку. Женя нахмурил брови, разводя руки в стороны. — И как это понимать? — Ну и погодка, да? — Федя закрыл окно, откашлявшись в кулак. Штольц перевёл взгляд на тяжёлые тучи, нависшие над спальным районом, и почти сразу же вернул его к пациенту, уже шмыгнувшему под одеяло. — Я, знаете ли, не удивлён, что вы слегли с кашлем. Курилка, если что, на улице, и хороших пациентов туда даже иногда выпускают, — едко заметил Женя, усаживаясь рядом и закидывая ногу на ногу. — На первый раз прощаю, но учтите, не со всеми в этой больнице легко договориться. Вместо ответа Федя поднял руку и поправил Женин бейдж. Штольц сглотнул, провожая взглядом тонкое запястье, которое он наверняка мог бы с лёгкостью обхватить двумя пальцами. Он задержал дыхание и неосознанно потянулся следом, для чего-то кладя ладонь на Федину грудь. — Кажется, утренний обход начинается в девять. Повисла напряжённая тишина, мужчины переглянулись. — Я здесь не за этим, — Штольц горячо выдохнул и на секунду зажмурился, собираясь с мыслями. — Соскучились? — Не обольщайтесь, я только попроведовать. Вы, говорят, затемпературили? Щёки у Истрова запылали. От терапевта пахло горелым кофе и смолой — и с чего это он взял, что Штольц похож на Болта? Жжение в груди усилилось, когда перед глазами всплыл образ бывшего сокамерника: Федя замечал даже самые крошечные детали, напоминавшие ему об ушедшем в прошлое человеке, и без конца ловил себя на ощущении, что самостоятельно выбраться из омута, в который его утянул когда-то Болт, он не в силах. Повинуясь какому-то импульсивному порыву вскипевшего в памяти чувства вины, положил поверх чужой ладони свою. Губы Жени тронула аккуратная улыбка, он убрал руку, и тепло в груди тоже мигом пропало. Истров нахмурился — верни. — Я, честно говоря, сомневаюсь, что дело в бронхите, — вдруг хладнокровно заявил Штольц, мгновенно придя в себя. — Анализы у вас какие-то некрасивые. Лучше для профилактики сдайте тест на ВИЧ-инфекцию, если вам, конечно, есть, что терять. А бронхит, если что, вы и под наблюдением участкового врача в состоянии вылечить. В его глазах не было и намёка на неодобрение или злость. Только сухой профессионализм и желание уйти как можно скорее. Когда дверь за Штольцем закрылась, сердце подскочило в горло. Всё ведь не могло начаться снова? Кабинет начальницы постепенно заполнялся людьми. Игоревна всю неделю напрягала рабочий чат какой-то невероятно важной новостью, которая требовала обязательного обсуждения. Женя уселся у самой двери, надеясь, что это облегчит ему побег с собрания на перекур. Врачей набралось человек тридцать, среди которых Штольц мгновенно выцепил причёсанную головку Оксаны и, помахав рукой, пригласил её разделить с ним «галёрку». Взгляд ухватился за молоденьких девчонок, только-только вышедших из университета, но они выбрали себе самое неудачное место: прямо перед двумя толстыми медсёстрами из хирургического отделения, целиком загораживающих их точеные фигурки. Штольц раздражённо выдохнул — красивые девушки вообще перестали его привлекать, — а потом перехватил недовольный взгляд Леры и стыдливо закусил внутреннюю часть щеки: среди новеньких была её племянница, к которой медсестра не подпускала терапевта с самого её появления в больнице. Штольца женщины не слишком интересовали. Его восхищали сугубо тела, порой испорченные взглядом со стороны сухого профессионализма: у этой сколиоз, у той гонорея, у следующей начальная стадия цирроза. Смерть Евы наложила пелену болезненных воспоминаний и на интимную жизнь: с «не такими» просто не выходило, как бы организм не требовал разрядки. Искать «ту самую» приходилось методом проб и ошибок, прибегая то к препаратам, то к неубедительным причинам оборвать свидание, не лишившись при этом собственного