Лондонский мост: самый ценный трофей

День, на который был отложен повторный визит к господину Мерфи, наступил, как бы сильно Джанет ни мечтала об обратном. С самого раннего утра она не находила себе места, а прошедшая ночь вовсе извела ее с концами. Сбегая впотьмах в одной рубашке, покрытая синяками и с кровью на рассеченной губе, она надеялась никогда больше не увидеть Томаса, встреча с которым могла отныне закончиться для нее трагично. Она ни за что не забудет, как сидела в чулане, накормленная и обогретая приютившими ее людьми, и вздрагивала от каждого стука в дверь; как рыдала, бросаясь в ноги спасителям, и клялась делать что угодно, какую угодно работу, лишь бы не быть выставленной обратно на улицу. Она не помнила, чем покалечила Томаса, когда вырывалась из его хватки — в глазах уже темнело. Прижатая к стене, она протянула руку и нащупала что-то на комоде, схватила покрепче и ударила наотмашь. Раздался треск, похожий на битое стекло, и она ударила снова, а затем рванула прочь из борделя. Она бежала долго, не щадя ни босых ног, ни дыхания; кидалась из одной подворотни в другую, пока не столкнулась с мужчиной, что стоял возле своей двухэтажной квартиры неподалеку от центра и искал по карманам ключи. Джанет выскочила из-за угла и налетела на него с такой силой, что вскрикнула и наверняка бы упала, если бы ее не схватили. — Вас кто-то обидел, мисс? Чем вам помочь? — волнительно спрашивал он, удерживая ее дрожащее, изможденное тело, а она не то что ответить — глаз поднять не могла. И вот теперь, спустя годы, Джанет все так же робела перед Томасом, и чем больше возвращалась к последнему их разговору за столом, тем сильнее ей казалось, что она в западне; что кинута в глубокую сырую яму, постепенно заполняющуюся землей, и обречена быть похороненной в ней заживо. Если днем обещания Мерфи хоть чего-то стоили, то ночами, под гнетом воспоминаний, они превращались в пыль, что пускают в глаза глупым людям. Он по-прежнему мог разломать ее жизнь и то счастье, в которое она успела поверить всеми фибрами души. У него не дрогнет сердце бросить ее обратно на дно, откуда она едва поднялась, и второй раз живой ей точно не выбраться. Бойл все думала и думала об одном и том же по сотне раз, пытаясь охватить умом необъятное число событий, которые еще не случились, но которые, по ее мнению, вполне могли произойти — эти мысли лишали ее сил, равно как необходимость скрывать их от целого мира, а прогулки по утрам и телесная близость, в которой она не отказывала супругу, ненадолго уносили разум за пределы тревог, но никак не влияли на их причину. Сегодня, в преддверии поездки, ей вообще удалось заснуть только с рассветом, когда солнце встало из-за горизонта и разогнало тьму сперва на небе, а затем у нее в голове. — Все хорошо? — спросил ее Лайонел за завтраком и сразу объяснился, сказав, что она кажется ему утомленной. Как человек медицинской профессии, он обладал зорким глазом, хотя в повседневной жизни внимательностью не отличался. Однако не столько внимательность, сколь преданные чувства побуждали его замечать любые детали вне привычного уклада. Последние дни Джанет, по его ощущениям, была сама не своя: глаза стали сонливыми, в жестах появилась легкая рассеянность. Она все так же интересовалась новостями, следила за домом и за прислугой; вчера, например, обучала Эфедру давать лапу и была рада, когда у нее это получилось. Но иногда она теряла нить разговора и оттого переспрашивала по несколько раз, а накануне пальцы иглой исколола за вышивкой — все с рук валилось. — Телеги полночи под окнами громыхали, не давали спать, — соврала Бойл, скромно улыбнувшись и тронув себя за волосы. Ланкастер ответил ей кивком и не стал надоедать, пускай ее слова не шибко его убедили: она редко жаловалась на уличный шум, почти никогда, и спала обычно крепко. — Сегодня, надеюсь, все получится, — поделился он своими надеждами касательно визита. — Господин Мерфи видится мне чрезмерно участливым вплоть до бестактности, но я склонен принять это за волнение о здоровье супруги. Пожав плечами, Джанет опустила глаза, рассматривая собственное отражение в рябеющей глади свежезаваренного чая. Томас практически всегда был таким на ее памяти: лицемерным, угодливым, обаятельным до тошноты, поэтому она не заметила разницы. — Я думаю, — прибавила она, поднеся к губам горячий фарфор, — богатство дает ему обманчивую надежду, будто он все на свете может купить, из-за чего он отвергает иные, более реальные сценарии. — Фальшивая надежда лучше искреннего отчаяния. А в его случае она не такая уж фальшивая. — Доктор Картер считает иначе, — не