С огромным отрывом

Воистину жизнь — штука невероятная, непредсказуемая и зачастую нихуя не справедливая. Ещё вчера вопрос, кто из импрочетвёрки самый гламурный, казался глупым, а ответ на него — очевидным, как отказ монашки от приглашения на кинки-пати. С другой стороны, монахини бывают разные, а премии порой присуждаются по очень странным критериям. Арсений уверен: здесь какая-то ошибка. Антон и гламур, серьёзно? Сегодня первое июня, а не первое апреля. Но так или иначе голоса ведущих, интригуя, повторяют заговорщическим шёпотом имя его коллеги и объявляют наконец фамилию. Антон смущённо улыбается, выходит на небольшую сцену и, принимая незаслуженную награду, бормочет слова благодарности: теперь он официально самый гламурный юморист года. Как так-то, блять?! Вот уж действительно, только господу богу спасибо. По Антону видно, что он тоже удивлён происходящим: гламура в нём как у козла молока. Пусть он обвешан крутыми цепями, упакован в модные многоэтажные кроссовки и стильные, подобранные стараниями Конотопской вещи, Арсений не может отделаться от ощущения, что Антон получает не свои регалии. Пластмассовый кругляш в окольцованных руках жжёт почему-то пальцы Арсения, раздражая кончики фантомным прикосновением, словно просится к реальному хозяину. Метафорическое «руки чешутся» играет совсем иными красками, когда Арсений представляет на месте Антона себя. Он отлично знает, что даже в холщовом мешке будет выглядеть шикарно и дорого. Ни для кого не секрет, что у него гламур течет в крови, придавая ей благородный голубой оттенок. А ведь он даже не был номинирован на эту премию. И разве это справедливо? «Ты классный, Антон», — провожают его со сцены ведущие, и Арсений задыхается в бессильной злобе. Классный, ага. Но он что, хуже? О чувствах Арсения к Антону слагают легенды, пишут романы, рисуют полотна и сочиняют баллады. Фанаты воспевают эту любовь, возносят до голубых небес и чуть ли не обожествляют, не догадываясь, что у него в груди пылает к Антону совсем другое, не менее сильное, но далеко не такое романтичное чувство. Арсению хотелось бы верить, что Антон испытывает от нового титула неловкость. Но его радостные крики в сторис звучат вполне себе искренне — Арсений знает его не первый год и может отличить настоящие восторги от искусственной подделки для подписчиков. Антон не демонстрирует сомнений в заслуженности полученного звания, не загоняется проблемой соответствия своей персоны, нет — он реально рад и даже счастлив. Вот вам, блять, и гламур-тужур. Арсений всё понимает: ничего личного, только шоу-бизнес. Антон по фактам популярнее него, да что там говорить — их всех троих, вместе взятых. Его Контакты набирают обороты на ютубе, а Команды — на ТВ. Даже Филипп Киркоров знает, кто такой Антон Шастун! Сам Дмитрий Дибров назвал его коллегой. Но это всё не оттого, что Антон талантливей или — ещё чего! — красивее Арсения. Просто из всей импрочетвёрки их креативный продюсер почему-то выбрал именно Антона, проигнорировав оставшихся участников, словно их вовсе и не существует на медийном небосклоне, и стал пихать его в любую дырку. Шеминов сделал ставку и не прогадал: Антон скачет по проектам, аки породистый жеребец, принося своему покровителю славу и богатство. При всём при том конём в пальто себя ощущает не он, а Арсений. Он объективно и красивее Антона, и физически сильнее; Арсений никогда не забивает на спортивную форму, следит за питанием, считает калории и пьёт минеральную воду. Не позволяет себе лишнюю пироженку, поскольку знает: она выльется ему жирком на животе и будет стоить дополнительного получаса на дорожке или в спортивном зале. Арсению, чтоб выглядеть гламурно, по сути не нужна Наташа: он сам себе стилист и самый строгий модный приговор. Антон же класть хотел большой и толстый и на фитнес, и на стиль, и на диеты. Арсений смотрит, как Антон спускается со сцены, идёт в толпу, возвышаясь на целую голову над остальными людьми, и останавливается возле своей спутницы. Ира встречает его в зале, искренне улыбается, поздравляет и треплет по спине в каком-то даже слишком дружеском жесте. Но этого вполне хватает Арсению, чтоб испытать ещё один укол: на этот раз его кусает ревность, заползая под рёбра ядовитой змеёй. Мало того, что он не получил корону на этом празднике жизни, роль первой леди тоже занята. Арсений сам кривится от неуместного сравнения: можно подумать, иной расклад был хоть теоретически возможен. Но пусть он несколько секунд назад терзался завистью к своему другу и коллеге, это ничуть не мешает теперь испытывать схожее чувство к девушке, уютно нырнувшей под крылышко к новоиспечённому победителю. Арсению становится совсем нехорошо. И да, он в курсе: зависть — плохое чувство, которое разрушает человека изнутри, а ревность — не что иное, как боязнь потерять то, что тебе не принадлежит. Жаль только, это понимание, надёжно обосновавшись в голове, не хочет покидать пределов мозга, проникать на территорию души и распространяться на эмоциональную сферу. Но он не виноват: всё, как всегда, идёт из детства. Родители воспитывали Арсения строго. Когда он приносил домой четвёрку, отец сердито хмурил лоб и спрашивал: «А почему не пять?» На объяснения сына глава семьи обычно отвечал: «Да ладно, не оправдывайся» — и закрывал лицо огромной советской газетой, давая знать, что разговор окончен. В такие моменты Арсений неизменно чувствовал себя недостойным, недостаточно старательным и прочие «недо». С матерью тоже было непросто. Имея в голове чёткий образ идеального мужчины — сурового и сдержанного, как скандинавский воин, она не позволяла сыну проявления эмоций. Плакать в семье считалось моветоном — едва на глазах маленького Арсюши успевали заблестеть слёзы боли или обиды, мать тут же стыдила его, пеняя тем, что мальчики не плачут. И приходилось проглатывать горечь, заталкивая глубоко в себя, чтобы не дай бог не расстроить маму и не дать лишнего повода для новых укоров в слабости. Так Арсений осознал: его чувства — это больно. Поэтому он и пошёл играть в театр — это была единственная возможность выражать эмоции, пусть и чужие. Свои стали бы слишком большой роскошью. Их лучше спрятать, стереть с лица, скрыть с глаз долой за маской послушания, а то и вовсе не испытывать. Тогда к нему не будет лишних вопросов, тогда он сможет получить родительское одобрение. Из этого постулата, как Нева из Ладожского озера, логично вытекал следующий вывод: любовь нужно заслуживать. Арсений усвоил очень чётко, что никто — даже родные мама с папой, чего уж говорить о посторонних людях — не будет любить его просто так. Он должен быть хорошим, чтобы получить приятие, он должен соответствовать заданной высокой планке, он должен обязательно опережать других в бешеной погоне за успехом. Он — должен. Тогда из его жизни выйдет толк. Арсений вырос и уехал от родителей, но ощущение всевидящего ока, наблюдающего за ним