достоинства. Придерживался только одного железного принципа: не спать с коллегами. Не потому что образцовый гражданин, а потому что всем своим подругам никогда не перезванивал, пусть и допускал порой мысли жениться второй раз. «Мужская природа», — говорил он. «Кобель», — говорила Оксана. — Ты вчера так быстро уснула, что я даже не успел спросить, как у тебя с пациентами? — невинно прошептал Штольц, наклонившись к уху пульмонолога. Она только укоризненно посмотрела на него. Оксана Штольцу тоже любовницей никогда не была: он её, честно говоря, даже слегка побаивался. — У двоих бронхит, остальные с пневмонией, даже разгуляться негде, — коротко ответила она. — В поликлинике и то повеселее было. Игоревна вошла в кабинет последней и осмотрелась в поисках кого-то — Женя не разобрал. Наткнувшись взглядом на терапевта, она едва заметно сморщила нос, мельком глянула на Оксану и направилась к своему столу. — Интересно, чего это она хмурая такая? — спросила Оксана, задрав глаза к потолку. — Она всегда хмурая. Болезнь такая есть — хроническая романовская хмурость, — ответил Штольц, пристально наблюдая за начальницей. Она встала справа от своего кожаного кресла с высоченной спинкой и, постучав ручкой по столу, объявила о начале собрания. Игоревна была, конечно, по-своему красива, пусть и под определённым освещением напоминала очень женственного вида мужчину. Штольц без особого интереса понаблюдал за тем, как её рот кривится в произношении предложений, а после отвернулся к окну, решив, что утреннее небо интригует его всяко больше диктаторши, строчившей информацию, точно пулемёт. На словах «сокращение штата в принудительном порядке» Оксана пихнула его в бок, но её разгневанный шёпот Штольц уже не слышал: Игоревна молча сверлила его взглядом, мучая подчинённых томительным ожиданием. — Курить хочу, — тихо прервал пульмонолога Женя и затряс ногой. — Анастасия Игоревна, ну вы о работниках-то тоже думайте! — выкрикнул в пустоту кто-то из пожилых врачей. Оксана в ужасе прикрыла глаза ладонью, а начальница только приподняла бровь, не отрывая взгляда от Штольца. — Всё в ваших руках, Сергей Владимирович. Не будем разводить демагогию, — сумрачно ответила она. Женя уже во всех красках представил, как Игоревна гордо поднимает руку и безжалостно отнимает у него доставшуюся кровью и потом должность, как он уходит, разбрасываясь ругательствами, под сочувственные вздохи коллег, однако этого не случилось. Игоревна просто отвернулась, специально позволив коллеге заметить тень улыбки, на секунду озарившей её лицо. — Да не стучи ты так каблуком, достал! — рыкнула на него Оксана. — Это нервное, — пояснил Женя, кладя на колено руку. Собрание закончилось через несколько минут. Разгорячённые плохими новостями коллеги тут же повскакивали со своих мест и столпились в проходе, не желая больше терпеть гнетущую атмосферу, повисшую в помещении. Оксана тоже поднялась и вопросительно взглянула на терапевта, но Штольц будто не заметил: не изменил ни позы, ни выражения лица. Пульмонолог пожала плечами и, вильнув бёдрами, скрылась из виду. Женя остался наедине с начальницей. — Говоря об увольнении неэффективных сотрудников, вы слишком явно намекали на меня, чтобы я мог оставить этот вопрос без обсуждения, — вкрадчиво сказал он, положив руки на колени. Игоревна передвинула окошко на висевшем у двери календаре, поддёрнула брюки на коленях и присела на подоконник. — Что вы хотите знать, Евгений Александрович? — Для начала, позволите ли вы мне маленькую наглость? — спросил Штольц, перемещаясь с неудобного стула на тот же подоконник и вынимая из кармана пачку сигарет. Игоревна даже бровью не повела. — Угостите даму? — спросила она, не собираясь слушать ответ. Женя подал пачку ей. Он закурил и, прижавшись спиной