удержалась она, хотя, наверное, стоило промолчать. И это вырвалось у нее слишком резко, настолько, что ей пришлось себя поправить и досказать спокойней: — А у него за плечами годы непрерывной практики. — Верно… — протянул Лайонел и, предвидя следующий вопрос, ответил на него: — Я ни в коем случае не умаляю его опыта и профессионализма, но я даже не видел свою пациентку, а потому ничего не смею заявлять категорично. — Неспроста все остальные специалисты отказались браться за дело, причем за большие деньги. И за меньшую-то сумму отбоя обычно нет, а здесь желающих не найти. — Ты об этом говорила, причем не раз, — Лайонел спокойно отложил в сторону приборы, которыми собирался резать жареные с грибами томаты, и взглянул на Джанет в настоятельной просьбе: — Расскажешь, что на самом деле тебя беспокоит? Кроме грохочущих телег. Она осеклась. Втянула губы, сделала вдох и тот час же изменилась в лице, затолкав глодавший ее страх настолько глубоко, чтоб ни на дюйм не показывался. — Меня беспокоишь ты, — ответила она, мешая ложкой овсяную кашу: такая горячая, что есть невозможно. — Я? — удивился Ланкастер. — С чего бы? — Этот случай не похож на остальные, сам видишь. У врачей нет конкретного плана лечения, они даже о прогнозах не берутся говорить, — Джанет отодвинула от себя тарелку и наклонилась вперед, сбавляя голос, хотя их без того никто не слышал: — Я о том, что отсутствие результата может стоить миссис Мерфи жизни. Тебе это может стоить репутации. — Я совершенно внятно объяснил еще в письме, что корсет не является альтернативой терапии и имеет толк лишь вместе с ней. Это по сути своей аксессуар, который при грамотном пошиве значительно уменьшит нагрузку на спину и поможет организму бороться за выздоровление. — Это указано в договоре? Она сотню раз видела, как клиенты подписывали бумажки, однако ей никогда не приходилось интересоваться подробно их содержанием. Единственное, что она помнила и что внушало ей чисто символическое спокойствие, так это то, что Лайонел составлял документы не сам, а в присутствии грамотного в данной сфере человека. — Указано, — немедленно заверил Ланкастер. — Поэтому я и рассматриваю случай миссис Мерфи как трудный, но ничем более для нас не примечательный. — Никакие бумаги не уберегут от скандала и дурных слухов… В горле запершило от понимания, что без веских аргументов ей не разубедить его. Но не могла ведь Джанет рассказать, как Томаса выводила из себя любая мелочь вплоть до смазанной в углах губ помады, а здесь речь шла об утрате жены, которую он любил так, как не любил никого на свете — уж ей-то это было наверняка известно. «Он слетит с катушек», — озвучил внутренний голос, с которым она была полностью согласна: — Что если миссис Мерфи в принципе уже нельзя помочь? Что если…не знаю, ей станет хуже по независящим от тебя причинам… — силилась она, чувствуя, как иссякает дыхание. — И тогда это бремя свалится на тебя, и… Лайонел потянулся к ней через весь стол, чтобы взять за руку и, прервав таким образом ее речь, высказаться самому: — Я понимаю твои мысли, Джанет, правда. Бойл на мгновение опустила взгляд: он совсем не понимал ее, он просто не мог этого сделать. И к лучшему. — Но это моя работа. Нельзя каждый раз садиться на лошадь, боясь с нее упасть, здесь принцип тот же. Он улыбнулся, сжав ее холодные пальцы, и почувствовал, как они аккуратно, но сжались в ответ. — Кстати о лошадях, — подхватил он, прекрасно зная, какие темы поднимали его дорогой супруге настроение. — Я выяснил намедни, что где-то в окрестностях, в Уолтемстоу, если конкретнее, есть охотничьи угодья с конным двором. Я подумал, мы могли бы съездить туда, как только просохнут дороги. Прошло полтора года с перелома, доктор Картер не видит оснований запрещать мне садиться в седло. Что скажешь? Джанет выслушала его, и ее на лице появилась честная, лучезарная улыбка: — Как я могу отказаться. Ей довелось ездить верхом всего раз при печальных обстоятельствах, однако это не убавило ее любви к лошадям и того по-детски чистого восторга, который она испытывала от мыслей снова оказаться в седле. Одно время она собиралась воплотить мечту вместе с Элизабет — супругой Артура и ее близкой подругой по совместительству, потому как они обе были замужем и имели право отдыхать от мужского общества где угодно, однако миссис Грин узнала о ребенке, и с тех пор ей стало не до конных прогулок. Ланкастер же тогда особенно много работал, буквально разрываясь между моргом и своим делом во благо репутации, а доктора Картера не было в Англии, чтобы оперативно узнать его мнение насчет того, можно ли ему ездить. Так что