Бабочка

Мистер Бон, мужчина лет сорока, работал в психиатрической лечебнице номер 111, находившейся на Солнечной улице. И сегодня, в особенно странный свой рабочий день, особенно солнечный, после двух недель дождей, принимал у себя девушку, которую лечил уже больше года. — Эшли… Думаю, на сегодня мы закончим. Тебе пора в постель. На широком дубовом столе мерно тикал метроном, стоящий на кожаной записной книжке. Высоко поднятый грузик медленно падал то в одну сторону, то в другую, и казалось, что время течет также медленно… словно его и не существует вовсе. То в одну сторону, то в другую.

Тик.

Тик.

Тик.

— А я думаю, что нет. Знаете, мистер Бон, а мне есть о чем поговорить с Вами. Не о лекарствах. Не о медсестрах. Просто поговорить. Вы найдете… немного времени для меня? В широкое, чистое окно бил яркий поток солнечного света, заполняя собой всё помещение, стараясь забраться в самые темные уголки. Он играл с пылинками, щекотал нос. Давал насладиться собой после двух недель своего отсутствия. Дарил тепло и нежность.

Дарил радость.

Дарил мысли.

—… Хорошо. Хорошо, Эш, давай, мы поговорим, — он сел за стол и положил свой блокнот с записями. Он приготовился слушать, — Что ты хочешь мне рассказать?

В этот день все было иначе.

Все было ярче.

Все было таким особенным. Особенно медленным. Особенно спокойным. Особенно приятным. Особенно теплым. Особенно живым. И особенно мёртвым. Эта тонкая грань, между светом и тьмой, между двумя мирами, между реальностью и вымыслом. Она была сегодня особенно заметна. Она была особенной. — Я… Я хотела Вам рассказать о том. о чем думала вчера. Я размышляла о жизни. О своей жизни. О Вашей жизни. Нет, послушайте меня! Я… Я подумала, что было бы здорово, будь мы бабочками. Они ведь живут лишь один день. И это… так прекрасно и волшебно. У них есть лишь день и они любят его. Ценят каждую минуту, каждый лучик солнца, каждый взмах своими крыльями. Они могут делать все, что им хочется, ведь заснут уже вечером. Они свободны. А мы нет. Люди ненавидят все вокруг себя. И самих себя тоже. И Вы… Вы тоже себя ненавидите. И Вы ненавидите меня. Ведь у Вас так много дней, так много минут. Вам кажется, что их много. И Вам кажется, что у Вас еще есть время измениться. Изменить мир вокруг себя. Но что… что если нет? Что если у Вас нет этого времени. Что если этим вечером Вы, или, может, я умрем? Что Вы бы делали? Продолжали бы Вы ненавидеть себя? Свою работу? Клиентов? Коллег? Или сделали что-то другое? Что-то, что заставило бы Вас жить? Чувствовать? А почему Вы не сделаете этого сейчас? Мистер Бон? Знаете… Время такая странная вещь. И странна она тем, что мы сами придумали ее. Она — рамка. Выйдете же из нее, мистер Бон. Измените себя. Станьте бабочкой. Я бы хотела ею стать. Молчание повисло в воздухе терпким облаком, забивая собой глаза и уши. Время продолжало течь медленно, метроном продолжал мерно стучать, а свет все также бил в окно, больно слепя глаза. Тем же днем пациентку из палаты 11 нашли мертвой в своей постели с улыбкой на губах. Он умерла в особенно странный день, после своей особенно пламенной и странной речи, при самых странных обстоятельствах. В ее сжатой в кулак руке нашли бабочку. Еще живую, но уже не шевелящуюся. Она находилась на грани. Особенной грани между светом и тьмой, между двумя мирами. Между смертью и жизнью.

— А что если бы мы… были бабочками?

***

Мистер Бон, мужчина лет сорока, больше не работал с тех пор в психиатрической лечебнице номер 111, находившейся на Солнечной улице. Сейчас ему уже шестьдесят, он семьянин и имеет самую большую в городе плантацию бабочек. И верит, что среди них есть та самая Эшли Скипер, которая в один очень странный день вселила в него надежду. И веру. — Бабочками.