Лондонский мост: самый ценный трофей

Полицейский участок работал без перерывов и выходных. Дежурные посменно охраняли порядок, откликаясь на самые разные людские беды, но основная масса сотрудников появлялась с началом рабочего дня, и лишь тогда жизнь в здании по-настоящему закипала. С первого этажа, где занимал почетное место кафетерий для персонала, разносились по всему пространству запахи чая и жареного кофе, а у пекарни через дорогу уже крутились постоянные клиенты в темно-синих сюртуках. В их числе по разумению оказались Чейз и Энтони, которых Нельсон повстречал у входа. Вооруженные сэндвичами и сладкой выпечкой с маком и корицей, они были готовы приступить к любой работе, что только выпадет на их долю, и не смогли утаить перед Стивенсоном эмоций, когда разговорились в холле: признались, что это дело первое такое запутанное на их счету, и несмотря на то, что побеседовать с Лоренцем у них сегодня не выйдет, они с нетерпением ждали подробностей. — Вас не будет при разговоре с мистером Донованом? — удивился Нельсон и решил переспросить, хотя глухотой не страдал. — Нет, не будет, — ответил Чейз, пожимая округлыми плечами, — комиссар обоснованно посчитал, что беседу не стоит превращать в театр и смущать человека взглядами без особой нужды. Стивенсон кивнул, сложив губы, и вид его сделался растерянным и понимающим единовременно. В конце концов, не он распоряжался ситуацией, а потому и сетовать не имело толку. — И больно много рутины скопилось, — уточнил Энтони, сопроводив высказывание заунывным вздохом. — Пока все по закону пропишешь, рука отвалится. — Резонный довод. Резонный, да, — Нельсон улыбнулся им и откланялся, дабы никого не задерживать, пускай они не выглядели слишком занятыми. — Всего хорошего, господа. Инспекторы склонили головы, выразив встречные пожелания, и направились по своим делам куда-то вглубь, мимо гудящих очередей. Стивенсон обратил взор на лестницу. У него было достаточно времени все обдумать и прийти к заключению, что порядки изменились вместе с полицейским руководством, а ответственность на нем лежала отныне в разы большая, чем в расследовании убийств Капл-Брейкера. Тогда Йенс не воспринимал его серьезно ни как алиениста, ни как человека в принципе, и Нельсона подобный расклад устраивал: отношения с комиссаром Пембруком у него сложились приемлемые, да и спрашивали с него не столь много — так сказать, по настроению. Теперь же Стивенсон преодолевал одну ступень за другой и не мог отделаться от мысли, что именно это дело он был вправе считать дебютом. Он поздоровался с охраной, которая безоговорочно пустила его, миновал коридор и оказался один посреди светлой приемной, где стояли вдоль стен широкие кресла и жили в горшках высокие растения, обратив листья к солнцу. Нельсон откашлялся, привстав ненадолго, и поправил одежду, а оделся он по такому случаю хорошо: в жакет цвета темной охры с махровыми вставками у ворота, под которым была кипенно-белая рубашка, в выходные брюки узкого кроя и в кожаные ботинки, столь ненавистные им в сравнении с сапогами для верховой езды. Он сверил часы: без четверти десять. Глупо было откладывать неизбежное, а еще глупее — топтаться у Рихтера под дверью, все равно стыдливый мальчишка на пороге отцовской комнаты. — Добрый день, — после неуверенного стука и разрешения войти он затек в кабинет через щель, не сводя с Йенса глаз, в то время как тот их вовсе не поднял. — Добрый, мистер Стивенсон, — вопреки заявлению, голос у комиссара был безрадостным, а во взгляде, которым он наконец смерил вошедшего, засела изнурительная тоска. — Спасибо, что пришли пораньше. Есть несколько деталей, которые вам следует знать до появления здесь мистера Донована. Вы только не стойте, присаживайтесь. Стивенсон немедленно сел, где ему было указано, а именно на диване сбоку от стола, и вынул из внутреннего кармана жакета блокнот с карандашом. — А, и вот еще, — спохватился Рихтер, — вам случайно не попадались на глаза инспекторы Одли и Бэлфорд? Скажем, где-нибудь по дороге. — Попадались. По неясной причине Йенса такой ответ не сильно обрадовал, как будто даже напротив — разочаровал, но в то же время отнюдь не ошеломил его. — Чудесная новость, — прозвучало с нескрываемой иронией. — Значит, они опять создают видимость работы вместо того, чтобы ею заниматься. — Нет-нет же, — протараторил Нельсон и руками замахал: портить чью-либо репутацию однозначно не входило в его планы. — Они лишь сказали мне, что сильно заняты, и вскоре ушли. Ушли, да. — Ладно, Бог с ними, — махнул рукой, — при всей своей странности они хотя бы предсказуемы и задачи выполняют, даже если в последний момент. Из непредсказуемого у нас следующее: подтвердилось, что мисс Палмер родилась и выросла в обеспеченной семье, где ни в чем не нуждалась. Вчера приезжал ее отец, опознал тело и забрал его для похорон. Господин Палмер заявился накануне вечером, без предварительного уведомления, и сразу потребовал комиссара, от чьего имени ему было направлено письмо с извещением о смерти его дочери. Он являл собой мужчину толстого, поседелого, с обрюзгшим лунообразным лицом и неотвратимо суровыми глазами, которыми он без интереса смотрел на Йенса из-под мясистых век. Он носил моржовые усы и шляпу, которая удачно скрывала безволосую часть головы, а офицерская осанка мгновенно выдавала в нем человека военного. — Он действующий генерал-лейтенант, к вашему сведению, — пояснил Рихтер следом и уже, казалось, смирился с присутствием в деле влиятельных людей. Но Стивенсон был удивлен. Он отложил в сторону блокнот и наклонился вперед с готовностью услышать не самую тривиальную историю, исходя из того, каким предосудительным тоном она была начата, и в предположениях не ошибся: — Неудержимой скорби по убитой дочери он не проявил, держался стойко, зато с порога принялся козырять своим званием, как будто бы мне есть до этого какое-то дело. О мисс Палмер сказал, что она отличалась бунтарским нравом и с детства рвалась прочь из семьи, в которой ей все желали лучшего. — И вам кажется это чушью? — не столько спросил, сколько утвердил Нельсон. Он не понаслышке знал, что порой такое случается, когда дети не терпят порядков родителей и покидают отчий дом, хлопнув дверью. Однажды Адель застала его утром в