охотничий костюм, который Джанет пошили специально для этого волнительного события, остался висеть нетронутым в шкафу, а разговоры о планах утихли и, казалось, успели забыться под эгидой рутинных дел. — Значит, договорились, — утвердил Лайонел, имеющий за собой привычку держать слово. — Чур я выберу самую старую клячу из всех, что есть в наличии, а тебе как опытному всаднику советую взять кого посимпатичней. — Очень смешно, — Джанет повела головой и взглянула на него исподлобья, будто бы строго, а сама шире улыбалась. — Боюсь, опытно я умею только падать. И я поверить не могу, что ты опять это сделал. — Сделал что? — захлопал глазами тот. — Увел меня от темы. Отворился замок входной двери, и мужской голос приказал кому-то «ждать» — псарь привел с улицы собак, и Бойл поняла: как только он расчешет их и помоет им в корыте лапы, дома станет шумно, так что говорить следовало кратко и по существу: — Пообещай, что подумаешь над моими словами, прежде чем принять окончательное решение. — Обещаю, — Ланкастер поднес ее руку к губам и поцеловал. — Я ни за что не стану ввязываться в дело, если пойму, что могу вместо помощи навредить или схлопотать на голову кучу проблем. Джанет глубоко вздохнула, разглядывая Лайонела, что был уже далеко не тем беспечным, легкомысленным юношей, каким она встретила его впервые. Он не потерял ребяческого нрава и мог позволить себе его временами показывать, однако в целом посерьезнел, опустил многие из своих мыслей с небес на землю и всегда держался за лестничные перила, даже если там было три ступени от силы. Но кое-что оказалось невозможно у него отнять — органической надежды на лучшее, которой еще не доводилось умирать. Даже когда созданный на заказ корсет не имел ожидаемого эффекта, он всегда считал, что это не неудача, а меньшее из возможных зол, и был с врачебной точки зрения прав. Вот и сейчас в Ланкастере теплилась непоколебимая уверенность, которая должна была успокоить Джанет, но почему-то не успокоила, так что пришлось притвориться: — Надеюсь, ты прав. Очень надеюсь.

*

Томас вновь встретил их у порога. Откланялся, поприветствовал и сообщил, что его супруга сегодня в здравии и с нетерпением их ждет. — И спасибо еще раз за то, что уведомили меня о возвращении доктора Картера, — добавил он следом. — Его опытность и по-врачебному гениальный склад ума были нам необходимы. Лайонел улыбнулся и кивнул, мысленно отметив, что эти качества были необходимы ему тоже. — Он озвучил вам свое мнение? — уточнил он, поскольку чрезвычайно одухотворенный вид господина Мерфи был не до конца ему понятен. Зато Джанет все прекрасно понимала. Она отличала эту его улыбку от других — не менее фальшивых, и знала, как она ломалась и как вздрагивали губы каждый раз, когда он терял над ситуацией контроль. — Озвучил, — Томас достал из кармана заключение и отдал его, не обращая внимание на Бойл, которая ходила за ними тенью. — Но вместе с тем и сообщил, что оно не влияет на ваше. Я делаю все возможное, чтобы обеспечивать Меделин надлежащий уход, и вместе с тем глубоко рассчитываю на вашу помощь. Лайонел кашлянул в кулак и напомнил на всякий случай, что ни один корсет на свете не избавит от причины болезни, а только повысит шансы на восстановление. Мерфи, с его слов, понимал и это тоже, а потому терять время было ни к чему. Они поднялись на второй этаж, где деревянный пол устилали ковры, а на стенах висели картины — в основном портреты. На одном них был сам Томас, изображенный художником куда более привлекательным, чем в жизни, на другом — его супруга: розовощекая, миниатюрная, с круглым лицом и блестящими глазами. Она позировала в расшитом бисером платье вместе с детьми: сыном лет пяти и дочкой постарше, и именно эта деталь удивила Джанет в первую очередь, ведь она не видела здесь детей и никогда не слышала о них. Взглянула на Лайонела, а тот и бровью не повел, даже не заметил. Подойдя к комнате в самом конце коридора, Томас постучал, и ему немедленно открыли. В светлой, просторной спальне с огромными окнами их встретила Меделин Мерфи в сопровождении, вероятно, гувернантки. Это была невысокая, хрупкая на вид женщина средних лет, на облик которой болезнь наложила свой отпечаток: лицо сделалось бледным, словно выцветшая с годами фотография, а редкие и тусклые русые волосы безжизненно опускались на плечи. На ней было плотное домашнее платье с кружевным подъюбником, которое свободно ниспадало, скрывая изгиб живота. Ее глаза казались какими-то большими, особенно глубокими, если сравнивать с портретом, но взгляд, которым она смотрела на вошедших, был самым что ни на есть живым, готовым