Русское поле - 2

      Народу на перроне ввиду предстоящих выходных собралось невообразимое количество, и злой словно сто чертей, страдающий с жуткого похмелья Олейник (так уж совпало, что проводы Ивана в «командировку» совпали с именинами жены), еле успевал отмахиваться от мелькавших в опасной близости от его лица досок, шиферных листов и даже совершенно неуместных для июля месяца старинных, деревянных лыж. Пару раз ткнув особо надоедливых аборигенов по нужным точкам и, будучи в свою очередь цветисто обматерённым сухонькой, опиравшейся на деревянную клюку бабулей, мужчина всё же добрался до нужного ему вагона, предъявил пожилому кондуктору билет и, быстро найдя нужное купе, отодвинув в сторону бегущую по роликам дверь, от удивления замер как вкопанный. На нижней полке, возле самого окна, отодвинув до края белоснежную занавеску, уютно расположился самый натуральный поп. Все соответствующие его сану причиндалы, а именно брюшко, ряса и крест во всё пузо были при нём. Мало того, на раздвижном столике перед священником расположился недурной натюрморт в виде литровой бутылки «Белуги» в окружении двух гранёных стаканов, а также с душой порезанных бордовых помидорок вкупе с ломтиками докторской колбаски и скромно лежащей на краю стола краюхи «Украинского». К слову сказать, взгляд у батюшки был отнюдь не ангельский и посоревновавшись друг с другом в переглядки, Иван всё же переступил порог предстоявшего стать ему родным на некоторое время купе. Священник же, не говоря ни слова, накапал Олейнику в с помощью дюже неторопливого, но однако же непременного теперь дозатора полный стакан и бесцеремонно протянул в уже подставленную руку. Также молча выцедив для непривычных лошадиную дозу, Иван занюхал кусочком помидорки, и на невысказанный вслух вопрос ответил бессмертною фразой из старого военного фильма: «После первой не закусываю». Святой отец понимающе кивнул головой и, спрятав крест в обширных складках серого плаща, налил обоим по полной и, чокнувшись стаканами, со словами: «Господи, прими за лекарство», одним мощным глотком отправил содержимое сосуда в желудок. — Что же ты, сын мой, так скудно в дорогу собрался? — спросил отец Онуфрий, указав взглядом на лежащий на второй полке хилый рюкзак, когда процедура знакомства была закончена и поправивший здоровье Олейник вновь выглядел свежим, аки малосольный огурчик. — Всё, что нужно, при мне, — закусывая бутербродом с колбаской, спокойно констатировал Ваня. — Вам наверняка ведь известно, батюшка, или как вас там на самом деле, кто я такой есть и чем занимался в не столь уж далёкие тоталитарные времена. Кстати, бывший член партии и причём член настоящий, а нисколько не похожий на те члены, что за бутылку Кока-колы, паршивый чупа-чупс да драные джинсы великую страну продали. Могу даже партбилет показать, который не спалил прилюдно на площади, как некоторые иуды, да жаль в столе в верхнем ящике оставил. Вам, конечно же, всё это по нраву, народ толпами в церковь ломится, свечки и иконки идут нарасхват. На новый мерседес и мальцов малолетних хватит с избытком — зацепило всё же Ивана принятое в сверхнужном количестве лекарство, отсюда и развязавшийся язык, не зря говорят «что у трезвого на уме — то у пьяного на языке». — Не суди и не судим будешь, — грустно ответил Онуфрий на, видимо, давно наболевший и не высказанный вслух монолог полковника. — Я вот тоже не думал не гадал, что когда-нибудь окажусь в таком гнусном положении, но «судьба играет человеком, а человек играет на трубе». История сорокалетнего отца Онуфрия (в миру Василия Егорыча Игнатьева), для конца восьмидесятых была довольно обыденной. Родился он в семье инженера и медсестры и, окончив школу с серебряной медалью. Саму медаль давно не давали, просто в аттестате У Васи была всего одна четвёрка по нелюбимой им алгебре. Там же, в предвыпускном классе отрок был замечен соответствующими органами, и с благословения родителей, после окончания школы поступил в военный институт КГБ СССР, после которого был отправлен священником в Новосибирскую епархию, где и продолжал свою двуликую службу вплоть до сего времени. — Поначалу дико всё было, — прихлёбывая чаёк, принесённый распорядительным проводником, рассказывал Василий. — Вроде святость, вера в бога. Я в какой-то момент чуть было сам не поверил. Затем увидел, что различие с миром тут чисто условные: то же сквалыжничество, воровство, педофилия расцвели дикими красками, да все пороки, присущие человеку, в церковной среде умножаются вдвое. Приходит батюшка из семинарии — читает проповедь обстоятельно, не торопясь, как говорится, с душою, а уже через год скороговоркой частит, слова глотает, и не разберёшь, что глаголет. Волею службы в Чечне побывал, под пулями бусурманскими, и вот тогда поверил всерьёз. Столько смертей видел, не приведи Господь. И ведь всё молодые мальчишки, им бы в футбол на пустыре гонять, а они со смертью в пинг-понг играют, да чаще всего после первого сета вылетают. — Ну а ко мне тебя какого рожна-то прикомандировали? Мне сказали, конечно, что напарник у меня будет, но такой? Что не так с этим вагоном с дурью? — Да нет никакого вагона, — устало вздохнул отец Онуфрий. — То есть он существует, а вот подойти к нему ни одна живая душа не может, словно в стенку упирается. Вот и послали меня, как лицо проверенное, обложенное нужными подписками, ну а ты терминатор широко известный, в узких кругах товар, как говорится, штучный, по нынешним временам, и такие забавы как раз по твою душу. — Ну что, спать будем? Завтра в вагон-ресторан на вылазку сгоняем. Сегодня уже поздно. И через минуту, разобрав скрученное в рулон, по российскому обыкновению, слегка влажное постельное бельё, двое напарников завалились спать, надеясь, что предстоящая дорога не сулит им ничего плохого.