дверях; улыбнулась, загадочно вздохнув, и сказала ему: «Min elskede storebror vil redde liv igen». Она подошла, заботливо поправила ворот его рубашки и добавила якобы к слову, что благодарна ему за ни разу не услышанные в свой адрес упреки. Он тогда уверил ее, что так будет всегда, чего бы ни надумывала мать, а она ответила, что знает об этом, и тем же днем безвозвратно уехала в город. — Полнейшей чушью. Дети не бегут оттуда, где им хорошо, а даже если и сбегают из шалости, то непременно возвращаются, столкнувшись с улицей и здравым смыслом, который будет звать их домой. А Сьюзен ушла навсегда. Я бы даже сказал, исчезла, едва ей исполнилось шестнадцать, и с тех пор не присылала ни весточки. Рихтер не позволял себе эмоций, чтобы не придавать ситуации субъективную окраску, однако ничто не могло запретить ему чувствовать тошнотворный осадок. За годы трудной, зачастую омерзительной работы он уяснил, что хуже всего работать с живыми, а не с мертвыми, и с тех пор ни разу не изменил своего мнения. — Отец не пытался вернуть дочь или как-то исправить ситуацию? Полагаю, его статус уже тогда открывал перед ним многие двери. — С его слов, пытался, и не раз. Даже отдал ее на два с лишним года в пансион на перевоспитание, однако результат продлился недолго. Сьюзен продолжала игнорировать нормы поведения, и повлиять на нее было невозможно. — А что мать? — вопросил Стивенсон следом. — Братья, сестры? — Про мать ничего не известно, но на руке господина Палмера кольцо. Один из младших братьев умер в младенчестве, второму сейчас двадцать четыре, третьему идет девятнадцатый год, больше ничего сообщить не могу, — Йенс развел руками. — Он приезжал сюда не разговаривать и не помогать расследованию, а чтобы забрать тело и от всего откреститься. Как бы там ни было, мотив преступления отсутствует: он годами понятия не имел о судьбе мисс Палмер или ее местонахождении, как и другие члены семьи. За неделю до убийства он был представлен к очередной награде, а накануне и в день трагедии отмечал с размахом в охотничьем дворе, поэтому из списка подозреваемых мы его исключаем. — Он в самом деле не жаждет для дочери правосудия? — Нельсон подозревал, какой ответ получит, но не отступил. — Совсем? — Я этого не знаю, мистер Стивенсон, и знать не хочу. Не мое дело, что у него в голове, меня интересуют поступки. Такая дочь, в его понимании, — позор семьи и совсем не то, о чем хвастают мужчины за карточным столом, что он сполна показал своим отношением. Но дело в шаге от тупика, — резюмировал Рихтер. Подобный расклад событий огорчал его, но он ничего не мог поделать и был достаточно закален душой, чтобы принять неудачу достойно: — Свидетели опрошены, улики собраны, а подозреваемых и в помине не видать. Остался только мистер Донован, но буду откровенен, я не питаю чрезмерных ожиданий на его счет, несмотря даже на то, что они с убитой повздорили накануне ее смерти. Причина пока неизвестна, но Донован был зол и довел мисс Палмер до слез. По крайней мере, так мне рассказал вчера Итан. — Итан? — Нельсон изменился в лице. — Как он? Его волновало это настолько, что глупость заданного вопроса не возымела значения, хотя едва ли Йенс посчитал его интерес пустым: — Уличным сиротам некогда лить слезы, им нужно думать о том, что они будут есть и где будут ночевать. Но он всеми силами пытается помочь нам, это достойный поступок. — От бессилия. — Что, простите? — Йенс поставил локти на стол и выжидательно повел головой. — Он помогает от бессилия, — уточнил Стивенсон, — от бессилия, да, а не потому, что хочет. Просто у него ничего больше не осталось от мисс Палмер, кроме воспоминаний, и он стремится хоть как-то отвлечь себя от утраты и выказать погибшей дань уважения. Не могу судить наверняка, но мне показалось, она искренне о нем заботилась и привила ему много хорошего. Рихтер выслушал его, причем вдумчиво, однако особого впечатления данная позиция на него не произвела: — Он еще ребенок, пускай и с нелегкой судьбой. Навряд ли он отдает себе отчет в подобной философии и хоть раз задумывался о собственной значимости в глобальном смысле. — Нет конечно, не отдает, — Нельсон приосанился, насторожился, оценивая обстановку и характер, который обретал их диалог с каждым новым словом, и все-таки пасовать не стал: — Но это не мешает ему поступать так по наитию. На сей раз Йенс не ответил, однако по одному только взгляду его было заметно, что он остался при своем мнении и сделал это молча, дабы не нагнетать ситуацию. — Тут вопрос вот в чем. Мисс Палмер общалась в приватной обстановке с влиятельными людьми, которые привыкли разбираться с проблемой путем ее устранения. Я сверил показания ее знакомых, и несколько из опрошенных нами людей заметили, что незадолго до смерти она вела себя странно: почти не улыбалась, не изъявляла желания разговаривать и мало появлялась на улице, что противоречило ее обычному состоянию. Кто-то даже вспомнил, как она в спешке шла по улице поздно вечером, оглядываясь по сторонам. То есть существует вероятность, что с ней произошел некий инцидент, после которого она стала опасаться за жизнь. Чутье мне подсказывает, нам туда лезть тоже небезопасно, да и никто нас туда не пустит. Я к чему. Если убийство единичное и носит демонстративный характер, нам его не раскрыть. Но если начнется охота за головами и местная элита вступит в разборки, кровь польется ручьями. И уверяю вас, достанется всем, — его трудно было напугать, однако сейчас в нем говорила тревога: его люди могут оказаться на линии огня. — Они ни в чем не станут разбираться, даже в том, ребенок перед ними или нет, и я затрудняюсь представить, сколько человек… В дверь постучали, и Йенс замолчал. Он расправил плечи, кашлянул, перед тем как громко объявить: «Входите», и на пороге кабинета возник мужчина аккуратной, весьма привлекательной наружности: в меру высокий, со здоровой осанкой и в рабочем сюртуке благородно зеленого цвета, что хорошо сидел на его складной фигуре. Черты его лица были прямыми, но не слишком острыми, что в целом придавало ему внешность гармоничную, а яркие миндалевидные глаза озадаченно смотрели на присутствующих. Он поздоровался и назвал себя, потом снял фетровую шляпу с загнутой тульей, оставив ее на крючке, и стало видно, какими густыми