Сон Первый
13 июня 2021 г., 11:49
1 января 2031. 20:47
Гаррет стоит на морозе и чувствует себя максимально отвратительно. Мало того, что холодно, а он так и не смог застегнуть зимнее пальто и плюнул на это дело, так еще и праздновал он вчера от души. И сегодня тоже.
Всей командой они сняли домик, чтобы отметить Новый год вместе, благо последнее дело было закончено еще за неделю до, и можно было надеяться на нормальные праздники. Конечно, старлея никто не приглашал, да он бы и не приехал. Может, поэтому Генцоллерн все равно все испортил? И взял новое блядское дело первого января. Да будь на его месте Уолси, он бы просто трубку не взял, тем более от начальства. Сколько можно? Но чертов старлей был трудоголиком, и, судя по его омерзительно трезвому лицу, праздники не любил.
В глазах все плыло. Уолси не был уверен, что не надел форму наизнанку, но надеялся, что рефлексы, выработанные годами, не подвели. По крайней мере, на этот счет никто ничего не сказал.
Ровный, сухой и холодный голос, суше снега февральской метели, раздавал указания, которые до головы Гаррета никак не долетали. Черт. Ну нельзя просто так взять и привести себя в трезвое состояние после бутылки вискаря, которую он открыл за продолжение банкета. Часа за полтора до того, как их вызвал старлей. Сглазил, что ли? У всех Новый год как Новый год, а они приехали в ебучие ебеня, чтобы расследовать какое-то там убийство. А все он. Сраный трудоголик.
Уолси поднимает взгляд и с трудом его фокусирует, отчетливо видя только губы, которые что-то произносят. Смысл слов не долетает до лейтенанта, но губы ему определенно нравятся. Такие… приятные губы. Не узкие, и не полные, гармоничные. Что-то в них есть такое, привлекательное, чувственное, отчего хочется их коснуться. Провести по нижней большим пальцем. Целовать, сминая своими губами, может быть, слегка прикусить в поцелуе. Гаррет вдруг отчетливо понимает, что прикусить хочется больше, чем все остальное, а потом грубо ворваться в чужой рот языком, подавляя любое сопротивление. С обладателем этих губ в постели хотелось воевать, и мысли об этом горячими волнами проходились по телу, впрочем, не особенно согревая. Но к опьянению, постепенно перетекающему в мутное похмелье, остро и отчетливо примешивалась страсть.
Сглотнув, Гаррет набирается сил, чтобы оторвать взгляд от манящих губ и посмотреть на их обладателя. Дрожь разочарования пробегает по телу, впрочем, не унимая желания ни на грамм. «Наверное, недотрах», — проскальзывает в голове оправдание, когда он кисло смотрит на лицо старлея. Не может, блять, быть, чтобы он хотел блондинистую ледышку. Да с ним и трахаться, наверное, скучно, он же никогда не меняет этого своего отчужденного, безразличного и холодного выражения лица. Черт, нет, ну надо же было докатиться…
Взгляд снова падает на губы. Гаррет вздыхает про себя. Губы и правда ничего. И скулы. Правильные черты лица, гармоничные и красивые, чистая кожа и прямой нос. И линия челюсти. Она идет ровно и четко, и на смыке с шеей, под ухом, образует ямочку, которую Уолси очень любит целовать и которую не может перекрыть ворот рубашки.
Так. Стоп. Когда это он успел разглядеть какие-то там рельефные элементы гребанного старлея? Надо завязывать с этим. Точно надо. Где-то тут в паре метров труп и все такое. Кровища там, улики. Надо сосредоточиться.
Один из фоновых звуков вдруг исчезает и смазанный взгляд на губы, от которого было трудно удержаться, вдруг дает понять: старлей перестал давать указания. Черт. Гаррет с досадой трет ладонью лицо. Он же вообще ничего не слушал. Надо спросить у Мышки, она сегодня не пила. Как-нибудь тихонько спросить, что делать-то вообще. Ну, конкретно ему. Но гребанный старлей, кажется, заметил, что Уолси не слышал ни единого его слова. Иначе зачем он вот прямо сейчас прет к нему, как танк, стремительно сокращая расстояние?
