The Strength in Vulnerability

Он идет на жертвы ради совершенно незнакомых людей. (Ты мне нравишься, я просто тебе не доверяю…) Он плохо умеет себя защищать. (От тебя, Ойкава. Савамура защищал его от тебя) Ойкава выругался и потер глаза. Слова отчета, который он должен был представить сегодня днем, слились на мониторе в одну большую массу текста без начала и конца. Он чувствовал, как мысли вырвались на свободу и носились в мозгу, сталкиваясь друг с другом и производя ужасный шум. Хотелось бить мячом в землю, пока не заболит рука, но ему не разрешили. Может быть, немного кофе или свежий воздух помогут. Он должен был сделать что-то, что помогло бы продолжать сидеть перед ноутбуком и не смотреть сквозь него. Тяжело вздохнув, он встал и неторопливо направился в комнату отдыха, ослабляя галстук. Голова начинала болеть, а от флуоресцентных ламп защипало в уголках глаз. Вскоре вошел Яхаба. Он оглядел Ойкаву, без сомнения, заметив отреченность в выражении его лица, и прищелкнул языком. – Тяжелая ночь? – спросил, наливая две чашки несвежего кофе и протягивая одну другу. Он вытащил горсть пакетиков сахара из корзины у кофеварки и бросил их на стол. Один заскользил слишком далеко и приземлился шатену на колени. Ойкава зажмурился, потом снова открыл глаза. Это не помогло. – Я в порядке. Просто работа. – Выглядишь неважно, – Яхаба сел, подтянув колени брюк. Он выглядел таким взрослым, развив в себе лидерские качества, которые раньше никогда по-настоящему не проявлялись. Лишь мельком, когда парня сделали капитаном вскоре после окончания Ойкавой школы. И теперь он расцвел в полную силу: в 24 года (нет, подождите, ему сейчас 25, боже милостивый) был едва узнаваем как неуклюжий пятнадцатилетний кохай с широко раскрытыми глазами, который когда-то боготворил свои навыки сеттинга. – Ты хочешь поговорить об этом? – Нет. – Уверен? Ойкава сверкнул глазами. – Я устроил тебя на эту работу, Яхаба-кун, и я же могу легко тебя уволить. Парень ухмыльнулся. Подобные угрозы увольнения сыпались еженедельно, но они оба знали, что этого никогда не случится. – Только не заставляй меня звонить Ивазуми. Выпей немного воды, прежде чем снова упадешь в обморок. – Хорошо, мам. Яхаба встал и взъерошил чужие волосы – несмотря на небольшую разницу в возрасте, он отбросил прежнюю формальность и начал относиться к Ойкаве как к равному (к большому огорчению последнего). – Я бы сказал тебе идти домой, но я знаю, что ты этого не сделаешь. Просто не работай слишком усердно, особенно если тебе нездоровится. – Я не болен! – Ты выглядишь ужасно, Ойкава. Вздремни под своим столом или что-нибудь в этом роде, – Яхаба глупо улыбнулся и направился обратно на рабочее место. Ойкава уставился на свою кофейную чашку, словно та была лично ответственна за все его неудачи. Чашка отказалась извиняться, упрямо оставаясь неживой. Он тяжело вздохнул и встал, чтобы найти зеркало, думая, что из всех его бесчисленных проблем на данный момент можно, по крайней мере, привести в порядок волосы. Через пять часов работы и три ужасно долгих совещания, проведенные с минимумом вовлеченности, Ойкава обнаружил, что снова сидит за своим столом и очень, очень не хочет идти домой. По крайней мере, здесь были дела, которые нужно было выполнять, независимо от наличия сил и желания. Но дома он вновь оставался наедине со своими мыслями, и перспектива провести время с перевозбужденным мозгом совсем не радовала. Большинство коллег уже ушли. Яхаба, как обычно, препирался по телефону, надевая пальто, и это сильно напомнило Ойкаве Ива-чана. – Нет, я специально сказал начать размораживать его в шесть, или мы не сможем поужинать, пока… о, нет, даже не пытайся. Я отправил, по крайней мере, три отдельных сообщения. Ну, это не моя вина! Как ты мог пропустить неоново-розовую записку на зеркале в прихожей? Куда еще мне надо было ее прицепить, чтобы сделать более очевидной? – голос Яхабы становился все менее и менее слышным, когда он шел по коридору, выразительно жестикулируя в воздухе. Ойкава вытащил свой телефон и перебросил его из руки в руку. Нужно позвонить Ива-чану и все обсудить. Но, чтобы проглотить гордость и признаться в собственных тревогах, требовалось мужество, а он в данный момент чувствовал себя не самым сильным. Вместо этого он набрал Сугаваре. Но трубку взял не Сугавара. – Ну, привет, – отчетливо произнес женский голос. Ойкава оторвал телефон от уха и с недоумением уставился на экран, на мгновение задумавшись, не ошибся ли он номером. Но нет, это определенно был Суга, что подтверждал его контактный идентификатор. – И тебе привет. Могу я спросить, кто отвечает на звонки Суги-чана за него? – Матсушита Сатоко, очень приятно. Если ты ищешь Сугу, то в данный момент он занят. На 48-м шоссе произошло столкновение трех машин, так что ночь будет долгой. Ты же его парень, верно? – Да, я его парень. – Я могу передать ему, что ты звонил, если хочешь. – Нет, не утруждай себя. Я перезвоню позже. – Как хочешь. Было приятно поговорить с тобой, заклятый враг Суги-куна. Брови Ойкавы взлетели вверх. – Извини? «Заклятый враг»? – Так он сказал, когда ты впервые пришел. Предполагаю, что все гораздо сложнее, но прозвище прижилось. – Честно говоря, я не уверен, что чувствую по этому поводу. – Ты же тот самый спонтанный-жаркий-секс-в-кладовке-парень. Просто «заклятый враг» звучит покороче. – К твоему сведению, это была не кладовка, а полноценная комната с надлежащим замком на двери. У меня есть стандарты. И Суга-чан тебе все рассказал? – Ему не нужно этого делать, доказательства были налицо. Хорошая работа, кстати. – Спасибо, – сказал Ойкава, невольно улыбнувшись. – Вообще никаких проблем. В любом случае, меня вызывают пришивать палец. Надеюсь, когда-нибудь снова увидеть тебя! Девушка повесила трубку. Ойкава выключил телефон, странно успокоенный.