были его каштановые волосы, вьющиеся кудрями, и как они отливали на солнце цветом выдержанного коньяка. — Доброе утро, мистер Донован, — ответил Рихтер, а следом представился сам и представил Нельсона как, цитата: «специалиста тонких наук». Лоренц не совсем понял, кто такой Стивенсон и о каких тонких науках зашла речь, но спрашивать ни о чем не стал. Он расстегнул пуговицы сюртука, перед тем как сесть напротив комиссара, и поставил на колени кожаный портфель. — Только вернулись в город? — любезно осведомился Йенс, хотя ответ был ему заранее известен. — Не далее часу назад, поезд задержали, — Донован кивнул. Он был возбужден и немного растерян ввиду незнания причин своего пребывания здесь, но на контакт шел охотно, — и сразу к вам, даже вон, документы сдать не успел, — указал на портфель, который трепетно придерживал руками. — Приехал, а диспетчеры все на ушах стоят, и никакой конкретики. Едва он стал это рассказывать, превозмогая легкую одышку в голосе, как стало слышно, что говорил он по-английски с акцентом, — интересным и весьма нетипичным, по мнению Нельсона: он произносил букву «р» на французский лад, и речь его сама по себе звучала мелодично в силу интонации. — Позвольте вопрос, — Йенс тоже заметил это и скромничать не стал. — А сами вы?.. — Из Ньюкасла, — ответил Лоренц и заулыбался, ничуть не смущенный. Улыбка у него была острая, широкая, за которой скрывались ровные зубы. — Акцент выдает, да? Я уже лет двадцать как в столице живу, а оно все равно… Никак с языка не уходит, да и не уйдет уже, наверное. — Ньюкасл, — повторил за ним Рихтер, задумавшись ненадолго. — Не ближний свет. — Точно, не ближний, — он перевел глаза на Стивенсона и обратно, как будто искал на чужих лицах ответы, пока наконец не спросил: — Так чем я могу вам помочь, господа? Нельсон поудобней взялся за карандаш, а Йенс как сидел невозмутимо, так и остался, сложив перед собой в замок руки. — Скажите, вам знакома мисс Сьюзен Палмер? — Знакома. У нее снова неприятности? — Лоренц изменился и в лице, и в голосе. Казалось, он что-то понял для себя, а потому добавил тягостно: — Вы не подумайте, я рад помочь, чем смогу, раз она указала меня как близкое лицо. Но я говорил ей не раз, что то, чем она занимается, не доведет ее до добра. Что она сделала? — Видите ли, — Рихтер намеренно выдержал паузу, — она умерла. Донован осекся. Вытянул шею и посмотрел на всех так, словно ослышался или забыл родной язык. Он сидел неподвижно, в глубокой прострации и будто ждал, когда ему сообщат что-то другое заместо сказанного, но ему не сообщали, и тогда до него начало доходить. — Простите… — забормотал он, нервически трогая лицо руками. — Умерла? — Все верно. Два дня назад. Лоренц мотнул головой, закрыл себе глаза, давя на них основанием ладоней, а длинными пальцами добрался до волос, крепко сжимая их у корней. — Что с ней случилось? — заговорил он спустя время, с трудом подняв на комиссара опечаленный взгляд, и все это время ему не мешали, сохраняя тишину. Нельсон вроде бы сидел недалеко и видел его в профиль, однако видел плохо: солнце так беспощадно слепило ему глаза от окна, что приходилось щуриться. — Мы в процессе разбирательства, мистер Донован, и убедительно просим вас сотрудничать, — уклончиво, притом весьма категорично ответил ему Йенс. — Не проясните ли для начала, кем вы с мисс Палмер друг другу приходились? Многие из опрошенных нами людей назвали вас почти родственниками, что лично мне не совсем ясно. Лоренц не выглядел глупым человеком и, вероятно, осознавал, что тон их разговору по праву задавал комиссар, а потому идти ему вопреки было занятием бесполезным, если не пагубным. — Мы не родственники, вовсе нет. Мы раньше жили в одном пансионе, куда нас упекли наши горячо любимые родители, — последние слова были сказаны им по-особенному, с извращенной признательностью. — Там и познакомились. Он втянул губы и опустил взгляд, утыкаясь им в стол, и непроизвольно задержал его на вчерашнем номере газеты — чернильная иллюстрация с бешеными псами сильно бросалась в глаза. — Дело в том, что мы родились в обеспеченных семьях и оба оказались в них лишними, — разъяснил он, приметив на чужих лицах замешательство. — Меня отправили на перевоспитание из-за вольного нрава и распутного языка, а Сьюзен… Знаете, я сам долго не понимал, будучи ребенком, что ее туда привело. Она никому не грубила и прилежно себя вела, особенно на фоне нас балагуров, — чуть заметная, тоскливая улыбка возникла на его губах. — Единственная девочка в нашей компании, между прочим. Но за себя постоять умела, это я вам точно говорю, могла и пощечину влепить, если напросишься. А потом мы увидели, что она резко менялась, когда за ней приезжали, чтобы забрать домой на неделю-другую. Я сам не горел желанием уезжать, мне в приемном доме было весело, но она как на похороны собиралась. Один раз, помню, узнала об этом загодя и как бросилась в столовую. Взяла стул, залезла, дотянулась до верхних полок, где посуда стояла, и как давай все оттуда сметать, — он показал это руками. — Грохот стоял, передать не могу. Она тогда будто не в себе была, ревела, вопила что-то вроде: «Ненавижу тебя, ненавижу!», даже осколками ноги порезала, пока мы ее на пол спускали. Но она так и не призналась, почему истерила. Ни нам, ни взрослым, и больше так не делала. Еще в первый день, когда ее привез отец, я подслушал, как он жаловался о ней нашим гувернерам. Мол, она бунтовала, устраивала сцены и сбегала среди ночи, становясь причиной фамильного позора. Как много Нельсон знал о фамильном позоре и как ярко в тот миг увидел перед глазами Адель, что вырывала руку из материнской хватки под ее визгливые обвинительные крики. — После пансиона мы не виделись лет десять или около того. Так уж вышло, что не успели адресами обменяться, перед тем как разъехались кто куда. Я отучился, стал работать в железнодорожной компании и в скором времени переехал ближе к вокзалу, а затем и она в тот же район перебралась по чистой случайности. И вот с тех пор мы с ней общаемся. Общались. — Насколько близко? — Йенс выдерживал их диалог так, как себе наметил, но выражение его лица стремительно испортилось ввиду услышанного и тех подозрений, которые возникли в его голове касательно прошлого мисс Палмер. — Смотря