— Уолси, — еще до того, как старлей останавливается перед ним, фамилия лейтенанта слетает с губ, на которые Гаррет так пристально пялился. — Приказа залипать не было. Или тебе нужно отдельное приглашение, чтобы начать работать?
— Уж простите, герр старлей, сегодня, мать его, первое января, — язвит Гаррет в ответ. — А мне вчера убийца не звонил и не говорил: «Не бухай Уолси! Завтра тебе на работу!»
— Зато я ни тебе, ни кому-то другому совершенно точно не обещал безоблачных праздников. Но почему-то только у тебя сегодня проблемы со слухом и координацией. Так что соберись, пока я не окунул тебя в снег, чтобы взбодрить.
— Кто еще кого окунет, — ворчит Гаррет, прекрасно понимая, что у него нет шансов. Конечно, будь он трезвым, можно было бы пободаться, но когда перед глазами все плывет — это бесполезно. Против какого-нибудь гопника из подворотни можно было бы выеживаться даже сейчас — рефлексы редко подводили Уолси даже в алкогольном угаре, но Генцоллерн дрался хорошо. Профессионально. И уложить пьяного Гаррета на лопатки ему не составит труда.
Столь детский ответ заставляет бровь Вулаха дернутся, но он держит себя в руках.
— Вот что, Уолси. Поскольку ты не только выводишь меня из себя за всю команду, но, очевидно, отдуваешься за всех и на пьянках, иди домой и проспись.
— Я уже завалил! — отвечает Гаррет с раздражением и досадой, устремляясь к подъезду. — Заткнулся уже. Иду работать, — и замешкавшись у подъезда спрашивает совершенно серьезно: — А что делать-то надо?
Вулах поворачивается к членам команды, и обводит их предупредительным взглядом, чтобы те не влезли с помощью провинившемуся, — работаем.
Он идет мимо Гаррета, явно не собираясь повторять для него все еще раз.
— Ох, ну действительно, ведь твои распоряжения бесполезны и нахер не сдались! — мстительно отвечает Уолси, с трудом удерживаясь от того, чтобы показать фак.
— Заканчивай уже, — недовольно отзывается Марта. — Сам виноват. Нечего было бухать сегодня.
— Уже заткнулся, — повторяет Уолси, с досадой поджимая губы и понимая, что не помнит даже точного адреса. Конечно, дверь должна быть вскрыта уже, но проще подождать, пока остальные зайдут, чем ломиться во все подряд. Поэтому он поворачивается к небольшому сугробу и набирает снега, чтобы умыть лицо. Злость разбирает, и хочется ее вылить на кого-то, но по существу не на кого. Марта права, он сам напоролся. Хотя, конечно, никто не ждал убийства первого января.
Больше Вулах не лезет к нему с нравоучениями, оставив провинившегося члена команды делать, что тому хочется. Имея на руках только бледный труп и лужу кровавого месива, команда тщетно пытается воспроизвести картину произошедшего, опрашивая соседей и собирая сведения об убитом, задержавшись с этим до четырех утра. И только тогда старлей отпускает подчиненных по домам на несколько часов до начала полноценного рабочего дня.
…Черное небо бросает снежную пыль. Вокруг темно, видно только кусок многоэтажки: подъезд, окна в несколько этажей, а дальше темнота. Один белый фонарь очерчивает границу существующего мира. И в эту границу вторгается Генцоллерн. Злость разбирает Гаррета моментально. Сраный вызов, усталость, похмелье, ссора и чувство бессилия, потому что ничего полезного они не нашли, подпитывают льющуюся через край агрессию. И сейчас он не видит причин сдерживаться.
— С Новым годом, с новым счастьем, нахуй, — тянет Гаррет развязно и зло. — Было очень приятно видеть твою кислую рожу еще и в праздники! А все почему? Потому что Артон послал свою верную собачку, полаять на отряд смертников и выгнать на ебучую работу чужие медали зарабатывать!