х

Сатоко прикусила губу так, что это наводило на мысль о неприятностях. – Ну? – сказал Суга, снимая пару латексных перчаток. – Угадай, с кем я разговаривала… – она мило посмотрела вверх и в сторону, сцепив руки за спиной. Суга ухмыльнулся. – Мне правда нужно это делать, или сама скажешь? – Если я попрошу, ты действительно поймешь? Он сделал вид, что очень серьезно размышляет над этим. – Думаю, да, но у меня такое чувство, что ты все равно проболтаешься. – Эх, верно. МакСтими* звонил тебе. Я, как настоящий друг, предложила что-нибудь передать, но он сказал, что сам перезвонит. – МакСтими? – Ну, он явно больше не твой враг, а жаркий-секс-в-кладовке-парень звучит не очень. – Почему не МакДрими? Почему он должен быть таким подлым? – Суга сделал паузу. – Хотя нет, беру свои слова обратно, он действительно подлый. – Сурово, Суга-кун! По телефону он казался совершенно очаровательным. – Да, но мы занимались сексом на территории больницы. Сатоко постучала пальцем по подбородку. – Но, по сути, МакДрими тоже на такое способен. – Хорошая мысль, – Суга взял свой телефон со стола и проверил, нет ли сообщений. Его улыбка была мимолетной, но Сато поймала ее. – Ооу! Он по-настоящему нравится тебе, не так ли? Суга вздохнул. – Да. Похоже, я питаю слабость к раздражающим личностям. Кстати, о них, разве тебе не нужно работать? Девушка усмехнулась. – Я целитель по профессии, и это простирается дальше, чем уход за больными. Как у гуру личных отношений, мой долг – обеспечить твое счастье. – Да, – сказал Суга, глядя на груду бумаг на столе, растущую по мере их разговора, – ты права. На самом деле больные могут подождать, это гораздо важнее. Жаль, я не плачу тебе за то, чтобы ты болтала с моим парнем. – Подшучивали, – сказала Сатоко, хватая стопку диаграмм, – мы просто подшучивали. Существует тонкая грань между стебом и флиртом, и я ее не пересекала. – Можно было бы надеяться. Сато щелкнула языком и пошла проверять своих пациентов. – Не флиртую! – крикнула она через плечо. Суга рассмеялся и отмахнулся от нее.