что вы под этим имеете в виду, — нахмурился Лоренц, но быстро себя осадил. — В романтических отношениях мы не состояли, клянусь, а братом с сестрой нас зовут потому, что мы сами таковыми себя считали. Просто слова, зато какие приятные. Я родне пишу не чаще, чем на праздники, она свою вообще знать не желала, а близкое плечо иметь хочется. Мы с ней виделись время от времени, разговаривали. Было, что вспомнить, хорошего и не очень. — Как полагаю, вы были в курсе рода ее деятельности? — Да, хотя сперва не поверил. Это потом я уже, знаете, осмелел, стал интересоваться, почему она так поступила и оставила дом. Она долго отмахивалась, тему переводила, а потом однажды сорвалась и выпалила сжато, без конкретики, что дело в ее родном дяде и в том, что он делал… — скривился он брезгливо, с отвращением. — А отец не верил ни единому ее слову. Или верил, но выгораживал старшего брата, который его по званиям протащил. Да, наверное… Наверное, он знал. Я так думаю. Стивенсон округлил глаза, медленно сложив блокнот у себя на коленях, а у Йенса после секундного ступора напряглись желваки. Он надавил на карандаш настолько сильно, что грифель с треском сломался, разлетевшись по столу и испачкав лист. Пришлось взять новый. — В общем… — подытожил Донован аккуратно, заметив настрой комиссара. — Ничего больше она мне о нем не сказала, разве что, покаялась. — Покаялась? — не понял Рихтер и с трудом расцепил зубы, чтобы его расслышали. — Да. Потому что согрешила, радуясь до слез известию из газетного некролога о том, что ее дядя наконец-то сдох… — Лоренц взялся пальцами за переносицу и зажмурился. — Извините, скончался. — Да нет, — поправил его Йенс, нервно почесав щеку. — Сдох. «Сдох», — мысленно подтвердил Нельсон. — Могу я взглянуть на ваши документы? — вступил Рихтер после вынужденного молчания. — Вас ни в чем не обвиняют, это рядовая процедура. — Разумеется. Лоренц тот час же открыл портфель и вытащил из него свою удостоверительную карточку вместе с дорожными актами, где были проставлены даты и время остановок поезда в течение всего маршрута. На каждой такой бумаге, кроме подписи заполнителя, стояла печать и подпись смотрящего станции. — Постойте, не обвиняют в чем? Сьюзен что… убили? — опомнился Лоренц чуть позже, взирая на комиссара с опаской, однако тот остался к нему равнодушен: — Обстоятельства странные, и на данном этапе мы не можем исключать разных версий произошедшего. На последующем вопросе о профессии Донован подтвердил, что работал начальником поезда, добившись звания старанием и упорством, а не кумовством или еще какими бесчестными методами. Перечень его обязанностей был незавидно широким: документация, оценка и сверка грузов, управление персоналом и организация того качества услуг, за которое люди отдавали немалые деньги. — Благодарю, — сказал Йенс, намекнув тем самым, что остальные детали его в данный момент не интересовали. — Вы упомянули о вашем близком с мисс Палмер общении, но тем не менее: у вас случались разногласия? Нельсон отведенной роли молчаливого слушателя не изменял, но про себя обратил внимание, насколько грамотно и метко комиссар ставил один вопрос за другим, не давая ни времени, ни шанса уйти от ответа. — Были, — ответил Лоренц незамедлительно, и могло показаться, что затронутая тема его порядком расстроила. — Честно говоря, мы повздорили накануне моего отъезда, и я сгоряча наговорил ей гадостей… Это была последняя наша встреча, и… если бы я знал, что она правда последняя, то… В любом случае, мне стоило держать язык за зубами, как бы сильно она меня тогда ни задела. — Из-за чего возникла ссора? Рихтер ознакомился со всеми бумагами, что ему предоставили, и уже собрался вернуть их назад, как по неосторожности выпустил из рук пару описей, и те улетели на пол. Поднимать их он вызвался сам, кряхтя и извиняясь за возникшую неловкость — в какой-то момент он почти целиком оказался под столом, неудачно стукнулся об него затылком и едва не опрокинул на себя чернильницу. Нельсон с Донованом на пару сидели тихо, хлопая глазами, потому что от помощи комиссар отказался и, сверх того, был неудовлетворен возникшим молчанием. — Да вы говорите, говорите, — затребовал он, когда распрямил наконец спину и выглянул из-под стола, а Лоренцу ничего иного не оставалось: — Я предложил ей помощь. Сказал, что знаю кое-кого из гостиницы Чаринг-Кросс и могу помочь ей туда устроиться, а она ни с того ни с сего взбесилась, — развел руками и плечами пожал в полнейшем недоумении. — Закричала, что лучше знает, как ей жить, и что я лезу в ее дела без всякого на то основания. Вообще она ненавидела просить о чем-то других, даже если ей было нужно позарез. Просто я хорошо ее знал и мог настоять из благих побуждений, а она обычно спокойно относилась к моим советам и сама просила их иногда, рассчитывая однажды выбраться из этой кабалы, как только накопит денег. Ума не приложу, что заставило ее так остро отреагировать в тот день, она буквально из себя вышла и ничего не хотела слушать. И Нельсон, и Йенс о чем-то серьезно задумались, и обоих что-то из сказанного особенно привлекло. Неясно только, разное или одно и то же. — Вы знаете кого-нибудь, кто желал бы мисс Палмер зла? — Рихтер, наконец, уложил в приличный вид документы, чтобы вернуть владельцу. Приняв их, Лоренц учтиво кивнул и задумался. Он выглядел так, как будто готовился сообщить нечто критически важное, но в результате лишь замотал головой: — Она меня в свои дела не посвящала, да и не то чтобы я рвался выяснять, с кого она брала деньги за услуги и с кем общалась на стороне. — Правда? — усомнился Йенс и опустил глаза уже на собственные заметки. — Едва ли не с порога вы предположили с завидной уверенностью, что вызвали вас сюда из-за того, что мисс Палмер снова во что-то ввязалась. Впервые за время общения Донован напрягся и, как показалось Нельсону, стал бледен лицом. Он неудобно закашлялся, потрогал кадык и под натиском аргументов был вынужден подправить свое мнение: — Слушайте, я знаю лишь то, что среди ее клиентов водились непростые люди. Имен, увы, не назову, — положил руку на сердце, — она мне ни одного не раскрыла, а я не спрашивал, мне-то оно зачем? Но я видел, какие у нее появлялись вещи в доме: украшения, наряды и тому подобное, и