— Как всегда недоволен, Уолси, — в своей манере отвечает старлей, даже не глядя в его сторону. В его пальцах появляется сигарета, и он берет ее в губы, неторопливо поднося зажигалку к лицу. Вспышка оранжевого света очерчивает его скуластое лицо с вечно нахмуренными светлыми бровями. — В пору было назвать тебя «нытиком», а не «еретиком», — едко произносит он, наконец поднимая серые глаза на лейтенанта.
— Я вот тоже не пойму, почему тебя «серым палачом» назвали, — отвечает Гаррет резко. — Караешь всех врагов Инквизиции, да? Особенно, среди своих, видимо. Так тогда надо не «палач», а «стукач» называть, и дело с концом. А вот «серый» тебе подходит вполне. «Серый» ведь значит «ни о чем», верно?
В глазах старлея загорается не добрый огонь. Или это всего лишь блик огонька сигареты?
— Иди нахуй, умник, — цедит Вулах, едва ли разжимая зубы от злости.
— Сказать нечего, потому что я прав, а? — добивает Гаррет, раскинув руки с самодовольной усмешкой.
Старлей затягивается и берет сигарету двумя пальцами, щурясь на Гаррета, будто подбирает слова. Но вместо этого вдруг щелчком прицельно запускает в него тлеющий окурок. Лейтенант машинально поднимает руку, защищая глаза, и пропускает летящий в челюсть слева кулак. Удар заставляет его оступиться, на мгновение оказавшись дезориентированным.
— Следи за языком, — бросает Вулах и отворачивается, стремясь гордо уйти с чувством оставленного за ним последнего слова.
Гаррету словно сносит тормоза. Все, что оседало ядовитыми испарениями между ними в словесных перепалках вдруг вспыхнуло, как метан от искры. Уже не понимая, что он делает, Гаррет встает и сносит старлея в ближайший сугроб, одержимый желанием съездить по чертовски красивому лицу.
Они начинают барахтаться в снегу, мешая друг другу встать или принять хоть сколько-нибудь устойчивое положение для нанесения удара. Игнорируя попавший за шиворот снег, они катаются по земле, вцепившись в одежду друг друга, с переменным успехом блокируя соскальзывающие удары, пока оба не выбиваются из сил.
Тяжело дыша Гаррет оказывается сверху. Проваливаясь коленями в рыхлый снег, он буквально сидит на старлее, одной рукой держа его за ворот пальто, а другую занося для удара. Раскрасневшийся Генцоллерн тяжело дышит и также тяжело смотрит снизу вверх, ожидая удара, сил на который у лейтенанта уже не остается. Взгляд падает чуть ниже, на приоткрытый рот, жадно хватающий холодный воздух. Черт. Это так похоже на… Гаррет сглатывает, чувствуя, как кровь приливает к члену. Его собственное дыхание не выравнивается вовсе не от усталости. Проклятые губы манят. Рука замирает.
Вулах не отводит глаз и почти уже не сопротивляется, если не считать вцепившиеся в запястье Гаррета пальцы, и выставленную в защитном жесте руку, да и та медленно опускается, когда удара так и не случается. Кадык старлея дергается. Он не торопится скинуть с себя противника или воспользоваться его странным замешательством. Агрессия гасится, остывая с каждым выдохом.
— Ты… — начинает было Гаррет, опуская руку и прикладывая к чужому лицу, проводя пальцем вдоль скулы. Вулах косится на руку Гаррета, по-прежнему ничего не предпринимая, если не считать лихорадочного анализа происходящего прямо сейчас. Прикрыв веки на мгновение, Вулах быстро облизывает губы. Когда лейтенант снова ловит его взгляд, из серых глаз исчезает режущая сталь, плавясь, как снежинки на его коже. Гаррет чувствует, как вздрагивают пальцы блондина, крепче сжимая его руку.