сквозь расстояние и часовые пояса, не отпускало ни на секунду. И повзрослевший парень перенял у них манеру обращения с самим собой. Привыкший с детства к гонке за оценками, похвалой и вниманием взрослых, Арсений всегда старался выделиться, показать себя с лучшей стороны, продемонстрировать, на что способен, и оставить конкурентов далеко позади. Маска великолепия и совершенства настолько приросла к лицу, въелась под кожу, что Арсений сам уже запутался, где проходила её грань, насколько далеко он мог зайти в вечной беготне наверх. Порой ему казалось, что он незаметно стал тем человеком, которым всегда стремился быть — уверенным, успешным, победителем по жизни. Но стоило кому-то, вот как сейчас Антону, обойти его на повороте, как внутренний оценщик зло поджимал губы и припечатывал железным «Плохо старался!», а маленький ребёнок в душе сжимался от обиды и невыплаканных слёз. Самое интересное, что Антону, вроде как, и стараться особо не приходилось ради всех плюшек, что он получал. Тот вёл себя максимально естественно, никому не подражал, никого не строил, ничего не давил из себя. Ему достаточно было написать под фотографией бесючее «ыаыыаоооы» или спросить подписчиков: «Чё делаете?», как тут же сыпались лайки и комменты. К слову, Арсений Антона всегда лайкает и хоть бы один грёбаный раз дождался сердечка в ответ! Антона любят просто так. Не за что-то, а потому что это он. Это переворачивает мир Арсения, ошеломляя ужасающей несправедливостью. И он никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не признается, что у него тоже есть чувства к Антону. И в первую очередь не скажет об этом себе. Ведь это просто так совпало, что чисто ради этого импровизатора Арсений запустил мерч «Уберите рыбу». Фанаты многое преувеличивают, на самом деле его очень сильно злит чужой успех. Ну посудите сами: У кого перевалило за миллион подписчиков? — У Антона. Кого приглашают во всевозможные шоу? — Антона. У кого своё шоу на ютубе и передача на телике? — У Антона, мать его за ногу, Шастуна. С каждой подобной победой Арсений слышит, как нашёптывает ему противный голосок: «Он, а не ты. Он лучше, моложе, смешнее…» И пофигу, что в двадцать первом веке из каждого утюга и холодильника блогеры всех мастей кричат о том, что это уже не модно; что нужно сравнивать себя только с собой вчерашним, подмечая изменения в лучшую сторону, и хвалить за малейший успех. Что бесполезно изводить себя анализом того, в чём кто-то оказался впереди тебя. Увещевания психологов остаются гласом вопиющего в пустыне и меркнут на фоне изматывающих внутренних монологов. Арсений находит в процессе самобичевания особый мазохистский кайф — если энергию, с которой он копается во всей этой хуйне, направить на благие цели, Саяно-Шушенская ГЭС нервно курила бы в сторонке. Однако, как бы ни старался Арсений, постичь причины ошеломляющего успеха Антона Шастуна ему не под силу. В чём кроется его секрет? В природном обаянии, которое бьёт через край, и всё по голове Арсения? В обрамлённой кудрявой чёлкой милой мордашке с огромными глазищами и смешнючей родинкой на кончике носа? В нелепо оттопыренных ушах? В богатой мимике, лужёной глотке, в неповторимом, раздражающем, но вопреки всему притягивающем пофигизме, в чём? Арсений не понимает. Что было раньше, курица или яйцо? Возможно, отношение окружающих делает человека таким, какой он есть. Возможно, именно народная любовь, упавшая, как манна с неба, слепила из воронежского парня мега-популярную звезду. Возможно, там вовсе и нет никакого секрета. Просто Антону повезло, или, если угодно, на роду было написано стать любимчиком толпы, блистать в свете софитов, купаться в бешеных овациях и лучах народного признания. Нет, у Арсения всё это тоже есть, но… Но. С другой стороны, если б он мог… Если б он мог получить хотя бы капельку любви — как в стихотворении Дзёси Икита — бесплатно, безвозмездно и безвозвратно, просто по факту того, что он есть; возможно, тогда Арсений перестал бы изводить себя испепеляющей завистью и ревностью к чужому успеху. Но опыт всей его жизни, как и закон сохранения массы, подсказывает: так не бывает. По крайней мере, не у него. Арсений много работал в театре импровизаций — и стал одним из лучших в этой сфере. Он падал и поднимался, не пасовал перед трудностями — и пробился на телевидение. Он обивал пороги Ленфильма — и вот его наконец-то взяли в кино. Сколько вложено — столько получено. Ровно столько, сколько заслужено, хоть Арсений и ненавидит этимологию этого слова, корень которого перекликается с понятием «слуга». Он хочет быть хозяином своей судьбы и этой жизни, хочет с улыбкой раздавать внимание и сам решать, кого одаривать своей царственной любовью и благосклонностью. И он несёт себя по жизни так, словно всё это получилось. Красавчик Арсений Попов, граф голубых кровей, аристократичный петербуржец, танцор, эрудит и обаятельный собеседник. Звезда фотосессий, вожделенный мужчина и завидный холостяк, прекрасный и самовлюбленный, так?.. Так, да не так. То, что несведущие зрители обычно принимают за самовлюбленность, на деле есть не что иное, как жуткое, постоянное, изматывающее недовольство собой. Но Арсений не был бы Арсением, если позволил бы кому-то догадаться об истинном положении вещей. Пускай уж думают, что он действительно считает себя лучше других. В конце концов, он так долго стремился к совершенству, что, кажется, достиг его. Он закрывает инстаграм и смотрит в бар, где наряду с соседями различных ёмкостей и марок стоит бутылка Баллантайнс из дьютифришника, привезённая ещё в доковидные времена из какого-то путешествия — уже и не упомнишь, откуда именно. Она как будто смотрит на него в ответ, переливаясь янтарём. Арсений знает: заливать горе спиртным — удел слабых. Но Антон так ярко светится на фото в инстаграме, словно лично ему демонстрируя новообретённую награду, а сам Арсений так заебался притворяться сильным, что он плюёт на всё и откручивает крышку. Жидкость приятно тянется по горлу, отдавая лёгким шумом в голове и наполняя организм давно забытым ощущением «Ай, да пошло оно всё к чёрту!» и желанием творить дичь. Однако прежде чем бухать и упиваться грустью в одиночестве, надо отреагировать на инфоповод. Он — часть команды, и что бы ни творилось у него внутри, для зрителей всё должно выглядеть пушечно. Все наверняка уже поздравили Антона с победой и ожидают от него того же. С этой проблемой нужно разобраться быстро, как отрубить собаке хвост. Засунув в очередной раз свою гордость туда, откуда не возвращаются, Арсений открывает телеграм и входит в чат. Первое, что он там видит — собственное фото с рекламы Ленты. Едва Арсений набирает воздуха в грудь, Антон опережает его просьбой прокомментировать тот снимок. Он слишком хорошо знает, что выглядит на нём как воплощение великолепия, и не может удержаться от подъёбки на эту тему: — Так а что ты имеешь в виду «прокомментировать», что тебя на этом фото смущает? То, что я не получил премию Гламур? — подмигивает Арсений в камеру, цокая языком. — Кстати, Антоха, поздравляю, я думаю, из всех, кто был номинирован на эту премию, ты самый достойный, причём с огромным отрывом. Арсений пытается звучать как можно более искренне, но язык телодвижений выдаёт его: он нервно трогает очки и под конец поздравительного спича как-то нарочито кивает и зажмуривается, дабы усилить эффектность этих слов. Переигрывает. Возможно, он действительно актёр дерьмовый, и не зря его так долго не брали в кино. Далее к беседе подключается Шеминов: стебёт Арсения, что тот плохо выглядит, и это бесит. Мало того, что он переступил через себя, чтобы сделать хорошую мину при плохой игре, так ещё вынужден вдобавок выслушивать никому не всравшиеся комментарии по поводу своей внешности! Нельзя спускать такую дерзость с рук — он тут же записывает ответочку, в которой пеняет Стасу, что тот ведёт себя неестественно; на что креативный продюсер даёт заднюю и уверяет, что на новом видео Арсений выглядит прекрасно. Вкупе с тем, что сам Антон придерживается позиции нейтралитета, в разборки не влезает, благодарит Арсения за поздравление и шутит про сходство последнего с Панайотовым на той самой пресловутой фотке, это и вовсе доводит до ручки. Антон улыбается, как сытый довольный котяра, и невдомёк ему, какую бурю чувств он будоражит в душе Арсения одной этой улыбкой с тёплым голосом в придачу. Арсений покидает диалог, в то время как его покидают остатки самообладания. Он накидывается быстро, не закусывая, словно в бокале не купажированный виски, а палёная сивуха, купленная в задрипанном ларьке из-под полы. Грёбаный Шеминов! Арсений ненавидит его всей душой с момента первой встречи и чувствует, что это взаимно. Что-то промелькнуло между ними двумя на чисто интуитивном уровне: Арсений сразу понял, что с этим человеком у него регулярно будет возникать масса разногласий. Конечно, оба вынуждены считаться с мнением второго; естественно, они притёрлись за годы работы бок о бок, ибо куда деваться. Но ощущение царапающих друг друга шестерёнок отдается противным скрежетом в ушах каждый раз во время их взаимодействия. И Арсению так безумно хочется во всём обвинить Стаса, столкнувшего их с Антоном лбами — этого блядского интригана, который, отчаявшись бороться с Артоном при помощи ножниц, решил подточить его изнутри. Ведь это Шеминов устроил среди членов команды борьбу за эфирное время, вынуждая их четверых буквально вырывать себе роли в импровизационных играх. Это не кто иной, как их креативный продюсер, выбрал Антона любимчиком, оставив позади других ребят и Арсения в том числе, обрекая их на неминуемую злость и ревность. Это ведь Стас, злой гений коллектива, навязал свою воронежскую подругу, едва ли не насильно подложив её под Антона. Арсению так легко увидеть в Стасе главного врага и точить зуб на него, а не на Антона, но он ведь не дурак и понимает: тот принял правила игры, тем самым сделав свой выбор. Выбор не в пользу друзей и не в пользу Арсения. Антон повёлся на манипуляцию, оставив позади всё то, что у них было: совместные вылазки в бар после удачно снятого мотора, тесные номера в дешёвых гостиницах в туре, поделенные на двоих наушники, неудобные сиденья в микроавтобусе и доширак. И это лишь о том, что было на глазах у всех… Антон выбрал другое. Теперь он шествует — даже не так, мчится — к успеху в гордом одиночестве: высокомерный, недоступный, не нуждающийся в Арсении и его дурацких поздравлениях. Они с Антоном очень сильно отдалились друг от друга, и видит бог: не Арсений тому причина. Антон улыбается так ласково, выдавая этот финт про Панайотова, что сердце невольно сжимается. Что это было — завуалированный комплимент, очередная ничего не значащая шутка или что-то кроме, в чём Арсений отчаялся увидеть чуть больше, чем дружеский подкол? Он ухмыляется данному определению: к таким друзьям, как Антон, спиной чревато поворачиваться, и нет, метафорическое «нож в спину» ни при чём. Антон, конечно, в последнее время зарекомендовал себя не самым лучшим другом, но и раньше… Раньше их отношения тем более едва ли вписывались в концепцию того, что принято называть дружбой в любом из возможных смыслов. Арсений так долго пытался задавить эти флэшбэки, что почти преуспел в этом; и почему, вы думаете, он лишний раз старается не пить — страх потери контроля давит на горло когтистыми лапами, грозя удушьем. Арсений ненавидит это чувство, панически боится ощущений, которые накрывают, словно армагеддон, без шанса спастись. Однако горячительный напиток играет в крови, срывает тормоза, и воспоминания накатывают безжалостной волной, сметая разделившее их время, логические доводы и остатки инстинкта самосохранения. Он вспоминает съёмки первого сезона, Антона, глядящего наивным бездомным щенком и вызывающего целый спектр эмоций от целомудренного желания поскорее накормить до самых отвязных сюжетов Порнхаба. В зелёных глазах столько безграничного доверия и восхищения старшим коллегой — под кожей разбегаются тонкие иголочки, приятно щекоча болезненное эго, — такого не забыть, как ни старайся. И пусть Антон теперь не тот, что раньше — он вырос во всех смыслах, возмужал, заматерел. Он больше не субтильный худосочный Тоша, которого хотелось зажимать в углах, валить и трахать, но если б это, сука, помогало. Брутальный Шаст с широкими плечами, трёхдневной щетиной, презревшей бритву Джилетт, с глубоким сексуальным тембром голоса между басом и баритоном сводил с ума ничуть не меньше, а скорее даже больше, чем в роли хрупкого пассива. В какой-то момент Арсению перехотелось оберегать Антона и захотелось, наоборот, быть им оберегаемым, придавленным тяжёлым горячим телом, распластанным по огромной кровати в позе морской звезды — открытым, обнажённым, беззащитным. Антон, как тот бычок из мультика — му-у, есть хочу! — стал совсем другим, но неизменной осталась неконтролируемая страсть, которую он вольно или невольно поднимал в душе и теле. Арсений пытался бороться с этими чувствами, опрометчиво забывая, что нельзя их отрицать и отвергать. Они, словно утопленные котята, восстали саблезубыми тиграми и напали в самый неожиданный момент. И вот сейчас, под действием сорокаградусной сыворотки правды, Арсений понимает, что его чувства никуда не делись. Неразделённая любовь, которую он всеми силами пихал подальше и поглубже, вылезла мерзкой завистью, раздражением и ревностью. Он чувствовал к Антону всё что угодно, но не равнодушие. Он постоянно занимался самообманом. Осознавая это, Арсений испытывает отвращение к самому себе. А главное, ему совершенно непонятно, кем они с Антоном приходятся друг другу. Какие статусы, если о них вообще уместно говорить, применимы к их недо-отношениям. Эта неопределённость вымораживает больше всего. Хотя, вообще-то, по большому счёту, вымораживает