разглядеть Бога в любом, кто сумел бы помочь ей. Томас представил гостей. Лайонел склонил голову, Джанет сделала книксен, и оба были поприветствованы в ответ. — Извините, что не вышла встретить вас внизу, — прибавила миссис Мерфи своим зычным, крепким вопреки недугу голосом, и прислонила ладонь ко лбу. — Голова кружится. Как глаза с утра открыла, так и кружится с тех пор, покоя нет. Она говорила быстро и оттого порой не внятно, и вдобавок ко всему волновалась, постоянно взмахивая своими тонкими руками. — Это совершенно не стоит извинений, а уж тем более беспокойства. Я осмотрю вас, если позволите, — обратился к ней Ланкастер и едва успел закончить, как она воскликнула: — Конечно-конечно! — и закивала. — Вам нужны для этого какие-то условия? — она огляделась, словно искала вокруг себя нечто особенное, но нашла только лишних людей. — Если нет, то давайте начнем немедленно. Томас, будь любезен, выйди. В спальне останется прислуга. Лайонел порядком растерялся: за время практики ему чаще доводилось работать с мужчинами, но если дело касалось клиенток, осмотр он проводил в присутствии их мужей и не сомневался, что могло быть иначе. По лицу господина Мерфи стало ясно, что он поражен не меньше остальных, и он даже собрался чем-то апеллировать ей в противовес, но она расправила плечи и посмотрела на него так бескомпромиссно, что тот мгновенно уступил, сказав с мнимой легкостью: — Разумеется. Джанет убрала руки за спину в намерении скрыть холод, что сковал непослушные пальцы, но стоявший рядом с ней Томас видел это лучше остальных. — В таком случае, — протянул Лайонел, оценив обстановку и допустив, что все со всем согласны. — Я постараюсь не отнимать у вас много времени. — Отнимайте, сколько хотите и сколько полагает, — ответила ему миссис Мерфи. — Остальное неважно. — Все так, — подтвердил Томас. — А мы с миссис Ланкастер подождем снаружи, как понимаю. — Как же?.. — теперь растерялась уже Меделин, переводя взгляд с нее на мужчин и обратно. — А вас разве не будет? — Позднее, — заверила ее Джанет, с трудом сложив губы в убедительной улыбке. — Снятие мерок — это заключительный этап. — Сперва необходимо сделать зарисовки будущего изделия согласно результатам осмотра, — подхватил Лайонел, и она как-то сразу успокоилась. — А потом Джанет произведет необходимые замеры. Бойл смиренно кивнула, ступая назад, к выходу. Она никогда не стремилась разбираться в чем-то, что брал на себя Ланкастер — без того забот хватало. Они выстроили работу таким образом, чтобы друг другу не мешать, и она представить себе не могла, что когда-нибудь об этом пожалеет. Но сейчас, когда за ними с Томасом закрылась дверь, она действительно жалела о многом. Они остались вдвоем в коридоре, который внезапно показался Джанет бесконечно длинным и узким настолько, что давили стены. Радовало лишь то, что в этом пространстве возможно было разойтись, что она и сделала, устремившись в другой конец этажа, где во всю стену красовался безвкусный натюрморт. Сперва они молчали, упрямо и долго, отвернувшись по разные стороны и принципиально друг друга не замечая. Но Томасу в какой-то момент наскучило это примитивное, дешевое притворство вне посторонних глаз, поэтому он отбросил его и, многообещающе вздохнув, сделал в сторону Бойл шаг. Джанет изо всех сил пыталась его игнорировать, однако это не уберегло ее от участи разговора: — О чем думаешь? — поинтересовался он негромко и так вкрадчиво, что скрипнули зубы. Тогда Бойл повернулась — резко и импульсивно, всколыхнув подол платья. Она увидела самодовольное лицо напротив, вспомнила все те душевные метания, изводившие ее ночами напролет, и в тот же миг в них разочаровалась. А следом разочаровалась и в себе за то, что вновь позволила этому человеку занять в своей голове место. Он представал таким страшным и великим в ее мыслях, привязанных к прошлому, но в действительности она была взросла, самодостаточна и свободна, в то время как он был человеком на грани личной трагедии, не имеющим ни малейшего права ее третировать. — Тебе нужен честный ответ или вежливый? — Как хочешь, мне все равно. — Я… — Джанет опустила плечи и вроде задумалась, отведя глаза, хотя на самом деле давно решила, что скажет: — Я все вспоминала твои шрамы и думала о том, как мне жаль… Тот недоверчиво повел бровью и подошел еще, вынудив ее прислониться к стене: дальше отступать было некуда. — Да… — она подняла голову, а вместе с ней и взгляд. — Жаль, что я промахнулась. Томас засмеялся. Засмеялся тихо, но искренне, от ее слов и от того, как укоризненно на него при этом смотрели. — Не мудрено, что ты была любимицей моих