все дорогое, черти-откуда привезенное, мне ли не знать. Я помню, сказал ей как-то раз, что над душой стоять не буду, но она должна иметь в виду, что состоятельные люди бывают опасны. Особенно, если кроме денег они наделены властью. Простите, я… я порядком выбит из колеи этими новостями… Все в голове путается. С тяжелым вздохом Лоренц замолчал, укладывая документы на место. Он выглядел уставшим, совсем не таким, каким приходил, а его неиссякаемый на первый взгляд запал исчез куда-то с концами. Он больше не проявлял ни к чему интереса и только ждал, когда его вновь спросят, и даже взгляда не стремился поднимать, перебирая бумажки, что с трудом лезли в набитый портфель. Но никто больше не спросил его ни о чем: Рихтер счет, что на сегодня достаточно, и обратился к нему с одной только незаурядной просьбой указать адрес проживания — на всякий случай. Услышав, что свободен, Донован в поникшем лице не изменился, но и задерживаться не стал. Он поднялся со стула, попрощался сначала с комиссаром, затем со Стивенсоном, и едва за ним захлопнулась дверь, а в коридоре стихли шаги, Йенс повернулся на кресле и всецело обратил на Стивенсона внимание: — Ваше мнение? Как только Нельсона об этом спросили, его мнение сузилось до смехотворных размеров, озвучивать которые в исконном виде было бы стыдно. — По поводу?.. — По поводу всего. Говорите как есть, я настаиваю. Вариантов не было, оставалось думать, причем стремительно, чтобы изложить доводы на английском языке в приемлемой форме. И начать Стивенсон решил с того, в чем меньше всего сомневался: — История мисс Палмер очень трагична, — произнес, листая страницы блокнота, хоть ни единой своей записи не мог разобрать ввиду охватившей его суеты. Но он делал вид, что разбирал. — Трагична, да, и жестока, если является правдой. И вместе с тем я нахожу в этом объяснение ее поступкам и образу жизни, который она выбрала для себя. Ее отчаянию, смелости и рискам, на которые она шла, потому что прошлое тянуло ее вниз, что бы она ни делала. Он выразил одну мысль и приумолк, чтобы собрать в уме следующую, а Йенс учтиво его дожидался. — Она странно вела себя незадолго до гибели — может, чувствовала, будто что-то не так и это все плохо для нее кончится. Она от всех отдалилась, ничего никому не рассказывала, но все равно открыла дверь своему убийце. Полагаю, либо этот человек был тем, кому она больше всего верила, либо наоборот, кем-то таким… кого она не могла даже подумать опасаться. Йенс устремил отвлеченный взгляд куда-то вперед, на дверь, посидел так немного, затем перевел его обратно на Нельсона и выразился прямо: — Это нынче в самом деле считается наукой? Он спрашивал с любопытством, чем с презрением, и вид у него был соответствующий, однако Стивенсона все равно это порядком выбило из колеи. — Это, это… — мучился он, соображая, чем аппелировать, — это не наука. Вернее, это может ей стать, но пока не стало. Я бы назвал это практикой. Практикой, да, которая не всеми сейчас признается. Рихтера подобный ответ устроил, и он даже отыскал в нем что-то примечательное, судя по тому, как поднялись уголки его губ. Хотя возможно, дело крылось не в ответе вовсе, а в Нельсоне и той неловкости, с которой он перед ним изъяснялся. — Как бы там ни было, — заговорил Йенс снисходительно, — я с вами согласен, пускай это лишь доводы, которые мы не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть ввиду кончины единственного человека, знающего правду. Меня озадачивает иное. Мистер Донован упомянул, что мисс Палмер откладывала деньги, однако денег мы в ее квартире не нашли. По крайней мере, не в таком количестве, чтобы назвать это ценным. Следовательно, исключенная нами ранее версия ограбления снова имеет место быть и усложняет нам задачу. Говоря простым языком, дело практически встало и на грани занесения в архив, где будет пылиться годами, — он качнул головой, сам с собой соглашаясь, повел носом и неоднозначно вздохнул. — А как вам братец? — Мистер Донован? — уточнил Стивенсон непонятно зачем. — Он много говорит. Много, да. Гораздо больше, чем от него требуют в данный момент. Он весьма уверенный и недурно владеет собой, невзирая на обстановку. Он даже в позе за все время особо не изменился. Он выпрямился и расправил плечи для пущей наглядности, а как только сделал это, то обнаружил, как сковано до того сидел сам. — Но а в остальном… Человек как человек при том, что скорбит по-своему. — Человек как человек… — повторил за ним Рихтер, вертя между пальцами карандаш. — Они все такие, пока не копнешь поглубже. Он преступник, мистер Стивенсон, о чем категорически нельзя забывать, оттого и за эмоциями следить умеет. Нельсон опешил, словно не просто забыл, а вовсе не понял, о чем речь. Хотя так оно и было на самом деле, и Рихтеру выпала честь исправить ситуацию: — Эти господа — начальники поездов, как он, — связаны с подпольным бизнесом самым прямым образом, гораздо прямее, чем господин Уолш. Кроме основных своих обязанностей, о которых нам любезно поведал мистер Донован, они ответственны в том числе и за груз, который в документации не указан. Работа тонкая и требует от исполнителя определенных навыков. В первую очередь, толкового ума и крепких нервов, поскольку в любой нештатной ситуации именно с них спросят и руководство, и органы порядка. Отношения у полиции с «Charing Railways» налаженные, они всегда оказывают содействие, но ровно до того момента, пока это не вредит интересам компании. В остальных случаях их люди Уолша держать язык за зубами, и выудить из них правду получится, разве что, насильственным образом, но и данную гипотезу никто не проверял. Как-то давно, когда «Charing Railways» активно расширяла влияние и стала обрастать разными слухами, полиция была обязана навести в ситуации порядок. Пембрук тогда осмелился рубить, что называется, с плеча и дал отмашку на задержание — целый состав по прибытии на станцию окружили вооруженные люди с револьверами наготове; пассажиров немедленно вывели, а весь до единого персонал доставили в участок. Изъяли документы, обыскали поезд вплоть до каждого колеса, а когда нашли, что искали, стали разбираться. И разбирались они, пока не явился Кристофер в сопровождении лица такой степени важности, что страшно называть, — это