Черные глаза пьянеют от желания и Гаррет рвано хватает ртом воздух. Он отводит захваченную руку вбок, не встречая сопротивления и решает, что в крайнем случае получить по лицу еще раз не так уж страшно. Уолси подается вперед и закрывает глаза, впиваясь в чужие холодные губы страстным поцелуем, чувствуя, как огонь ненависти превращается в жгучее, нестерпимое желание.
Каково же его удивление, когда вместо того чтобы оттолкнуть, Вулах отвечает на поцелуй, запустив свободную руку в черные, мокрые от снега волосы.
Их языки сплетаются в диком танце, схожем с тем, как они только что кувыркались на земле. Один пытается подавить другого, быстро превращая поцелуй в сносящее крышу безумие.
Гаррет несдержанно стонет в чужой рот, чувствуя, как в штанах разгорается тягучее дразнящее пламя. Его руки блуждают по телу старлея, лихорадочно лаская сквозь одежду. Им жарко, словно снега нет вообще. Вулах не отстает в жадности ответных прикосновений…
…Звенит будильник.
Гаррет моргает и рывком садится на кровать, лихорадочно осматривая свою комнату в полумраке.
Что это, черт возьми, было? Липкий страх холодным потом покрывает тело. Сердце колотится, как бешеное, пальцы судорожно сжимают одеяло. Но вместе с ужасом от увиденной картины Гаррет отчетливо чувствует ноющее, горячее возбуждение. У него что… Встало на блондинистого ублюдка?
Несколько секунд требуется на принятие этого факта. Нешуточная внутренняя борьба находит компромисс: это просто недотрах. Когда недотрах, можно на кого угодно дрочить, лишь бы рожа не совсем противная была. Да. Сколько времени у него уже не было секса? Месяц? Больше? Это точно недотрах.
Однако тело оказывается не согласно с паникующим разумом, когда дело доходит до снятия напряжения в душе. Гаррет упрямо представляет что угодно, перебирая самые любимые эротические фантазии: наручники, смена ролей, грубый секс в общественных местах… Но дрочить на абстрактные тела не получается. Кулак врезается в кафель от досады и неудовлетворенности.
Несколько секунд Гаррет тяжело дышит, чувствуя, как прохладные струи бьют по телу, как мокрые волосы прилипают к коже, как возбуждение становится мучительно-колючим.
Уолси подставляет лицо струям, закрывая глаза. Ладно. Хорошо. Пусть это звучит, как всратый каламбур, но кончать надо быстрее, а то времени на завтрак не останется. «Хрен с тобой, Генцоллерн», — думает он, вспоминая, как жадно целовал чертовски манящие губы гребаной ледышки во сне. Этого оказывается достаточно для того, чтобы моментально спустить. Доза эндорфинов не унимает злости, и по кафелю прилетает еще раз, уже другой рукой. И еще. Снова и снова, пока кулаки, скользящие по мокрой плитке, не начинают болеть. Ебаный в рот, ну почему, почему именно блядский Генцоллерн?!
Гаррет прислоняется к холодному кафелю спиной, медленно сползая вниз. Он сидит так под упругими тяжелыми струями, не чувствуя ничего, кроме желания выть от досады. Стоит только закрыть глаза только представить… Поцелуй, прикосновение, взгляд… Уолси поднимает лицо навстречу воде, почти захлебываясь от потока, стекающего по коже, но это не помогает. Потому что перед внутренним взором сразу же появляется горячий блондин с раскаленными от ответного вожделения серыми глазами, и тело отчаянно ноет, прося и требуя именно его.
Из всех людей, которых желать безнадежно и глупо, почему именно Генцоллерн?
Этот вопрос занимает все его утро, и лишь дорога на работу заставляет отвлечься. Гаррет снова опаздывает, приходя последним. Старлей отпускает какую-то колкость, продолжая раздавать задачи. Но Гаррет не слышит ничего. Подняв взгляд на ненавистного блондина, он видит только проклятые, манящие губы. Не узкие и не полные, наверняка мягкие, так горячо, так безумно желанные губы.