всё. Переживать всё это в одиночестве становится невыносимо — Арсений решает развеяться и набирает Захарьину с просьбой, не задавая вопросов, заехать за ним через час. Переодевается в мохнатый костюм медведя и идёт чудить на улицу, наплевав на катящийся градом пот в погожий питерский день. Люди обращают на него внимание, кто-то снимает на телефон, кто-то шарахается прочь от полупьяного фрика; иные, узнав, наоборот подходят с просьбами о совместном селфи. Арсений не отказывает никому, громко смеётся, корчит рожи перед объективами и в целом излучает вайбы городского сумасшедшего, счастливого от ерунды. И только в глубине расфокусированных глаз застыли льдинки. Рискуя переломать себе руки, ноги и прочие конечности, он залезает на верхотуры, фотографируется в таких труднодоступных местах, что щётка Колгейт обзавидуется; громко фальшивит, растягивая слоги каких-то иностранных пиздострадальных песен о любви. Они мотаются по городу весь день, Арсений даже просится за руль, на что, естественно, получает отказ: Захарьин не дурак уступать водительское кресло пьяному товарищу. Особенно такому взвинченному и неестественно весёлому. — Антон, Анто-о-ошенька, — тянет он к месту и не к месту, треплет по волосам и заливается смехом таким же искусственным, как мех его костюма. Если Арсений сойдёт с ума, первое время люди даже не заметят этого: они подумают, что это просто Арсений; однако Захарьин не какой-то левый человек в его судьбе и видит больше, чем случайный зритель этой трагикомедии одного актёра. — Арс, что случилось? — спрашивает он в лоб, остановив машину. — Ты сам не свой сегодня, я же вижу. — О чём ты, Тох? Всё просто супер, — натягивает Арсений очередную яркую улыбку. — Опять же, лето наступило, вот я и радуюсь! — Ты что-то с Шастуном не поделил? — проницательно интересуется Захарьин и, вероятно, по мгновенно пробежавшей тени на лице собеседника догадывается, что попал в точку. Арсению хватает пары секунд — недаром он актёр — чтобы прийти в себя и нацепить обратно маску балагура. — А что Шастун? У Шастуна всё хорошо, вон, премию Гламур захапал. Что нам делить, я за него очень рад. Как я рад, как я рад, что поеду в Ленинград! — тянет Арсений, ни разу не попадая в ноты. — Ой, мы ведь уже в Ленинграде. Антох! Поехали до Выборга прокатимся, ты что такой серьёзный? Он пихает Захарьина в бок чуть сильнее, чем собирался, и сглаживает неловкость бархатистым смехом. Однако Антон, по всей видимости, не разделяет веселья и делает свои выводы из разговора. — Никакого Выборга, Арс, сейчас мы поедем домой. — Ух ты, какой шустрый, сразу домой вздумал! Ну хорошо, к тебе или ко мне? — продолжает заигрывать Арсений, но шутка не заходит. — Каждый — к себе, — отрезает Захарьин, и под его строгим взглядом Арсений немного ёжится, и хмель спадает. — Ты много выпил, Арс, но суть не в этом. Набери Шасту, поговори с ним по-нормальному, поздравь с наградой. Я понимаю, у вас всё непросто, но… Вы ведь друг другу не чужие, в конце концов, а ты завидуешь ему, как баба, ещё и скрыть это от меня пытаешься! Не на того напал, — припечатывает наблюдательностью Захарьин, вновь трогаясь с места и вливаясь в поток машин на Адмиралтейском проспекте. Когда Арсения высаживают возле дома, на улице почти темно: белая ночь не такая уж и белая. Он плетётся к лифту, таща всю мировую тяжесть на своих плечах. Глас совести в устах приятеля звучит обидно, потому что в глубине души Арсений осознаёт справедливость этих слов. На самом деле он бы с удовольствием порадовался за Антона, а ещё с большим удовольствием порадовался вместе с ним. Как в старые добрые времена, когда Антон ещё не зазвездился, когда они вчетвером были — один за всех и все за одного, когда ни у кого из них не существовало отдельного от остальных успеха. Слова Захарьина болезненно отдаются где-то под ложечкой, запуская шарманку совести, и мысли возвращаются к предложению поздравить Антона лично. Держа айфон наперевес и за каким-то чёртом оттягивая момент звонка, Арсений наливает себе ванну с пеной: сначала надо освежиться, смыть с себя пот и этот день, а уж потом поговорить по-человечески. Он моется, пьёт чай и даже успевает приготовиться ко сну, но всё не набирает номер. Находит кучу всяких дел, чтоб оттянуть звонок. Нет, Арсений не трус, он просто очень измотался. Так много пережив за этот день, он думает, что никому не будет хуже, если он поговорит с Антоном завтра. Звонок в дверь разбивает вечернюю тишину. Арсений вздрагивает: он никого не ждёт. Кто вообще в 2к21 приходит без звонка, договорённости и предупреждения, минуя домофон — соседи с жалобой на шум? Но он не буйный алкаш, а вполне себе тихий. Курьер? Он не заказывал товаров. Почтальон Печкин, принёсший посылку для вашего мальчика? Но мальчик вырос и не верит в такие подарки судьбы, и совершенно зря: тихонько, по-детски делая вид, что никого нет дома, Арсений подкрадывается к двери, без палева заглядывает в глазок и видит Антона. Его долговязая фигура стоит в парадной, не исчезая даже после того, как Арсений протирает протрезвевшие глаза — сомнений не остаётся, самый гламурный комик года припёрся собственной персоной к нему домой. Он открывает дверь и смотрит вопросительно: он ожидал кого угодно, только не Антона, словно сошедшего со страниц глянца, такого же красивого, как на засмотренной до дыр в экране сторис. — Пустишь в квартиру? — спрашивает тот, поправляя рюкзак за спиной — нервничает, что ли? Да нет, не может быть. Арсений делает два шага назад, давая нежданному гостю пройти, и, будучи не в состоянии определиться между рвущейся из груди радостью от прихода и колючей обидой за все одинокие вечера без него, бросает холодно: — Чем обязан? Антон, нагнувшийся, чтобы расшнуровать ботинки, вскидывает взгляд: пришла его очередь удивляться. — Не рад мне? — спрашивает с промелькнувшей тенью расстройства на лице, а впрочем, Арсению не привыкать принимать желаемое за действительное. Он неопределённо пожимает плечами: — Ну проходи, раз приехал, — пиздец, конечно, он гостеприимный. Антон тем временем вжикает молнией рюкзака, выуживает оттуда успевший набить оскомину символ своей победы и протягивает, глядя прямо в глаза. Арсений едва заметно вздрагивает, переплетает руки в закрытой позе, ощеривается: — Что это? — Ты что, не видишь? Премия Гламур. — Уж насмотрелся, — усмехается Арсений. — Её сегодня только ленивый не репостнул. Я не пойму, ты что, похвастаться пришёл? Антон, не убирая кругляшок, стреляет взглядом в ответ, вкладывая в голос добрую порцию справедливого возмущения: — А я похож на хвастуна? Он не похож, это и бесит. Тогда к чему весь этот цирк? — Шастун-хвастун, — тут же придумывает Арсений нехитрую рифму, — звучит органично, не находишь? Можешь опубликовать пост с таким хэштегом. — Попов, тебя только хэштеги волнуют? Не отвечая на вопрос, Арсений задаёт свой: — Зачем ты приволок эту херню? Антон проглатывает