был его клиент — и после объясняться пришлось уже Пембруку. Головы в тот день не полетели: стороны достигли компромисса и договорились впредь сохранять контакты во избежание недоразумений. Задержаний с тех пор не проводилось, поезда ездили по всей стране, но и полиции взамен доставались ценные наводки о том, кто, куда и что перевозил из совсем уж нехорошего, что противоречило политике «Charing Railways» и могло поставить под удар репутацию. И овцы целы, и волки сыты, иными словами. — За господином Уолшем не числится убийств, однако я ни за что не поверю, что ему удается держать огромную компанию в ежовых рукавицах исключительно путем убеждения и финансового стимула. Его сотрудники знают, на что подписываются ради денег, и что-то определенно заставляет их держать рот на замке до последнего, когда это необходимо. Стивенсон отреагировал на его слова спокойно, с мудрой терпимостью, пускай методы господина Уолша с недавних пор были знакомы ему не понаслышке. — Следуя такой логике, можно предположить, будто половина района в курсе происходящего, — высказался он в стремлении отойти от темы на безопасное расстояние. — Что мисс Палмер, что остальные. Если мне не изменяет память, там живут как нынешние, как и бывшие сотрудники. Не потому ли они так несговорчивы? — Не могу ответить вам наверняка, мистер Стивенсон, и разбираться жажды не имею, но основная наша проблема действительно в людях. Любые сведения от них мы всегда обязаны проверять, а не полагаться на слова. В случае мистера Донована, к примеру, известно, что алиби у него неоспоримое, а размер ноги седьмой, что на два меньше нужного. Вдобавок очевидных причин убивать мисс Палмер у него, судя по всему, не было никаких. — Вы определили размер его обуви, не спросив?.. — озадачился Нельсон, но тут же догадался сам и восхитился: — Когда уронили документы и стали их поднимать. Какой ловкий ход. Ловкий, да. Он нигде подобного не видел и вовек бы до такого не додумался. — Это моя работа, только и всего, — отозвался Йенс сдержанно, хотя ему, безусловно, было приятно. — Могу задать еще вопрос? — Разумеется. — Вы верите в то, что Донован не имел понятия о связи мисс Палмер с его начальством? — А вы? — как человек прямолинейный, Рихтер так же уверенно переводил стрелки и ждал теперь от Стивенсона внятного ответа, однако тот был немногословен: — Скорее нет, чем да. — А вот я совсем не верю, — фыркнул Йенс, откидываясь на спинку кресла. — Более того, не исключаю, что он их друг с другом-то и познакомил, в чем вовек не признается. Оно немудрено: сдается мне, за неугодную болтовню он сам рискует бесследно исчезнуть, но сути это не меняет. Нам разрешили вести это расследование, — акцентировал он возмущенно, — при этом имен нам не дадут, чистой правды нам не скажут, — загибал пальцы, — так еще и могут вмешаться в любой момент. Праздник, а не работа. — Я все ждал, — произнес Нельсон, не зная, как комментировать услышанные жалобы, — он вспомнит что-нибудь об Итане, даже если вскользь, а он не вспомнил. Не вспомнил, да. — Верно, но я и не спрашивал. Вы не думайте, у меня еще остались к нему вопросы — не столь важные, но тем нем менее. Просто задавать их сегодня было бы опрометчиво. Во-первых, все карты на стол никогда за раз не выкладывают, а во-вторых… если дело не продвинется ни на дюйм, мистер Донован станет единственным шансом потянуть время до того, как о нераскрытом убийстве мисс Палмер все забудут. Насущные темы к обсуждению исчерпали себя, и под гнетом возникшей тишины стало неудобно. Оба — что Нельсон, что Йенс — избегали встречи взглядами, словно боясь увидеть в глазах друг друга отражение собственной неловкости, и это их молчание продлилось бы еще, если бы Стивенсон не осмелился его нарушить. Он сделал вдох, но слова застряли в горле, превратившись в едва слышный кашель, сквозь который он узнал, мог ли идти. Рихтер не возражал. Он не встал, чтобы проводить его или хотя бы пожать ему руку, а Нельсон был готов к этому и не стал предлагать. — Спасибо, — Йенс простился с ним кивком, выслушал ответные благодарности, а потом вдруг обронил ему вслед ненавязчиво: — И доктору Картеру передавайте привет!

***

Выйдя в коридор и устремившись к лестнице, Нельсон затем спустился этажом ниже и только там позволил себе выдохнуть. Воздух казался свежее и чище, чем за массивной дверью кабинета, где каждое слово отзывалось эхом в накаленных нервах, и стало легче. Он взялся за поручень, обождал чуть-чуть, приводя в порядок и голову, и дыхание, и стал неторопливо шагать вниз по холодным каменным ступеням. Он справился. Разговор, за исход которого он накануне испереживался, остался позади, и теперь он мог как следует обдумать его без лишнего гнета. Достигнув холла — неизменно шумного и полного народу — он увидел там, у стойки в самом углу, инспекторов, которые трудились в поте лица: Энтони монотонно шлепал печатью на каждой бумажке из огромной стопки, что была на столе, а Чейзу работа выпала самая ответственная: вовремя эти бумажки перелистывать. Нельсон беспокоить их не стал, как раз напротив: умело затерялся среди людей по дороге к выходу, чтобы не привлекать их внимание — почему-то ему показалось, будто они могут задержать его в участке своими разговорами. Однако позже выяснилось, что избегать ему следовало отнюдь не их компании. Уже на улице, где ветер приятно обдувал разгоряченное лицо, а солнце все же скрылось за облаками, Стивенсон опомниться не успел, как был замечен группой кавалеристов. Они гнали коней с пересменки в полицейскую конюшню и, встретив Нельсона, немедленно его окружили. Узнали, какими судьбами он тут оказался, еще и в столь деловом виде, а затем пригласили его опрокинуть с ними по стакану пенного. Но и этим не кончилось: у них кобыла вдруг начала своенравничать под седлом, с трудом поднималась в галоп и кидалась на других лошадей — черт знает, что взбрело ей в голову. — Ну будь ты милостив, доктор, окажи нам честь. Или ты теперь у комиссара в подмастерье? — сказал ему один из всадников и заговорщицки улыбнулся, перебирая в руках поводья. Пить Стивенсону не слишком хотелось, да и работать тоже, но он не отказал давним знакомым, которые всегда отыскивали ему пустое стойло на день-другой и регулярно обращались за помощью. Он посидел