к стеклу, стал украдкой рассматривать начальницу. Выглядела она уставшей, хотя с первого взгляда Штольц это даже и не понял. Ему вдруг стало не по себе: он остался, чтобы прояснить своё положение в коллективе, а не позаботиться о ментальном здоровье начальницы. — Не собиралась я вас увольнять, — вдруг сказала она, не глядя на коллегу. — Не знаю, почему вы приняли это на свой счёт. Штольц молчал. — Вы, Евгений, очень умный человек. Талантливый, — продолжала она прежним безразличным тоном. Женя поморщился. Властный образ начальницы вдруг посыпался у него на глазах, смиренное уважение к ней сменилось замешательством. Для чего она всё это говорит? — Я польщён, — только и ответил он. Игоревна сухо улыбнулась. — Нельзя терять квалификацию, вы это понимаете. Не думайте, что я поощряю ваше безделье. Но сегодня, коль вы после дежурства, не смею вас больше задерживать. — А я и сам не против задержаться, — заметил Штольц как бы между прочим, настойчиво всматриваясь в лицо собеседницы. На её мраморных скулах выступил едва различимый румянец, но губы всё равно сжались в тонкую розоватую нить. Женя оглянулся в поисках пепельницы. — Премного вам благодарен, Анастасия Игоревна, — обронил он у самого выхода. Романова не попрощалась.

***

На улице было такое невообразимое пекло, что куртку приходилось тащить в руках, опасаясь за то, что организм в такую погоду не справится с терморегуляцией. Штольц подумал немного, жуя незажжённую сигарету, которую вскоре убрал в нагрудный карман, после чего достал из портфеля блистер виагры и выдавил одну таблетку себе в рот. Его слегка потряхивало, но причины он найти не смог: то ли разговор с начальницей так его взволновал, то ли ещё какая-то позорная причина, которую он не мог признать даже для самого себя. Так или иначе, Юлька казалась ему самым надёжным вариантом. Он подвинул носком ботинка кирпич, державший дверь прачечной открытой, и заглянул внутрь. Девушка за стойкой, увидев его, сразу оживилась. — О, Женька, — она отложила журнал в сторону и села, подперев ладонью щёку. — А ты чё не на работе? — Выходной, — Штольц развёл руками, оценивая, как удобнее всего будет очаровывать администраторшу. — Поболтать, вот, зашёл. Юлька саркастически усмехнулась, глядя в окно. — Лето, блин!.. — с ненавистью произнесла она. — Вот вроде ждёшь его, а оно приходит, и всё равно нихрена не случается. — А что — лето? Тебе, вон, можно юбки носить без угрозы нефрита, мне — любоваться есть на что. Сплошные плюсы. Администратор подцепила пальцем воротник блузки и потрясла ткань, стараясь обеспечить себе хоть какую-то вентиляцию. Синтетика подозрительно плотно обтягивала её грудь, немного расходилась в районе пуговиц, но Юлькиной самоуверенности это нисколько не мешало. Штольц её выпад проигнорировал: на новый комплимент она пока не заработала. У Юльки на столе лежал свежий выпуск кроссвордов, служивший отличной подставкой под пластиковый стаканчик с наклейкой местной кофейни. — Знаешь анекдот про врачей и гречку? — невинно спросила администратор, поднимая взгляд на посетителя. Когда Женя вырос прямо над ней, тяжело дыша, она багрово покраснела, создавая видимость благопристойности, и засверкала глазами. — Женька, ты чё…? Объяснять что-либо Юльке не требовалось — хватило красноречиво натянувшейся ткани брюк. У неё, конечно, не было цели соблазнять Штольца — но и поводов возражать тоже не было. Чудом не расплескав свой кофе, Юлька отточенным движением сменила вывеску на «закрыто», вцепилась в ворот штольцевской рубашки и, заткнув ему рот смазанным поцелуем, потянула за собой в комнату для персонала. Уложив Юльку на небольшую софу и привычным движением задрав юбку практически до рёбер, Женя зазвенел пряжкой ремня. На миг ему даже стало жалко девушку: она, казалось, всерьёз думала, что её нелепые попытки показаться Штольцу желанной принесли свои плоды. Юльку обижать не хотелось как минимум за сотрудничество, но от поцелуев он всё равно увиливал: не хватало ещё вернуться домой с разукрашенным помадой лицом. Женя убрал руки с Юлькиного лица, стараясь в полумраке разглядеть её черты. Перед глазами от резкого наклона поплыли тёмные круги и Юлька слилась с тысячью других лиц, всплывавших в памяти. Штольц даже забыл на время, с кем он сейчас — с Юлькой, с Игоревной, с Евой… Или, может, с Истровым? — Ты анекдот хотела рассказать, — напомнил он Юльке после окончания, наблюдая за тем, как она одевается. Сам Штольц сидел на краю софы, взмокший от напряжения и духоты — комнату, казалось, не проветривали с самого открытия прачечной. — Да он не смешной, — буркнула администратор, поправляя юбку. Собеседник вдруг резко перестал её интересовать. — Пошли лучше пожрём куда-нибудь… — Погоди — покурю. На улице встретимся, — Штольц, шатаясь, поднялся и, быстро чмокнув Юльку за ухом, вышел.

***

Домой Женя вернулся в половине первого: компания Юльки быстро ему надоела. На душе было очень тоскливо. Штольц выпил кофе, убрал посуду в мойку, прошёлся по квартире, лёг на диван, полежал — не спалось. Включил радио и прикрыл глаза, наслаждаясь игрой симфонического оркестра. Исполняли «Ленинградскую». Штольц взял телефон и вбил в поиск имя композитора. Ева Шостаковича любила страстно: даже повесила в коридоре чёрно-белый портрет, который Штольц сразу после её смерти запрятал в кладовку. Полностью избавиться от воспоминаний не удалось: рамка, будто специально, оставила на стене бледноватый след, страшно мозоливший Жене глаза. Сперва он порывался приделать к тому месту полку, но со временем заленился, смирился и перестал обращать внимание. Сам не заметил, как оказался в прямо противоположной части интернета, просматривая сперва какие-то записи концертов, потом страницы исполнителей в инстаграме, а в конце и вовсе перейдя на видеоролики с животными. Когда зацикленный рыжий кот в третий раз начал забавно бегать по комнате, Штольцу в голову пришла не слишком гениальная идея, и через считанные секунды он уже вбивал в поиск интересующие его имя-фамилию. Про Федю почти никакой информации в сети не водилось. Женя нашёл только страницу во «вконтакте», хозяин которой последний раз был в сети несколько лет назад. С аватарки на него смотрел совсем юный мальчик лет двадцати, в котором Штольц с трудом узнал своего пациента. Он долго приближал фотографию, стараясь разглядеть здание позади Истрова, предположил, что это госуниверситет, а позже подтвердил свои догадки, заглянув в основную информацию страницы. Когда взгляд его зацепился за место работы, поперёк горла вдруг встал ком: там была указана ссылка на официальную группу компании, которой когда-то руководила покойная жена Штольца. Зачем-то поднял глаза на дату последнего входа, боясь подтвердить закравшиеся в голову подозрения, и, как назло, оказался прав: Федя действительно не был в сети со дня смерти Евы. Женя ворочался ещё, наверное, около часа и постоянно жутко хотел пить, что пришлось несколько раз вставать и полоскать рот водой из-под крана. Слипшиеся в единый ком мысли и догадки до самой ночи не давали ему покоя: в памяти всплывали то загадочные обстоятельства смерти жены, то Федины татуировки, то категорический запрет Севастьяновой на посещение суда. Он не знал, его ли это дело, не знал, будет ли тактично задавать Истрову вопросы и, пожелав раз и навсегда покончить со всем навалившимся на него в один миг напряжением, пообещал себе выписать Истрова завтрашним днём, после чего каким-то неведомым чудом провалился в беспокойный, похожий на обморок сон на оставшиеся пару часов.