х

На этот раз ребята встретились на вокзале и вместе пошли в кафе. Это была та злополучная кофейня, но Суга втайне надеялся вернуть ее в качестве места для свиданий и избавиться от небольшого, но дурного предчувствия, которое возникало у него всякий раз, когда он проходил мимо. В конце концов, здесь подавали восхитительное клубничное дайфуку. Суга заказал два кофе и широкий ассортимент моти. По какой-то причине сегодня ему хотелось сладкого. Должно быть, виной тому особенно радостное настроение: сладости и счастье всегда хорошо сочетались. Ойкава сунул в рот зеленую моти еще до того, как тарелка опустилась на стол. Суга с улыбкой сел напротив и приступил к дайфуку, предчувствуя, что пирожные долго не проживут. – Итак, – сказал он между небольшими укусами, – как тебе прошедший ужин? – Бокуто и Куроо, похоже, справляются с большим трудом. Но они мне нравятся. И Бокуто ценит мой талант к плаванию, так что я не могу жаловаться. Суга рассмеялся. – Он никогда не видел, как ты плаваешь. – Да, что ж, это не помешало ему выразить свое восхищение. И в этом он прав; в конце концов, я действительно неплох. Их колени соприкоснулись под столом. – Может быть, мне придется как-нибудь приехать и тоже посмотреть. Ойкава улыбнулся, глядя в свою кружку. – Может быть. За столом воцарилась тишина. Он взял еще один шарик моти и начал разбирать его на части, изучая внутренности. Суга перевел взгляд с глаз парня на его руки, двигающиеся слишком быстро и беспорядочно. Казалось, что-то было не так. – Ты сегодня довольно тихий. Все в порядке? Ойкава поднял глаза и прогнал хмурое выражение с лица. – М? Нет. Я имею в виду, да, все хорошо. Я в порядке. – Ты уверен? Ойкава открыл рот и снова закрыл его. Он посмотрел вниз на крошащийся моти. – Я… тут подумал. – Да? Ойкава уставился в витрину магазина. Он, казалось, собирался с мыслями, и Суга позволил ему подумать, медленно высыпав в чашку один пакетик сахара. Он помешал, наблюдая за растворяющимися частичками, сделал глоток и помешал еще немного. – Я не знаю, как об этом заговорить, – едва разборчиво пробормотал шатен. – Что ж, нет ничего плохого в том, чтобы попытаться. – Может быть. Забудь об этом. Мне не следовало ничего говорить. Суга откинулся на спинку стула, пытаясь скрыть небольшое раздражение. – Ты можешь поговорить со мной, ты же знаешь. Я не кусаюсь. Раздался горький смешок. – Я знаю. Черт, мне ли не знать. – Что это должно означать? – слова Суги прозвучали отрывисто, и он прикусил внутреннюю сторону щеки. – Ничего. – Не похоже, чтобы это было пустяком. Ойкава сверкнул глазами. – Мы сделаем это, не так ли? – Сделаем что? – Ты собираешься давить на меня, пока я не сдамся и не расскажу тебе, что меня беспокоит? Ты уверен, что хочешь это услышать? – Хорошо, во-первых, я не хочу давить на тебя. Если не готов это обсуждать, то не нужно. И во-вторых, почему бы мне не захотеть знать? Ты расстроен, позволь мне помочь. Ойкава закатил глаза. – Ну конечно. Нет, знаешь что, давай поговорим об этом. Дадим шанс немного поработать твоим чарам Сугавары, хорошо? – О чем ты, блять, говоришь, Ойкава? Тот нахмурился еще сильнее и снова уставился в окно. Суга ждал, не сводя глаз с его лица. Это было очень, очень неприятно. После нескольких затянувшихся напряженных минут Ойкава резко опустил руки на стол и повернулся лицом. – Я что, один из твоих «благотворительных дел»? – он заключает последние слова в кавычки пальцами. – Прости, что? – Савамура, кажется, думает, что ты какой-то святой. Ты здесь только потому, что жалеешь меня? – Ойкава, что ты делаешь? – Я ужасно вел себя с тобой, а ты все еще здесь. Почему? Ты думаешь, меня нужно спасать? Или ты просто слишком мил для своей же благосклонности? Слова точно прилетели кулаком в живот. – Из всех людей я думал, что хотя бы ты не увидишь меня таким. – Каким? Суга подался вперед в своем