с ними около часа: смеялся, слушал и говорил сам, когда спрашивали, а как только надоело, раскланялся и ушел с несколькими господами в конюшню, разбираться с проблемой: мало ли, животное беспокоит какая-то неочевидная травма. Проводить серьезные манипуляции он возможности не имел, о чем сказал сразу, — одет не по случаю — однако мог сделать предположения, чтобы завтра, приехав в рабочей одежде и с инвентарем, проверить их. Если вообще потребуется. — Эта кобыла жеребая, — заявил Нельсон без доли сомнения, едва ему вывели лошадь. Он осмотрел ее живот, потрогал, послушал, прислонившись к брюху головой, и взглянул на остальных так, словно над ним подшутили. — Месяц девятый уже, не меньше. Девятый, да. Летом выжеребка будет. Кавалеристам сделалось смешно — всем, кроме одного, кто на кобыле последние годы регулярно ездил: — Как это понимать? — разошелся он и за голову схватился, а сигарета выпала со рта. — Когда успела? Э-э-э, дела! А я-то все думал, она это, с зимы у меня разнеслась на овсе запаренном и шерстью обросла. Мужики засмеялись. Сами они, выяснилось, давно стали догадываться, что он за своей кобылой не уследил, но не было ни доказательств, ни свидетелей. Как-то раз ему даже об этом намекнули, однако он решимо отмахнулся. А зря. — Тебе б на грудь поменьше принимать, — не удержался Стивенсон, а тот на правду и не обиделся. — Поди, на выгул ее отвел и не приметил, с кем. Кавалеристы так и загромыхали раскатистым хохотом, взволновав животных. Даже кошки, что спали на тюках сена, и те поподнимали головы. — Это ж ей теперь что получается… стоять надо, что ли? Фу ты, незадача! А я ведь на ней только по городу рассекал, — он все сокрушался, но потом остыл, вспомнив, что лошадей в конюшне предостаточно: — Вчера вон, слышь, вора догнал, — и принялся рассказывать в мелочах, как оно случилось, какая выдалась погоня, ведь Нельсон был единственным здесь, кто не знал об этой героической истории. — Прям так подскочил и раз его за шиворот! Стивенсон улыбнулся и ответил ему с тем восхищением, на которое тот рассчитывал, а затем, всем услужив, проверил часы, извинился и драматично сообщил, что ему пора: дел невпроворот. По пути до улицы, откуда Стивенсон намеревался выловить себе кэб, он невольно зацепился взглядом за кафе с пестрой вывеской и привлекательной витриной, отобедать в котором горячо любил некто Генри Картер. Он отстоял там небольшую очередь, что традиционно возникала перед закрытием, купил по выгоде овсяные маффины с черникой и только потом, будучи довольным сверх меры, остановил крытый экипаж.

***

Когда Нельсон вернулся домой, на улице моросило и рваные хмурые тучи покрасились морской синевой. О том, что Генри приехал, он узнал по разобранной карете и от Майкла лично, который, сидя на любимом треснутом пне под козырьком конюшенных ворот, начищал сбрую. — Угощайся, — сказал ему Нельсон, протягивая вынутый из сумки маффин. Тот поначалу сконфузился, от неожиданности подумывая отказаться, но все же улыбнулся в ответ и с благодарностью принял угощение. Он уведомил его, что завтра к девяти подаст карету, как было велено, и они до утра распрощались. Дома Нельсона встретили осторожно, без шума: Генри вылез из гостиной, дошел до столовой и там встал, опираясь на проем. Лицо его было внимательным, а взгляд цеплялся за любые детали, в особенности за овсяные маффины с черникой, которые Стивенсон первым делом выложил на обеденный стол. — Ну давай, — с зудящим нетерпением начал Нельсон, трогая чайник, который совсем недавно кипятили: традицию пить чай в пять вечера Картер соблюдал не хуже клятвы Гиппократа. — Спрашивай, как все прошло. — Я не алиенист, конечно, и отбирать твой хлеб не собираюсь, но судя по твоему настроению, нормально, — с радушной улыбкой и добрыми глазами подметил Генри, заманившись выпечкой, и оказался прав: — Я бы даже сказал, хорошо. Хорошо, да. Но это с моей стороны. Со стороны расследования все, конечно, очень даже плохо. Оно в шаге от краха, и мы ничего с этим не можем поделать. Занимательно, с каким достоинством он произнес то самое «мы», не заметив этого за собой. — Приятно слышать, что обошлось без недопониманий. — Не совсем, — обмолвился Стивенсон вскользь, без подробностей. — Однако ничего кошмарного, я готовился к худшему и рад был ошибиться. Генри тоже был рад. Йенс много для него значил — лучший друг, как-никак, без него в жизни трудно, а про Нельсона и говорить не стоило. Ему меньше всего на свете хотелось, чтобы двое его близких людей не сошлись характерами настолько, что пришлось бы разрываться, однако он давно знал Рихтера и то, что своего истинного характера в работе он наедине почти не показывал — видимо, считал это скучным. Впрочем, Стивенсону эта информация в данный момент была ни к чему. Нельсона не пришлось уговаривать — с легкой руки он пересказал свой день с утра и до нынешнего времени, а в довершение деликатно прибавил, что, вообще-то, у него нет никакого права раскрывать такие детали непосвященным в дело людям, но ради Картера он готов сделать исключение. — Вот как, — протянул Генри с натянутым спокойствием, пока тот от души смеялся. — Ну спасибо. Жаль, годы не те, иначе бы в пол откланялся. — Я несерьезно, несерьезно! — Стивенсон замахал руками. — Всего лишь раздуваю свое мнимое величие, видишь ли. Меня сегодня назвали… Как же там… — скривился, почесывая затылок. — Подмастерьем комиссара! Генри хохотнул в кулак и вздрогнул плечами. — Почетное, однако, звание. Йенс даже инспекторов своих в кабинет не пустил. Наверное, опять в чем-то провинились, чего о тебе не скажешь… Господи, как вкусно, — свежие, мягкие маффины вынудили его прерваться и закатить глаза от удовольствия. — О чем-то, да говорит. — Несомненно. Понимать бы еще, о чем именно. Нельсон не раз видел, как оценивающе Йенс на него поглядывал и каким пресным становилось временами его лицо. Он изучал его, точно экспонат в картинной галерее, но не как обыкновенный зритель, а как эксперт, жаждущий отличить подделку от оригинала. Но Стивенсон принял это бесстрастно: в конце концов, цели переубедить Рихтера в чем-либо он не держал, от него требовалось внимание к деталям и честное мнение, каким бы оно ни оказалось. С поставленной задачей он, по его мнению, справился, а верить