самых важных деловых партнеров, — припомнил он со вздохом ностальгии, складывая на груди руки, и привалился на стену рядом с ней. — Не потому что ты хорошо их удовлетворяла. Вернее, и поэтому тоже, но в первую очередь из-за нрава и ума. Ты играла в покер и играла хорошо, пока многие из моих работниц даже пасьянс нормально не могли разложить. И до сих пор не могут, к слову. Джанет недовольно втянула щеки и затаила дыхание, но с места не двинулась. Эти комментарии не пугали ее, не вызывали мурашек по телу, потому что она уже перебоялась их заранее. Однако они оставляли омерзение и обиду, которая — не сомневалась она — была взаимной. — Ты всех любимиц норовишь отправить на тот свет? Она глядела строго вперед и чувствовала, как Томас повернул к ней голову, но она из принципа не реагировала, хотя воспоминания о той ночи по-прежнему застревали в горле и впивались в него, словно кости. — Не драматизируй, я бы этого не сделал, о чем тебе хорошо известно. Ты очень разумна, Джанет, и всегда была такой, а разумный человек никогда не сойдет за дурака, поэтому оставь это для чьих угодно ушей, кроме моих. Мне ли не знать, каким образом ты пробилась наверх, а потом нарушила все мыслимые правила и решила под шумок бежать. Да и не бил я тебя особо, — рассуждал он сам с собой. — Так, прихватил грубее обычного, а ты сразу в драку. Здесь Джанет не вытерпела. Дернулась, отпрянув от стены, и выпалила яростным шепотом: — Ты правда в толк не берешь или притворяешься?! Она не ждала от него извинений и вовсе не хотела их; она не требовала от него более ничего, кроме человеческого к себе отношения, и не рассчитывала, что ему откажется так просто задеть ее каждым метким словом. Еще немного, и она заплачет, втоптав себя в грязь прямо у него на глазах. И едва она подумала об этом чуть дольше, едва представила горячие слезы на щеках, бегущие ручьями, то собралась и приказала себе: ни за что. — Притворяюсь, конечно, — немедленно ответил Мерфи. — Я прекрасно понимаю, что в жизни хорошо, а что плохо. — В таком случае не понимаю я, — возразила Джанет и прищурилась, внимательно изучая каждую морщинку на его рыхлом лице. — Мы оба заручились молчать о том, о чем другим знать не положено, но по какой-то причине ты озабочен моим унижением, пока за дверью решается судьба твоей жены. Сомневаюсь, что ей это как-то поможет. Она договорила и увидела, как Мерфи рассвирепел. Вздыбился, раздул ноздри, весь перекошенный от гнева, а потом схватил ее резким выпадом и развернул обратно к стене, руками преграждая путь к бегству. — Еще раз ты обвинишь меня в моем к ней безразличии или хоть словом гадким о ней обмолвишься, — у него сломался голос. Стал утробно низким, хриплым и ледяным, как надгробная плита. — Богом клянусь, Джанет, меня не остановят ни твое аккуратное лицо, ни статус, ни даже твой косоглазый муженек… Бойл вжалась в угол, в который он затолкал ее, и невольно стала сползать вниз по стенке в стремлении куда-то от него деться, но его последние слова, выходящие за любые рамки, заставили ответить: — Мой косоглазый муженек — твой шанс не стать вдовцом. Шанс, возможно, последний, поэтому следи за языком. И за руками! — она толкнула его в грудь и вырвалась, но убегать не стала. Наоборот, расправила плечи и смотрела, задрав голову, аккурат в глаза. — Хочешь нарушить сделку — валяй, да только кого ты этим накажешь? Ты обратился к нам за помощью, а ведешь себя так, словно это мы перед тобой в долгу. Очнись и пойми наконец, что твои деньги и власть здесь не имеют веса. Она произнесла то, чего сама от себя не ожидала, и на мгновение замолкла, переводя сбившееся дыхание. Все те кошмарные сцены, которые она рисовала в воображении, внезапно треснули, рассыпавшись на тысячи осколков, которые отныне не могли поранить, и груз упал камнем с воспрянувшей души. Она совершенно не знала миссис Мерфи и ни в коем случае не желала ей зла, но она бы солгала, сказав, что смотреть на загнанного в угол, разозленного правдой Томаса ей не понравилось. Мерфи слушал ее, поджав губы, давясь подступившим к глотке раздражением, которое травило его изнутри хлеще змеиного яда. Казалось, оно вот-вот польется из ушей, а Бойл все не прекращала: — Я не позволю сломать мою жизнь, Том, если ты вдруг понадеялся, потому что я уже прошла через ад, рядом с которым ты близко не стоял. Ни ты, ни твои «деловые партнеры», — показала кавычки, — у которых в штанах все еще печальнее, чем на лице. Мало кто из людей обращался к нему неформально, но она обратилась и точно знала, что ей сойдет это с рук. Как минимум потому, что он сам некогда позволил ей так себя называть. — Как