BF. Сны лейтенанта

15 января 2031. 14:57       Отчетный день перед капитаном вся команда встречала в дурном расположении духа. Полиция передала еще два дела, совпадающих по почерку. Но все, что они смогли из этого выжать – какие-то оккультные мотивы: убийца убивал по средам около трех часов дня. Кварталы разные, хотя относительно недалеко друг от друга. Доход, пол, возраст жертв отличался, ничего общего между ними не было, кроме способа убийства. Соседи не видели никого подозрительного, ни отпечатков пальцев, ни следов, словно убийца был призраком, летающим над полом. Эдвард выдвинул теорию, что убийца маг, потому что остатки криомагии присутствовали на месте преступления. Но для того, чтобы быть уверенным, что это не артефакт, а также, что все три убийства были совершены одним и тем же человеком, нужно было ждать дальше. Магический след даже очень сильных заклинаний развеивался за несколько часов и уже спустя сутки было невозможно понять, колдовал ли здесь кто-то, а убийца вылезал из своей норы раз в месяц, не чаще. И все это было, конечно, интересно, но не давало ровным счетом ничего, кроме разве что тяжелого напряжения каждую новую среду и вопроса "а не грохнули ли кого-то еще сегодня?", висящего в воздухе, как меч, занесенный над головой.       Раздраженный еще одним бесполезным днем, Уолси идет в курилку прочистить мозги никотином. Старлей больше не являлся ему в эротических кошмарах, и это одновременно успокаивало и вызывало настороженность, каждый вечер выливавшуюся в вопрос: а не повторится ли сегодня новогодний опыт? Ведь как новый год встретишь, так его и проведешь.       Уже у самой курилки Гаррет встает, как вкопанный. Из-за приоткрытой двери вдруг доносится кусок диалога, заставивший брюнета вздрогнуть.       – "Генцоллерн, Генцоллерн", – язвительно дразнит кто-то. – Только про него и говоришь! Втрескался в него что ли?       Тяжелое молчание в ответ заставляет сердце Гаррета пропустить удар и прислониться к стене, прислушиваясь к разговору.       – Ты же сейчас не серьезно? – с неприятным удивлением спрашивает тот же голос.       – Ты не понимаешь… – с досадой произносит второй, высокий и молодой. Воображение Гаррета тут же рисует младшего лейтенанта, лет двадцати, только-только с училища.       – Чего я не понимаю? – фыркает первый и делает паузу, видимо, затягиваясь. – Безразличный карьерист, наверняка со связями, раз так быстро поднялся. Вот он кто! А ты смотришь на него, как на звезду. Да он же пустышка! И глаза у него стеклянные, как у трупа. Рожа-то может и ничего, но лицо вечно такое, словно он дрочит только на свое отражение, а все остальные ногтя его не стоят.       Слова, пропитанные завистливой желчью, вызывают в Уолси злорадство. Генцоллерна ненавидела каждая собака, и это было известно лейтенанту лучше всех. Как и то, что источником этой ненависти была зависть к невозможным успехам блондинистой ледышки. Гаррет и сам скептически к этому относился, пока не поработал с самым молодым старлеем последнего столетия. Артон-то в свое время прыгнул выше головы, став старшим лейтенантом в двадцать восемь, а этот получил новые погоны в двадцать семь.       Но удивительно было даже не это, а то, что Блондинчик начал с простого солдата, придя после армии, не получив никакого образования, кроме обязательных курсов Инквизитория, которые, впрочем, окончил с отличием. Говорят, на экзамене его потока Эббернаут присутствовал лично. Отсюда и растут ноги у всех слухов про блат и связи. Мол, сам Агент его заметил и стал продвигать.       Но это было еще полбеды, потому что сплетни заходили и дальше.       Личную жизнь Агент не скрывал, укладывая в свою постель всех, кто ему приглянулся, не разделяя гражданских и военных, мужчин и женщин, бедных студентов или детей генералов и аристократов. Правда, существовала определенная компенсация за такую вольность со стороны желчного интригана, и ради этой компенсации кое-кто и сам был непрочь помять агентские простыни, но таких Эббернаут не любил. Больше всего высокопоставленному извращенцу нравились таланты, восходящие звезды, упрямые гордецы.       В общем, старлей подходил по всем критериям, и не смаковать эти слухи мелким шавкам было слишком сложно. Тем более капитан Артон, известный как любимчик Эббернаута, ненавидел своего самого талантливого старлея вполне открыто, давая ему сложные дела чтобы как будто урыть, а потом выдавал награды так, что они становились хуже наказания. Чем не ревность? Доходило даже до того, что кто-то считал Генцоллерна истинным любимчиком Эббернаута, мол, он давно сместил прошлого фаворита, и Агент ему помогает выживать, забавляясь попытками капитана прикончить подчиненного.       В Гаррете это вызывало мерзкое удовлетворение. Как когда знаешь, что мир – одно сплошное дерьмо, и получаешь этому очередное подтверждение, но, к счастью, не в своей собственной жизни. Ну, да, это же так просто, сказать, что Генцоллерн всего добился через постель, перечеркнуть все его таланты, все его достижения, и завидовать даже не тому, что он сухим из воды выходит, а тому, что жопу продал удачно во всех смыслах. Не Инквизиторий, а сборище бессильных шавок какое-то.       