кресле. – Ты знаешь, как это утомительно? Люди все время называют меня ангелом. Я делаю то, что делаю, не потому что у меня есть этот бездонный запас великодушия. Я – это просто я. И потом, у меня за спиной нарастает это давление, как будто я все время должен быть Матерью Терезой, а что, если я устал? Что, если у меня выходной, и я не могу всех защищать? Если ты на кого-то огрызаешься, то это нормально, просто потому что Ойкава есть Ойкава, но если это сделаю я, все вокруг придут в ужас. Миру, блядь, наступит конец, если Суга слишком измотан или слишком раздражен, чтобы быть милым и больше не может этого вынести. – Что ж, мне жаль, что ты так себя чувствуешь; не могу представить, что ты сделал, чтобы заслужить такое ужасное бремя. Сугавара покачал головой. – Да, представь, это тяжко. И, может быть, я сам навлек это на себя, может, мне следовало с самого начала быть более подлым, – он замолчал, с трудом сглотнув. – Как и я? Это то, что ты пытаешься сказать? – Что? – Суга почувствовал себя где-то между замешательством и раздражением. – Нет! Не приписывай мне собственные мысли! – Но я же такой, да? Я был мелочным и непростительно грубым в старшей школе. Савамура, похоже, не думает, что я изменился, а почему ты должен? – Я не основываю свое суждение о тебе на семнадцатилетнем Ойкаве, – он перешел на резкий шепот. Люди вокруг начали коситься. – Я готов выбросить все, что помню о тех временах, потому что ты другой, ты действительно был добр ко мне, и это главное. – Такой доверчивый, Суга-чан. Как свято с твоей стороны простить мне все прегрешения. Челюсть Суги сжалась, зубы слегка оскалились. – Прекрати, ладно? Просто остановись! Если ты собираешься возвести меня на пьедестал, как это делают все остальные, то оно того не стоит! Ошеломленные, оба сидели, замолчав на мгновение, когда осознание свалилось на голову. Неужели он действительно только что сказал, что готов со всем покончить? Разум попытался отступить, но язык словно онемел. – Отлично, – Ойкава встал и сдернул пальто со спинки стула. – Раз ты так считаешь, я пойду. – Ойкава… – Что? – он стоял, засунув одну руку в карман, и выглядел совершенно разъяренным. Суга попытался что-то сказать, что угодно. Но ничего не вышло. Выражение лица Ойкавы сменилось с гнева на полное отсутствие эмоций, и, не сказав больше ни слова, он ушел. Суга сидел, во второй раз уставившись на ту же самую дверь кофейни и задаваясь вопросом, что, черт возьми, только что произошло. Он оставил чашки и полупустую тарелку моти на столе и вышел, двигаясь на автомате и без особого осознанного направления. Он больше не мог видеть темную макушку, исчезнувшую где-то в толпе на тротуаре. В одно мгновение Ойкава был здесь, а уже в следующее исчез. Значит, так надо.

х

Суга сел в сапсан в оцепенении. Вокруг сновали люди, они задевали его плечами, толкали, наступали на ботинки. На самом деле, он этого не чувствовал. Он слишком долго смотрел в окно и пропустил свою станцию, затем вышел через три остановки и сел на возвращающийся поезд. Будь это любой другой день, он был бы зол на себя, но сегодня все, казалось, не имело значения. Он мог бы часами кружить по городу, и это, вероятно, тоже не имело бы значения. Нависли тучи, скоро должен был пойти дождь. Суга подумал, не попадет ли он под ливень, но этого не случилось. Он добрался до дома, как обычно; вышел из лифта, отперев дверь привычным движением запястья. Поставил ботинки в шкаф и повесил пальто, как и каждый божий день в этой квартире. Он огляделся, осматривая книжные полки, диван на троих, брошенные чашки на столе. Тяжелая тишина сдавила грудь. Он включил радио, чтобы побороть тоску, и песня, в которой он узнал любимую какофонию джей-поп Бокуто, наполнила его уши… по крайней мере, хоть что-то. Он сел на диван и уставился в никуда. Прошла целая вечность, прежде чем навернулись слезы.