хорошо, что я не обделен умом и о твоих умениях только наслышан, — он больше не улыбался и не пытался этого сделать, и говорил ровно то, что думал. — Никогда не имел привычки носить уже поношенное. Джанет не обиделась, по крайней мере не выглядела таковой. И в знак благодарности за честность ответила ему взаимностью: — Именно поэтому меня ни разу не тошнило в постели с мужчиной. Нежданно-негаданно дверь отворилась — Лайонел вышел в коридор, чем вынудил остальных немедленно замолчать и сделать обыкновенные лица. — Первый этап позади, — оповестил он их ровным, скупым на эмоции голосом, перебирая в руках бумажки, где было самое важное: наброски будущего изделия и отмеченные точки для замеров. — Замечательно, — вступила Джанет и устремилась ему навстречу, чтобы не кричать с другого конца этажа. — Господин Мерфи показывал мне эту небольшую, но оттого не менее изысканную картинную галерею. — Ваша супруга разбирается в искусстве, — подыграл Томас и подошел следом, убрав назад руки. — С ней приятно вести беседу. Лайонелу польстил этот комплимент так же, как если бы был адресован ему лично, и он сдержанно улыбнулся, хотя веселиться ему отнюдь не хотелось. — Я учел записи предыдущих специалистов и могу сказать, что назначенное миссис Мерфи лечение вполне способно возыметь эффект при соблюдении рекомендаций, — объяснял он тихо, исключая любую возможность услышать их из-за закрытой двери спальни. — Тем не менее я не даю вам гарантий, что корсет предотвратит возможные осложнения на поздних сроках. Боюсь, он только облегчит боль, которая причиняет миссис Мерфи большие неудобства, но при угрозе перелома не поможет. Для таких случаев необходима более прочная конструкция с тугой фиксацией на теле, что невозможно с учетом ее положения. Перспектива уменьшить боль для человека, который от нее страдает, звучала лучше отсутствия таковой, но Джанет до последнего думалось, что Лайонел как всегда скажет, будто случай трудный, но не безнадежный; что отыщет уникальный и своего рода безумный подход вопреки ее настрою. Однако он не отыскал. Напротив, впервые сказал клиенту практически о своем бессилии, что было сродни ушату ледяной воды, вылитой зимой на голову. Бойл замерла в безмолвном ожидании реакции, которую накануне так сильно боялась себе представить. Краем глаза она все-таки смогла увидеть, как Томас побледнел, как исказилось прежде непоколебимое выражение его лица и надломилось самое крепкое из того, что движет человеком — вера. — Но это вовсе не означает, что надо опускать руки, — произнес Лайонел уже по-другому, с характерным для него уверенным настроем. — Срок пока небольшой, нагрузка меньше, что в совокупности с поддержкой спины поможет выиграть время и дать лечению сработать. Он плохо умел сообщать прискорбные вещи, но умел по-человечески утешать. И пускай его старания напоминали хлипкие бинты, которыми пытались залатать рану от вырванного из груди сердца, последнее утверждение все-таки понравилось Мерфи чуть больше. А может, не понравилось и он вовсе его не расслышал, просто нашел к тому моменту силы собрать мысли в ряд, протер ладонью сухой лоб и, наконец, проговорил надломленно: — Еще на алтаре я поклялся быть с ней и в печали, и в радости. Раз это… — он сделал паузу, о чем-то задумавшись, и эта его задумчивость не понравилась Джанет без видимых на то причин. — Раз это облегчит ее состояние, то хорошо, я согласен. Скажите, если вам потребуются какие-то особые условия для работы. Что угодно. Лайонел закивал, обдумывая его слова, однако добавить ему оказалось нечего. — Никаких условий, благодарю. Со своей стороны могу обещать, что корсет будет соответствовать качеству и выполнять свои функции настолько, насколько возможно. Он протянул Джанет записи — та приняла их и, не смотря заранее, что там, молча направилась к комнате. Мужчины продолжили беседовать о чем-то за ее спиной — стало быть, о деньгах и о договоре, но она не слушала, выбитая из колеи настолько, что ноги перестали идти, и она остановилась у порога с занесенной над дверью рукой. Скверное предвестие царапало нутро — казалось, что все кругом было не так, с этим домом и с этими людьми, и невыносимо хотелось спрятать глаза, хотя в них не было ничего, чего следовало бы стыдиться: ни злорадства, ни мести — только искреннее сожаление, которое отчего-то пугало. Но она обязана была скрыть его за светской улыбкой и выточенными манерами, чтобы не беспокоить миссис Мерфи еще сильнее, и она не сомневалась, что у нее получится: она действительно превосходно играла в покер и хранила секреты, потому что кое-кто всему этому ее однажды научил.