его словам или нет — решать комиссару. Если дело двинется с мертвой точки и работа над ним продолжится, не исключено, что риторика у них будет иная, менее терпимая к разногласиям, однако для первого разговора тет-а-тет все прошло великолепно. — А впрочем, ладно. Если он будет чем-то сильно недоволен, он всегда может отстранить меня, я не обижусь, честное слово, мне с ним детей не крестить, — клятвенно заверил Нельсон, ни слова не приврав. — Я больше думаю, знаешь, о мисс Палмер… — добавил он уже без прошлого задора. — О том, как ее жизнь пустилась под откос, а она никак не могла изменить ее к лучшему, хоть и мечтала об этих переменах. Каким-то образом ей удалось сохранить в сердце много доброты и выглядеть в глазах других достойно при совершенно недостойном для нее занятии. Судя по тому, что рассказывают о ней остальные, она практически не принимала помощи, даже когда в ней нуждалась. Стало быть, потому что не получила ее раньше от того, кто должен был стоять за нее горой. Картер с ним согласился, и вся эта история, в его понимании, была ужасной, с какой стороны ни взгляни. — А еще тебе передавали привет, — дополнил Нельсон и к изумлению обнаружил, что Генри умял почти всю выпечку, пока он тут распинался. Непорядок. — Спасибо, — улыбнулся Картер, вытирая рот от крошек. — Я тронут и польщен. — Ну а у тебя что? Встретился с Лайонелом, как планировал? — Встретился. Они должны были обсудить случай миссис Мерфи — опасный и неоднозначный, как Генри сам вчера его описал. Главу семьи он назвал мужчиной отчаянным при всем нажитом богатстве, а потому непредсказуемым, и его отрицание истинного расклада дел граничило с нездоровым. Но Картер и не таких видал за годы врачевания, поэтому диалог между ними состоялся конструктивный и сдержанный. Сама пациентка показалась ему натурой весьма сознательной: она как будто бы все понимала, но то ли не могла донести это до супруга, то ли не хотела. — Обрадовать мне его было нечем, поэтому сказал как есть: любые стандартные решения успеха, вероятнее всего, не возымеют, а любые нестандартные принесут колоссальные риски, — объяснил он далее. — Но выбор за ним, я в таких случаях советов и прогнозов не даю. Это его клиенты, не мои, а крайним быть мне не хочется. — Справедливо, — согласился с ним Нельсон, помешивая сладкий чай. — А что бы сделал ты на его месте? — Отказался. — Отказался? — переспросил он, потому как не привык слышать от Генри это слово, однако тот в своей позиции не сомневался: — Медицина по-прежнему слепа во многих вопросах, а ситуация миссис Мерфи отягчается ее положением. Я думаю, плод истощает ее быстрее, чем действует назначенное ей лечение, и обратить вспять этот процесс едва ли получится. Я внес корректировки в ее рацион и предписал больше проводить на солнце, вопреки рекомендациям другого врача, но нет никаких гарантий, что будет результат. Стивенсон выслушал его, молча что-то уяснил из сказанного и уточнил напоследок: — А сам Лайонел что, отступать не намерен? Картер сложил губы и медленно замотал головой с удрученным, даже разочарованным лицом, в котором без труда читалось негласное «увы». — В силу молодости? — Боюсь, это не плоды его молодости. Это плоды боли, через которую он прошел, что в разы хуже. Он человек инициативный, как известно, что в целом хорошо, но если знать меру. Надеюсь, он сможет вовремя отделить зерна от плевел и не брать на себя слишком много, иначе… — щелкнул языком. — Опыт может быть весьма горьким. Цена ошибки для патологоанатома и для врача несравнима, ему придется рано или поздно это понять. Нельсон не нашел, чего бы добавить, и решил промолчать, отметив про себя, что надо бы написать и напроситься в гости. Ланкастер как был ему неинтересен, так и остался — ему сполна хватало узнавать о нем от других, а вот по Джанет он искренне соскучился и с удовольствием бы услышал из первых уст, как обстояли ее дела после изменения и статуса, и фамилии.

***

— Что могу вам сказать, господа, — заявил Йенс инспекторам, заглянувшим к нему под конец дня. — Увлечение на грани шарлатанства. Они спрашивали его о разговоре в целом, а не о Нельсоне конкретно, однако начал Рихтер именно с него. — Человек должен быть компетентен в чем-то одном, тогда его можно назвать профессионалом, — парировал он, заметив, что его не совсем поняли. — Когда же передо мной сидит скотный доктор и на полном серьезе принимает участие в расследовании, это вызывает в моей голове диссонанс! Энтони с Чейзом стояли молча и слушали, и каждый из них старался придать своему облику максимально важный вид без толики прорывающейся улыбки. И никто не осмелился напомнить комиссару, что единственным, кто добровольно взял мистера Стивенсона на работу консультантом, был он. — Это вы, конечно, правильно говорите. Но ведь есть же примеры… Вот Леонардо да Винчи, — возразил-таки Чейз с легким трепетом в голосе. — Он много в чем преуспел, и все одновременно. Йенс даже растерялся, осмысляя довод, получить который ожидал меньше всего, а Энтони поджал губы, вдохнул и мигом опустил глаза, чтоб на месте от хохота не разорвался. — При всем уважении к мистеру Стивенсону, — ответил Рихтер, и упомянутое им уважение было слегка преувеличено. — Он не Леонардо да Винчи и не близок к нему, пускай человек, однозначно, не глупый. Он даже сам не в состоянии объяснить, на чем основаны его умозаключения, кроме как его собственном восприятии. Это нелепо, так может сказать любой человек с развитой фантазией и чувством такта. Не то чтобы я сильно рад платить ему из общего бюджета, но есть у меня подозрения, что отсутствие у него и у его занятия авторитета может сыграть на руку, когда традиционные подходы ограничены. Хотел бы он развить мысль еще немного, упомянув, что Нельсон, помимо остального, умел сходиться с людьми и успешно этим пользовался себе во благо как в карьере, так и в личной жизни, да не стал, поскольку навязывать свое мнение и выходить за профессиональные рамки было не в его правилах. Вместо того он отдал инспекторам на изучение записи, которые сделал за время дискуссии с мистером Донованом, отпустил пару комментариев для большей ясности и в конечном итоге подвел неутешительную черту: если в ближайшие дни ничего не двинется с места, дело будет передано в архив.