обидный эпитет, набирает воздуха в грудь, словно решается на что-то, и выдаёт: — Я просто хотел… В общем, держи, это твоё. По праву, Арс. — Антон протягивает награду, держит её на весу и, не наблюдая ответного жеста навстречу, тушуется и неловко ставит её на стол. Она громко и неуместно стукает о столешницу, гордо заявляя о себе. Арсений долго молчит, изучая гостя нечитаемым взглядом. В словах Антона ему чудится насмешка. И вроде бы ничто не выдаёт желания пранковать: ни широко открытые, доверчиво смотрящие глаза, ни корпус, повёрнутый к Арсению, но тот сжимается, словно собака, которую не раз обманывали, подсовывая камень вместо лакомства. — Что ты несёшь? — спрашивает он наконец с нескрываемым раздражением в голосе. — Не дошутил на церемонии, решил здесь оторваться? — Арсений, я не знаю, чем заслужил такой твой тон, — вскидывает Антон ладони в защитном жесте, — но если так подумать, это не моя награда. И я действительно считаю, что из всех нас ты самый гламурный импровизатор, причём с огромным… — Отрывом, да? — Арсений насмешливо заканчивает фразу за него. — Антоха, не говори ерунды. Ты получил эту награду, а значит, заслужил её, и… в общем, победителей не судят, поздравляю, — горько говорит Арсений, и позитива в его голосе не больше, чем в надписи на надгробной плите. — Очень рад за тебя. — Да я ебал такие поздравления, — рычит Антон сквозь зубы, — ты своё лицо-то видел, рад он, ага, блять, радости полные штаны! Это работает как спусковой крючок, запуская необратимые процессы. — Ах, извините, Ваше высочество, что я не упал перед вами на колени и не облобызал ноги! Простите меня, неугодного холопа, что я неподобающе выразил Вам своё почтение, о наигламурнейший из всех ныне здравствующих, почивших и ещё не рождённых комиков! — щёки пылают краской, руки размахивают в гиперболизированных поклонах, голос срывается на петуха. Когда его крик оседает в воздухе въедливой серой пылью, на несколько секунд в квартире повисает тишина. «Тик-так», — звучат настенные часы, а впрочем, откуда они у Арсения? Это участившийся пульс бьётся в ушах раненой птицей. Ему противно оттого, что он ведёт себя как клоун. Больно, что так некрасиво разговаривает с Антоном, что не может по-настоящему порадоваться не только его победе в конкурсе, но и нежданно-долгожданному приезду в гости. И горько, что вместо того, чтобы поговорить хотя бы как коллеги, они снова срутся, хоть и не виделись хуеву кучу времени. Но ересь, что несёт Антон, не оставляет ему выбора, а оттого, что она так поразительно перекликается с утренними мыслями самого Арсения, становится и вовсе тошно. Ну, типа, разве не об этом он мечтал? Антон пришёл к нему по своей инициативе — его не звали — и говорит в точности теми же словами, которые крутились в бедовой голове Арсения. Награда, которую он так хотел, приехала к нему с доставкой в антоновском рюкзаке — как говорится, дримз кам тру, чего же боле? Тогда какого чёрта он не рад и почему по мере исполнения желаний становится только на порядок хуже — все его вопросы. В какое-то мгновенье Арсению кажется, что Антон обиделся и собирается уйти: его лицо чернее тучи, тело застыло в неестественной позе, и даже воздух вокруг него искрится напряжением: только тронь, и ебанёт. Арсений уже открывает рот, чтоб извиниться, сгладить неловкость, возможно — предложить элементарно чаю, всё-таки гость издалека — вдруг запоздало доходит, что Антон приехал в том же коричневом костюме, даже не переодеваясь — походу, не заезжал домой перед сапсаном. Но он не успевает обработать новую информацию, потому что через секунду его хватают за грудки и так хорошенько встряхивают, что очки слетают с переносицы и падают на пол. Арсений открывает рот от изумления, смотрит расфокусированным взглядом, но никакая близорукость не мешает рассмотреть раздувшиеся ноздри и наполненные праведным гневом глаза. — Ёб твою мать, Арс! — рычит Антон и снова мотыляет его туда-сюда, как куклу. — Какого хрена происходит? Что ты общаешься со мной, как с куском говна? По-твоему, я этого достоин, да? Кулаки крепко сжимаются на футболке, растягивая горловину — Арсений чувствует от пальцев свежий табачный запах, а значит, Антон курил прямо под дверью. Что делать с новой порцией сведений, ему придумать не дают: — Я, блять, работаю без выходных, и я при первой же возможности прибежал к тебе из самой Москвы, чтобы что? Чтобы увидеть твой холодный взгляд? Чтоб слушать, как ты говоришь через губу? Что у тебя в башке, Попов? Я заебался играть в угадайку! В словах Антона злость перемешана с отчаянием, он звучит уверенно — ещё бы, как всегда! — и обвиняет так, словно он тут один имеет все права. Но Арсений тоже не лыком шит, и у него в чулане до-хе-ра невыплеснутой боли, задушенных упрёков и невысказанных чувств. Он мигом подбирается, хватает чужие руки и с силой отдирает от себя. — А не пойти ли тебе нахер, Шаст? Врываешься ко мне, когда тебе удобно, а ты меня спросил? Я, может, не один? Может, меня нет дома, может, я Оскар получаю? А может, у меня парень появился, или девушка? — голос источает яд, выделяя это слово. — С чего ты взял, что я тебя всё время жду, аки бездомная собака?! — Ах, вот оно что, девушка, — горько усмехается Антон. — И типа в этом вся проблема? Мы это обсуждали, Арс, сто раз — не нужно вешать на неё все прегрешения человечества. Её здесь нет, а я — перед тобой, и я отсюда не уйду, пока мы всё не выясним! — Какого хрена ты собрался выяснять? — у Арсения начинается истерика. — Лично мне и так всё ясно, как божий день. Сегодня ты получил признание и славу, поднялся ещё на одну ступеньку выше. Ты на коне, Антон, мне не угнаться за тобой! Я только одного не понимаю: ты зачем приехал? Мало тебе успеха, ты хочешь лишний раз самоутвердиться за счёт сравнения со мной? Конечно, блять, куда мне до тебя! Антон стоит с таким видом, словно ему надавали пощёчин. Вселенский ахуй запечатлелся на его лице, глаза, которые и так немаленькие, достигли предела по увеличению. — Арсений, блять, ну что за бред? — А что не так в моих словах? Найди в них хоть один изъян. Что, нечего сказать, правда глаза колет? Так что давай, забирай свои вещи, — Арсений кивает на одиноко стоящую на столе премию, — и убирайся из моего дома! — Ушам поверить не могу, Арсений. Я думал, мне всё время кажется, но блин… Ты что, реально мне завидуешь? А тебя мама не учила, что это нехорошо? Вопрос про маму бьёт наотмашь под дых, Арсений скрючивается, как от реального удара. Антон застал его врасплох, а ведь он думал, что готов к любому выпаду. Он быстро моргает, но в уголках глаз скапливается предательская влага. Нет, только не в этот момент, только не перед ним… — Я ненавижу тебя, слышишь? — тихо шепчет Арсений, сжимая пальцы в кулаки. — Ещё одно слово, и я за себя не отвечаю. Последний раз прошу тебя, уйди. Просто уйди из моей жизни. Арсений сгибается пополам, опускается на пол, загнанно дышит. У него реально есть только несколько секунд, чтобы дождаться ухода Антона: потом рванёт. Он обнимает себя руками, опускает голову, силясь отчаянно не разреветься прямо тут. Немножко потерпеть, вот за спиной уже слышны шаги… На его плечи ложатся чужие ладони. Антон садится рядом, берёт за подбородок и поднимает его лицо. Арсения бьёт крупная дрожь. — Ты правда меня ненавидишь? — спрашивает Антон. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? Давай, тогда скажи мне это ещё раз, только без пафоса, без крика. Скажи спокойно, глядя в глаза. И я уйду, клянусь, и больше никогда тебя не побеспокою. Вот он, тот самый момент. Арсений был не в силах принять это решение сам. Долгие годы он тянул кота за яйца, балансируя на грани между коллегами, которые спят по любви, и «я всё равно тебя буду любить». Прямо сейчас можно разрубить этот гордиев узел, оставив позади всю боль и унижения, неотвеченные сообщения в мессенджерах, неотлайканные фотки и проведённые на разных концах света отпуска. И грёбаную неопределённость. Ведь он так хочет — просто и по-человечески, без хитровыебанных геометрических фигур в любви. И надо лишь сказать об этом Антону, и всё закончится. И он уйдёт. Слова поднимаются из глубины души, раздирают горло, Арсений открывает рот, но оттуда раздаётся лишь сдавленный хрип. Он чувствует мокрые пальцы на щеках — зачем Антон трогает его лицо своими потными ладошками? Его трясёт от холода — вроде же было жарко днём? — а в носу начинает хлюпать — ну вот, он умудрился простудиться. Но он не плачет, нет, ещё чего. Он ведь мужчина, он сильный, он выше этого. Антон обнимает его, молча гладит по спине, содрогающейся от бурных всхлипов, а другой рукой стирает слёзы с лица. Арсений хочет скинуть его руки, он напрягается, чтоб сделать это, но силы покидают тело, и он повисает безвольной куклой на Антоновом плече. В молчании проходит время, которое нельзя измерить ни в минутах, ни в часах. Только удары исстрадавшегося сердца, пульс на сто двадцать и полные боли вздохи могут служить его мерилом. — Арсений, Арс, — решается один из них всё же нарушить тишину. — Прости меня, я… полный долбоёб. Мне показалось отличной идеей привезти сюда эту ебучую награду. Я проебался, признаю, но блять. Я не хотел тебя обидеть. Арсений, словно впав в анабиоз, молчит в ответ, а слёзы продолжают течь, разъедая щёки солью. Антон их больше не стирает, сосредоточившись на поглаживаниях спины и запустив пальцы в шевелюру. — Я виноват перед тобой, но нас здесь двое, Арс, а ты… Хуй знает, ты отвернулся от меня! Оставил один на один с этим ёбаным, мать его, успехом. И что мне было делать? Что мне было думать, Арс, ведь ты молчишь. Ты никогда не скажешь прямо, что тебе не нравится, что тебя волнует, а у меня… Блять, это стрёмно прозвучит, но у меня элементарно нет времени, чтобы додумывать. Это признание действительно звучит не очень; однако, вопреки его неромантическому смыслу, оно не обижает. Наоборот, чем больше говорит Антон, тем больше Арсений его понимает, глядя на ситуацию глазами другого человека. — Я знаю: ты скучаешь без меня, но и я тоже по тебе скучаю! Ты и меня пойми, Арсений. Я каждый день кручусь как белка в колесе, ради каких-то там наград, ради признания, ради зрительской любви. Вот это ничего себе откровение: Антон тоже старается. Ему ничего не падает с неба. Арсений никогда не рассматривал происходящее в таком ключе, хотя всё это… очевидно? Теперь, услышав это непосредственно от Антона, Арсений чувствует, что недооценил его. Зациклился на собственной ущербности, проигнорировал простые вещи… — Но мне твоя любовь нужна, я чахну без неё. Арсений замирает в руках Антона, втягивает воздух в судорожном всхлипе. Что? — Что? — хрипло спрашивает он, отодвигаясь и заглядывая в лицо. Антон смотрит открыто, прямо. — То, Арс. Ты нужен мне как воздух, понимаешь? Без твоего одобрения, поддержки мне всё это нахуй не упало — веришь, нет? Арсений не верит. Нет, он очень, очень сильно хочет верить! Но это всё слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Антону. Нужна. Его. Любовь. Он что, умер и оказался в раю? Эти слова льются бальзамом на истерзанное сердце, затягивая раны и унимая боль. Да Арсений готов отдать ему всю любовь на свете! От осознания того, что это нужно, слёзы текут ещё сильнее, вымывая из души отравляющие её гадость и желчь. Он не в силах вымолвить ни слова, зато Антон говорит за двоих. — И правильно ты всё сказал: я очень мало знаю о твоей жизни, в том числе и личной. Но я уверен: если бы у тебя кто-то появился, ты же сообщил об этом мне, так, Арс? Мы ведь договорились никогда не врать друг другу, помнишь? Арсений едва заметно кивает головой — Антон этого не видит, но наверняка чувствует ладонью на макушке. — А я доверяю тебе, как никому другому в этой жизни. Ну так и что, есть у тебя кто-нибудь сейчас? — спрашивает Антон, мягко отодвигая от себя лицо Арсения, и заглядывает в его глаза. И пусть они заплаканные, красные, ещё немного пьяные — Антон смотрит с щемящей нежностью, которую ни с чем не спутать. — А ты как думаешь? — сипит Арсений не отошедшим от рыданий голосом. Антон качает головой, лукаво улыбается. — Я думаю, что недостоин тебя, Арс. Что ты у меня самый лучший, терпеливый и понимающий партнёр. А ещё я не думаю — знаю — что я никому не отдам тебя, слышишь? Ни мужчине, ни женщине. — Ты говоришь как жуткий собственник, — сквозь плач Арсений слабо улыбается. — Если бы я тоже был таким, мы бы с тобой не уехали далеко. — Арсений, бо-о-оже мой, ну сколько можно? — Антон закатывает глаза. — Тебе не надоело ревновать меня к Ире? Серьёзно, ей самой уже смешно. Она такой же член моей команды, как Окси или Марина. Она играет свою роль, тебе ли этого не понимать? Есть люди, которые отвечают за освещение, есть специалисты по юридическому сопровождению, есть эсэмэмщики. А вот задача Иры в том, чтобы к Антону Шастуну не возникало вопросов у нашей широкой общественности отнюдь не широких взглядов. — Антон пожимает плечами. — С тем же успехом ты можешь ревновать меня к Дрону или Журавлю, — кривится Антон, перечисляя своих коллег. — А что, есть повод? — вскидывается Арсений. Он недолюбливает членов импрокрю после незабываемого выпуска Контактов с участием одного Антона. — Арсений, у тебя есть неоспоримый повод ревновать меня только к моей правой руке. Вот это, — Антон трясёт в воздухе конечностью, — твой единственный реальный и самый главный конкурент. Мы с ней частенько лакируем лодку, душим удава, мнём банан — какие тебе ещё метафоры подобрать? И то, это в те дни, когда у меня тупо остаются силы на что-то кроме сна. — Антон смеётся, разряжая обстановку, но Арсений всё ещё напряжён: его убедили не до конца. — Так было не всегда, — кидает он неоспоримый аргумент, вновь намекая на Иру. — Ну да, — не спорит Антон, — была интрижка, было интересно, ну а потом прошло. Но это