***

Предсказанное комиссаром затишье наступило. Никаких из ряда вон ситуаций в центральном районе не происходило, срочных распоряжений не поступало, и дела шли своим чередом. Переезд Нельсона прошел согласно расписанию и, что главное, без инцидентов. Вещи были собраны и вывезены на новое место, а Образ хоть и без удовольствия, но заселился в стойло на внутреннем конном дворе. Изменяя привычке, он не стал валяться, едва с него сняли седло; вместо этого потоптался, изнюхал каждый угол, фыркнул и остался, по мнению Стивенсона, недоволен. — Наверное, ему не нравится подстилка, — забеспокоился он и тот час же бросился ворошить ее вилами, проверяя, не отсырела ли за ночь. Генри наблюдал за всем этим действием без единой эмоции, рассматривая Образа то с одного, то с другого бока, и упорно не видел в его морде каких-либо изменений, а уж тем более признаков неудовлетворения. Для него вообще все лошади были на одно лицо, только мастью отличались. По первости, в Дании, он намекал Нельсону, что его рыжий приятель элементарно разбалован и наглеет, но не был услышал и с тех пор не вмешивался. Все необходимые бумаги на долгосрочную аренду Стивенсон подписал днями ранее, когда впервые увидел квартиру и согласился в нее заселиться. Он получил от владельца ключи, отдал залог, выяснил нюансы и уехал, а только сейчас вернулся — с вещами и с надежной компанией в лице Генри. Отсутствие жильцов сказалось на этом месте нелицеприятным образом, а от темных обоев с такой же темной мебелью веяло мрачнотой. Под ногами расстилались пыльные ковры, в прихожей стояло зеркало в полный рост с массивной дубовой рамой, а с потолка в гостиной спускались на цепях канделябры. Интерьер отстал от времени не меньше чем на полвека, но вариант был далеко не самым плохим, о чем Картер высказался с порога: — Чуть обжиться, согнать отовсюду пауков… Выбить эти убогие ковры, я полагаю, и вполне ничего, — заключил он, рассматривая драматичные сюжеты полотен, что висели на стене у лестницы. — Наверное, хозяева квартиры сердечно любят тенебризм и все, что с ним связано. — Я тоже так думаю, — бодро согласился Нельсон, ставя на пол последний чемодан. — Фух, ну вроде бы все. Все, да. Разбираться буду потом, сейчас без того дел навалом. А еще я что-то забыл… — и встал, почесывая подбородок. — Что-то я ведь хотел такое… Точно! Я тебе ключи вторые не отдал, — он принялся шарить по карманам, а пока искал, спросил у Картера в довесок: — Не подвезешь до центра? Хочу дать своему приятелю время отдохнуть и освоиться на новом месте. — Конечно нет, — ответил Генри немедленно и мускулом не дрогнул, но ключ охотно забрал. — Я не подвожу незнакомцев. Его забавляла непосредственно суть подобной вежливости, которая существовала повсюду, даже между самыми близкими людьми в бытовых моментах. Порой она была столь же понятна и необходима, сколь нелепа, и острить по этому поводу доставляло Картеру определенное удовольствие. И хотя его английский юмор был далеко не всеми постижим, Стивенсон относился к нему лояльно и частенько подыгрывал: — Как прискорбно, — сообщил он после недолгого раздумья, и на его лице появилась загадочная улыбка. — Могу я хоть как-то быть удостоен вашего расположения, неизвестный и очаровательный господин? Он подходил к нему выверенной, игривой походкой, и руки держал у груди, намереваясь сложить их в молитвенном жесте. А Генри сходу не нашел, что ответить: засмотрелся в горячо любимые глаза, сияющие встречным обожанием. — Я скорее очарован, нежели очарователен, — посмел заметить он, но Стивенсон твердо решил оставить за собой последнее слово: — А по-моему, и то, и другое. Или у меня плохой вкус? Картер не слишком жаловал комплименты в свой адрес, если они не касались работы, и словно бы не понимал их. Нельсону об этом было хорошо известно, но тем не менее он не упускал шансов напомнить Генри о своей к нему симпатии, ничуть не остывшей за время знакомства. Вот и сейчас он поправил ему галстук, улыбнулся и сказал кротко, что им пора идти, иначе он продолжит смущать его тут до красноты, а Майкл на улице попросту умрет со скуки.

***

Ночь выдалась промозглой и холодной, как было положено в это время года. Многие давно попрятались по домам и спали в своих постелях, или только возвращались, задернув шторы окон экипажей. Однако Лондон не знал покоя, и дневная жизнь с заходом солнца тотчас сменялась сумрачной, когда открывались пабы и публичные дома, по углам стояли пышногрудые куртизанки в разноцветных юбках, с сигаретами и в пальто нараспашку, а в гнилых подворотнях могло твориться такое, что соваться туда обычному человеку не стоило. Тем не менее, примыкающие к вокзалу Чаринг-Кросс спальные улочки оставались спокойны. Кутить здесь было особенно негде, да и некому: ближайший эльхаус располагался в соседнем квартале, ближе к Трафальгарской площади, а семейные работяги, в большинстве своем заселившие эти дома, не имели достаточно времени на ежедневные развлечения. Лишь только маленькая детская фигура в несуразно огромной телогрейке шлепала по брусчатке в изношенных ботинках, периодически пиная ими раскиданные по дороге камни. Итан держал одну руку в кармане, а второй придерживал берет, чтобы с головы не сдуло. Он смотрел вниз, себе под ноги, переходил от одного фонаря к другому и изредка шмыгал покрасневшим носом. Его лицо было грязным от сажи, после того как он весь день сортировал уголь на вокзале, губы потрескались до крови, а на ладонях уже появились мозоли. В единственном без дырок кармане он крепко держал монеты — 4 пенса, уплаченные ему за честный труд. На обратном пути, возле станции, ему встретилась изрядно выпившая супружеская пара с породистой собачкой на поводке. Внешний вид Итана почему-то так сильно позабавил даму, что она начала громко смеяться, затем нашептала о чем-то мужу на ухо, и он предложил мальчику 2 пенса сразу, если тот согласится поплясать вместе с их собачонкой, которая умела по команде вертеться вокруг своей оси и вставать на задние лапы. Таким образом, Итан заработал 6 пенсов за день, которых должно было хватить завтра на еду. Теперь же он брел в сторону ночлежки — незапертого подвала в одном из квартирных домов вглубь по улице. Когда-нибудь и на него повесят замок, и за неимением крыши над головой ему снова придется скитаться по городу в надежде на временное везение, но пока у него имелся свой угол в сыром подвале, а значит, об остальном он подумает завтра. Он остановился у подъезда, где проживала Сьюзен, и поднял взгляд к ее квартире на верхнем этаже: там больше не стояло цветов на подоконнике и не горело света, а окна были наглухо зашторены. Он обещал себе этого не делать — обещал каждый раз, когда проходил здесь, и каждый раз делал, надламывая сердце. Только слезы, разве что, больше не подступали. Итан постоял немного и пошел дальше. Порывистый ветер гудел между домами, ухал и завывал, властвуя среди пустынных закоулков. Шумели натяжные козырьки, громыхали непрочно забитые доски под крышами — в такую мерзкую погоду легко было не услышать того, что скрывал по ночам город. Вот и Итан совершенно ничего не слышал, выходя из-под лучей фонаря в кромешную темноту, как вдруг что-то посыпалось на него с неба. Это был просто щебень, как он понял следом, и он упал ему на голову вовсе не с неба, а с крыши дома, вдоль которого он проходил. И никакого особого события для него бы не случилось, если бы он, инстинктивно подняв взгляд, не содрогнулся бы от ужаса: свысока на него пристально глядела человеческая фигура. Глядела так же волнительно и осторожно, как и он на нее, стоя под затянутым облаками небом. Итан прищурился в стремлении разглядеть получше, но было высоко — он заметил только длинное пальто, до самых щиколоток, полы которого нещадно раздувало ветром. От этого же ветра слезились глаза, и пока он вытирал их рукавом, силуэт дернулся и исчез: стало быть, ринулся прочь по бесконечным крышам, где его вовек не найдут. Итан всхлипнул от холода и от мурашек, что пробежались по костлявой спине, и закутался посильнее в одежды. Он посмотрел налево, потом направо и снова вверх — ни души. Даже крысы, казалось, попрятались в домовые щели и пережидали там до утра. Нехорошее чувство коснулось детской, волнительной души; чувство того, что он видел ужасного человека. Но вот этот человек сбежал прямо на его глазах, канул прямиком в неизвестность, и те следы, которые он мог после себя оставить, смоет обещанным к утру дождем. Итана потянуло к дому, и все другие его страхи не смогли превзойти страх чужой безнаказанности. Им двигала единственная, неукротимая мысль дойти до участка, едва тот откроется, найти инспекторов и рассказать им что-то такое, что перевернет расследование с ног на голову. А уж если и принести получится, то точно! Тогда, быть может, впервые за годы в этом проклятом районе хоть для кого-нибудь восторжествует справедливость — не то чтобы он сильно в нее верил, но верила Сьюзен: она не раз говорила, что плохие люди всегда платят за содеянное по счетам, на этом свете или на другом, просто когда плата настигает их при жизни, это можно увидеть, и в душе становится чуточку спокойней. А Итан мечтал о спокойствии, даже о той никчемной части его, которое был в силах обрести. Он подошел к подъезду, где ухватился за ручку тяжелой, старой и наверняка скрипучей двери, когда вдруг замер, прислушиваясь: изнутри доносились звуки, которых он совсем не ожидал. Бам! Бам! Бам! — как будто что-то жесткое, что-то резиновое падало сильнее и сильнее, до самого первого этажа, и он не сразу понял, что это были шаги. Гулкие, тяжелые шаги вниз по лестнице, нарастающие с каждой секундой и отдающие этом в пролетах. Кровь отхлынула сперва от рук, потом от лица. Итан ошибся: тот человек вовсе не бежал прочь; наоборот, кинулся в подъезд, чтобы спуститься. И вряд ли у него были хорошие намерения. Еще совсем немного — и дверь откроется, сметя его с ног, но эти самые ноги впервые были настолько скованы ужасом, что словно вросли в землю намертво, а горло сцепило так, что ни звука не издать. Ледяные пальцы зачем-то вцепились в затертую временем ручку, и лишь когда внутренний голос сумел докричаться до него, приказав бежать, Итан отпустил ее и рванул без оглядки. Но ему не стоило оглядываться, чтобы знать: прямо за его спиной подъезд отворился настежь, а на улице по-прежнему никого не было.