не идёт ни в какое сравнение с тем, что я чувствую к тебе, Арс… Антон притягивает к себе лицо, ловит сбитое плачем дыхание, сцеловывает последние слезинки со щёк и пытается приблизить губы. Но Арсений всё ещё не даёт поцеловать себя по-взрослому. — Что… Что ты чувствуешь ко мне? Брови Антона взмывают вверх, как в лучших импровизационных играх. Он удивлённо смотрит на вопрошающего, но тот застывает в ожидании и ничего не произносит. — Как это что, глупенький? Я же люблю тебя. Я был уверен, что ты знаешь… Признание звучит, как чудесная мелодия на фортепиано, перенося Арсения в сказку из реальной жизни. Он бы не променял эти три слова в исполнении Антона ни на шквал оваций, сорванный на красной дорожке, ни на признание миллионов зрителей, ни на несметные богатства. Он не надеялся когда-нибудь услышать это. — Ты никогда не говорил мне. — Это и так понятно, Арс. «Это и так понятно». Именно эта фраза рождает в отношениях недомолвки и обиды и собирает снежный ком проблем, которые было бы так легко растопить простыми разговорами друг с другом. Арсений качает головой: — И кто же из нас глупый после этого? — Похоже, оба, — улыбается Антон и всё-таки целует — нежно, страстно, как Арсений хотел очень давно. — Ты тоже прости меня, Шаст, — он колупает ногтем прожилки на ламинате. — Я завидовал тебе, как конченый мудак. Антон улыбается, ласково гладит по щеке: не сердится. — Да, кстати, что там всё-таки с моим успехом, мы не договорили? — Ну, ты такой весь из себя важная птица, — глядя себе на руки, произносит Арсений. — У тебя больше миллиона в инстаграме… — У тебя было бы не меньше, если б ты не банил. — Тебя везде зовут на шоу… — Все знают, что ты в Питере, а так бы тоже звали. — Тебе заказывают рекламу… — Всё это связано одно с другим. Арсений, я ни в коем случае не хочу давить на тебя и не преуменьшаю достоинств Санкт-Петербурга, но ты пойми: Россия — страна одного города. Если ты хочешь такой же плотный график, как у меня, с максимальной занятостью и вытекающей из неё популярностью, тебе нужно переезжать в Москву. Иначе это не работает. Я думал, что тебя устраивает твоё достаточно свободное расписание и ритм этого города — тут тоже очень круто, да! Но всё равно не так, как в столице. — Да нет, меня ведь на самом деле всё устраивает, — бормочет Арсений, а драма-квин у него внутри складывает оружие, пасуя перед железобетонными аргументами и спокойными увещеваниями. — Я просто… — Люблю иногда пострадать, да? — понимающе уточняет Антон, нежно проводя пальцами по скуле. Арсений стреляет глазами в ответ, охуевая от того, что он так много хотел высказать Антону и так быстро сдулся под напором его ласки и комфортинга. — Арс, если бы ты мог представить, как я горжусь тобой, ты никогда бы не придумывал такой хуйни, — горячо продолжает Антон. — Ты офигенный комик — раз. Ты самый эрудированный из всех, кого я знаю, — два. Ты молодой и многообещающий актёр — даже не спорь, — три. Ты в сотни раз красивее меня — я же сказал, не спорь! — четыре. И, наконец, я говорил это уже, но буду повторять всегда: ты самый неожиданный человек. А главное, ты человек, которого я очень сильно люблю. — И я тебя люблю, Антон. Если б ты только знал как… — Арсений тянется ещё ближе, хотя они и так сидят, вжавшись друг в друга, и хочет вновь поцеловать. Их разговор, если и не стал решением всех проблем, сломал берлинскую стену недомолвок и непонимания, вырвал из сердца высасывающие соки сорняки, а главное — ответил на вопрос, кто они друг для друга. Воистину живительная сила диалога. А этого, в конце концов, уже немало. Арсений больше ни на что не обижается, слёзы обсохли на его щеках, а вместе с ними вышел виски. По крайней мере, пьян он сейчас вовсе не от алкоголя. Он чувствует руки Антона через тонкую ткань домашней футболки — её горловина безнадёжно растянута, зато можно смело целовать ключицы даже не снимая. Арсению этого хочется. Словно читая его мысли в потемневшем взгляде, Антон коварно улыбается. — Надеюсь, мы с тобой оба осознали, что мы вместе и никто не круче. Но если до сих пор хочешь мериться письками, можем это устроить. Арсений не успевает ахнуть, как Антон засовывает руку ему в штаны и грубо, по-хозяйски, не интересуясь разрешением, сминает пах. Плоть моментально реагирует под пальцами, твердея на глазах, и Арсений задушенно шипит, пытаясь отвечать: — Я знаю, что у тебя больше, а-ах, — как нелегко даются слова, когда Антон перебирает яйца, — зато у меня… т-толще. — Да ну? И как ты это выяснил, с сантиметровой лентой лазил мне в трусы? — усмехается Антон. — Или в попугаях измерял? Арсению немного не до смеха, хоть он и любит юмор Антона. И самого Антона тоже любит, а его пухлые губы на своей шее любит до одури. Антон вылизывает кожу нежно, на контрасте с резкими движениями внизу: сцеловывает каждую родинку, спускается от уха вниз, слегка прикусывает возле ключицы и, не удовлетворяясь доступной ласкам площадью, тянет футболку вверх. Арсений знает, что взгляду его партнёра открывается вид на подтянутый торс, тонкие, но крепкие руки и кожу, отсвечивающую аристократичной белизной. Ни дать ни взять, как у вампира в Сумерках. Он же следит за собой — и в данный момент понимает, что делает это именно ради горящего взгляда напротив и восторженных слов: — Какой ты у меня красивый! Господи, Арс, как же я по тебе соскучился. Антон сдирает с себя наверняка надоевший за целый день пиджак, затем на пол летит уже футболка, и прикосновение кожи к коже прошивает молнией изнутри. Он шарит по спине Арсения, впечатывая его в себя, словно пытаясь достать до сердца. Будто не знает, что оно и так уже давно у него. — Хочу почувствовать, как тебе хорошо, хочу слушать, как ты стонешь, не сдерживайся, Арс, пожалуйста, дай мне любить тебя, — Антон нашёптывает Арсу на ухо, а тот не может произнести в ответ ни одного членораздельного звука. Возможно, это потому что Антон не убирает руку от его члена, терзая головку через уже мокрую ткань боксеров. — Антон, я сейчас кончу, если ты не прекратишь, — успевает предупредить Арсений, но его партнёр и не думает останавливаться. — Я слишком долго этого ждал, чтобы тормозить, родной, — он отвлекается лишь на секунду, чтобы стянуть штаны вместе с бельём. Арсений предстаёт перед ним во всём своём обнажённом великолепии, тяжёлая горячая плоть пошло шлёпает по животу. У Антона тоже стоит ровно на полдень. Он опускается на колени и перед тем, как взять в рот влажную головку, не допускающим возражений тоном говорит: — Смотри на меня. Арсений загипнотизирован. Его особым фетишем всегда были этот командный тон любовника, потеря контроля и отсутствие выбора. Ну как, отсутствие. Свой главный выбор он уже определённо сделал. Антон, словно издеваясь, лижет головку, щекочет щёлку, лезет в маленькую дырочку языком, не позволяя вбиваться глубже. Арсений на грани: дико хочет кончить, но ему не позволяют, отстраняясь в самый ответственный момент и дуя на головку: — Остынь, мой хороший, не так скоро. Арсений скулит и чуть ли опять не плачет: от невозможности такого близкого оргазма, от переполняющих эмоций, от одного вида Антона, который прожигает его блядскими зелёными глазами, практически сожравшими радужку. Он так развратно выглядит, стоящий на коленях с высунутым языком и трахающим взглядом, что стоит ему снова прикоснуться губами к члену, Арсений не выдерживает и выстреливает без предупреждения, забрызгивая белёсыми каплями лицо и издавая грудной, полный удовольствия стон, который раскатывается эхом по комнате. — Да, да-а, мой сладкий, вот так, — Антон вовсе не выглядит расстроенным, пошло улыбается, слизывает сперму с губ и, выпрямляясь, снимает наконец с себя брюки. Арсений покачивается, сражённый выбросом гормонов, но ему не дают упасть, подхватывают на руки и относят на кровать. Он разваливается на ней, пытаясь восстановить дыхание, но возбуждённый до предела партнёр не даёт ему поблажек. — Переворачивайся. — Что? Я… Шаст, подожди, я не могу так быстро, дай мне хотя бы несколько минут. — Смеёшься, что ли, несколько минут ему, — Антон пережимает свой член у основания и перекатывает слабо сопротивляющегося Арсения со спины на живот. — Нет, ну а что, — пытается тот спорить, — мне в моём возрасте надо беречь себя: я, чай, уже не вьюноша… Антон нависает сверху, жамкает ягодицу: — Я из тебя вытрахаю эту дурь. Ты у меня самый молодой, самый красивый, самый сексуальный, понял? У нас ещё много планов на сегодня. Арсений стонет от стыда, краснея до корней волос — надо же, он и не знал, что так умеет, — когда Антон приподнимает его в коленно-локтевую позу и заставляет прогнуться в пояснице. — Не надо, Шаст, — бормочет он куда-то в простыню, и не надеясь, что его услышат. Антон оглаживает спину, спускаясь ниже, нарочито долго водит подушечками пальцев по доверчиво оттопыренным булкам, словно наслаждаясь беззащитностью открывшегося перед ним партнёра. Он всегда умел ждать ради продления обоюдного удовольствия — так и происходит сейчас. Вдоволь наиздевавшись невинным массажем, Антон целует поясницу, копчик и наконец спускается к самому главному. Когда юркий кончик языка разглаживает складки ануса, Арсений жалобно скулит, разрываясь от приятных ощущений. Только что разрядившийся ствол снова подёргивается, реагируя на каждое движение языка: вот он кружит по часовой стрелке, а вот уже оказывается внутри. Антон подключает руки, одной продолжая наминать ягодицу, а второй тянется к члену — он гиперчувствительный после недавнего оргазма. Арсений дёргается, то ли стараясь уйти от прикосновений, то ли заполучить их больше. Антон наращивает темп, буквально трахая дырку языком, поочерёдно щекочет яйца, слегка оттягивая их вниз, и это неминуемо даёт эффект: спустя несколько минут таких манипуляций у Арсения снова стоит, будто не он совсем недавно кончил Антону на лицо. А говорил, не надо. Антон заменяет язык пальцем, туго входя в смоченный анус — секса давненько не было, и обойтись одной слюной не так-то просто — и приставляет ко входу сочащуюся головку: — Я только смажу, не переживай. Арсений, впрочем, инстинктивно дёргается, подаваясь навстречу крепкому члену. Ему стоит огромной выдержки не умолять Антона засадить от всей души да по самое не балу́йся. Но смазка всё-таки нужна, и Антон идёт за ней шатающейся походкой. Затем греет холодный гель в руках, как следует размазывает по входу, задевая каждую складочку снаружи и внутри, вознаграждаемый полувсхлипами-полувздохами. Арсений вертит упругой задницей, насаживаясь на один, а затем и на два пальца, а Антон разводит их в стороны, подготавливая для себя узкий вход. Арсений стонет высоко и громко, когда пальцы нащупывают маленькую пуговку внутри. Тормоза окончательно срывает, он ёрзает на постели, трётся членом о бельё, чтобы хоть как-то компенсировать отсутствие наполненности, и повторяет: — Антон, пожалуйста, Антон! Давай сейчас, я уже готов… — Мне так не кажется, — цокает Антон. — Я только вставил третий палец. — Похуй, хочу тебя так, что пиздец, — есть же какие-то пределы сил человеческих, и он свои, похоже, исчерпал. Антон медленно, тягуче входит в него, придерживая за плечи, и вставляет полностью, до последнего миллиметра. Арсений снова стонет: боль мешается с блаженством, ощущения приобретают невероятную остроту. — Арсе-е-ений, — тянет Антон, — ты такой невероятный. Ты в курсе, что ты классно трахаешься? — возвращает сказанные когда-то на сцене слова. И нет, Арсений не просит его заткнуться: он готов слушать это всю оставшуюся жизнь. Антон двигается на пробу раз, второй, раздвигая перед собой эластичные стенки и выбивая стоны попаданием по простате. — Ты очень. — Классно! — Трахаешься!!! — повторяет он на каждый толчок, зарываясь пятернёй в растрёпанные волосы, разворачивая к себе лицо и мокро, глубоко целуя. Антона хватает ненадолго — всё-таки немало терпел, и он кончает, обильно изливаясь прямо внутрь. Арсений извивается, скулит под ним: ему так хочется продолжить. Антон, едва выравнивая дыхание, опускает руку на жаждущий новой разрядки член и доводит его до грани ритмичными движениями ладони, перемежая их с поглаживанием головки. Второй оргазм простреливает сладкой судорогой, Арсений сыто потягивается, ловя перекатывающиеся по телу волны удовольствия, и обвивает Антона всеми конечностями, утыкаясь носом ему в шею. В душ идти никому не хочется, и они забивают на гигиену, наслаждаясь отголосками оргазма, близостью друг друга и ощущением дома. Который, как известно, неважно где, а важно — с кем. Антон засыпает быстро, как всегда после хорошего секса — Арсений знает это, как никто другой. Сквозь неплотные портьеры уже просачивается свет, ведь летом в Питере солнце встаёт очень рано. Арсению кажется, что от переизбытка впечатлений он долго не сможет уснуть, но Морфей постепенно завлекает его в свои объятия. И пусть Арсений не получил сегодня премию Гламур, в его руках другой подарок, гораздо более желанный. Награды — это условности, а рядом с ним лежит горячее живое тело, и нет ничего реальнее его сонного дыхания куда-то в шею и крепкого объятия поперёк груди. А если это не успех, то что же? Этот прекрасный мужчина любит его — и Арсению вдруг так глубоко плевать на справедливость. На полке стоит кусок пластика, с такой лёгкостью отданный Антоном, а за окном цветёт природа, наполняя воздух сумасшедшим ароматом цветения — она прекрасна, хоть и несправедлива абсолютно. На улице настоящее лето, и лёгкий ветер проникает в приоткрытое окно, а внутри бушует весна, затапливая душу изобильным, обволакивающим теплом. Награда — это всего лишь признание других людей, и Арсений как никогда близок к пониманию простой и гениальной истины: не нужно лезть из кожи вон ради одобрения всех людей в мире, когда с ним рядом человек, который для него и есть весь чёртов мир.