Но Гаррету одного взгляда хватило, чтобы понять, что все это бред. Даже если Эббернаут и наблюдал за Генцоллерном, то только для того, чтобы насладиться его мучениями. Была такая слабость у Агента, тоже широко известная. И слухи об их постельных отношениях он не пресекал, только чтобы посмотреть, допекут они ледышку или нет. А теперь кто-то повторял это все, как попугай, наверняка потому, что его собственная задница Агента не привлекла.       – Ты не прав! – с неожиданным жаром отвечает второй на все эти обвинения. – Он умный, талантливый, красивый! Он работает больше, чем его лейтенанты! Он такой!.. – голос захлебывается восторгом. – Просто все ему завидуют, и ты тоже!       – Пф! – фыркает первый презрительно.       – А что? Ты-то академию закончил, тебе двадцать пять, а ты все еще младший лейтенант. А он за те же три года без образования стал лейтенантом!       – Потому что с Агентом трахается! – зло отвечают в ответ и желчно язвят: – А ты иди, иди, скажи ему, что в него втюхался! Посмотрим, как быстро он тебя отошьет! А может и трахнет тебя сначала, для разнообразия, не все же ему жопу подставлять!       – И скажу! Скажу! – надрывается второй. – Просто его не понимает здесь никто! Даже команда его ненавидит, особенно Еретик! А остальные... Напридумывали всякого из зависти, но я!.. Я буду на его стороне!..       – Только не ной потом, что тебя отымела агентская подстилка! – сплевывает первый, и выходит прочь. Гаррет провожает взглядом сухощавого шатена с очень злыми зелеными глазами и заходит в курилку, пристально вглядываясь в того, второго. Так и есть, мальчишка с погонами младшего. Как-то нехотя Гаррет отмечает: красивый мальчишка. Невысокий, большеглазый, наивный, живой. Светлые кудрявые волосы, правильные черты, тонкие руки. То ли ребенка напоминает, то ли женщину. В общем, идеальный пассив, как с картинки.       – Что?.. – как-то неловко спрашивает мальчишка.       – Ты бы поосторожнее, парень, – вдруг говорит Гаррет с какой-то самому непонятной тяжестью. – Кричать о своих чувствах к кому бы то ни было в этих стенах, – он неопределенно машет рукой, – опасно. Тем более к Генцоллерну. Вдруг услышит кто-то. Мало ли что.       – А вы…       – Его лейтенант, – желчно произносит Гаррет, закуривая.       – ...Еретик… – пораженно заканчивает юный Амур, окончательно выводя Уолси из себя. Секунда – и мальчишка находит спиной стену, пока Уолси, не выпуская из губ зажженной сигареты приподнимает его одной рукой за ворот кителя.       – Я не понял, за вами вообще не следят что ли? Ты как со старшими по званию разговариваешь? Или мне тебя учить нужно? – Гаррет достает сигарету и выдыхает дым прямо в лицо младшему лейтенанту, который даже не пытается сопротивляться. – Знаешь ведь, кто я. Так вот я добавлю еще кое-что в копилку твоих знаний: ожоги от сигареты, потушенной, скажем, о руку, оставляют довольно противные шрамы. А еще это больно. Показать?       – Не… Не надо, – заикаясь от страха, отвечает малец.       – Ну, давай проверим, как ты меня понял, – меланхолично затягивается брюнет. – Как ты должен был обратиться?       – Г-герр лейтенант, – испуганно выдает мальчишка.       – Во-от, – тянет Уолси, поднося тлеющий окурок к красивому и нежному лицу. Амурчик зажмуривается и бледнеет, ожидая жгучей боли. Но Гаррет резким движением тушит сигарету о стену, прямо у его виска. После чего отпускает влюбленного ребенка и говорит:       – Свободен, младший лейтенант.       Несмело открывший голубые глазенки мальчишка смотрит на него испуганно и недоуменно. Уолси достает еще одну сигарету, но видя, что мальчишка не реагирует, прикрикивает на него:       – Пошел вон, я сказал! Дел что ли нету, по полчаса в курилке торчать?!       Вздрогнув, младший лейтенант разворачивается и, с силой толкнув дверь, едва ли не выбегает в коридор.       Досада и неясная, темная ярость, смешиваются в душе лейтенанта. Он курит, тяжело затягиваясь крепкими сигаретами. В ушах звенит отчаянный голосок, восхищенно лепечуший о блондинистой ледышке и обещающий непременно признаться в чувствах. Неприятный, желчный осадок душит, отдаваясь на языке мерзким привкусом жженого фильтра. Гаррет с отвращением тушит окурок и бросает в урну. И так незадавшийся день стал еще хуже, из просто душного превратившись в тошнотворный.       ...На полпути к дому Гаррет неожиданно замечает, что забыл ключи в кабинете. Мячик Марте мешал, так что он крутил связку в руках, раздумывая над тем, что делать. Не то чтобы Миттел успокоила замена ритмичного стука о стену на скрежет и шуршание металла, но рабочий день успел подойти к концу раньше, чем терпение мелкой. А теперь вот, приходится возвращаться из-за дурных привычек и не менее дурной башки.       На вахте говорят, что кабинет еще открыт и Гаррет удивляется. Конечно, старлей постоянно перерабатывал. И не так уж неправ был младший лейтенант, утверждавший, что Генцоллерн работает больше всех. Но сейчас-то начало дела и работать еще не с чем. С чего вдруг ему задерживаться?       Впрочем, какая разница. Надо ведь только забрать ключи и все.       Гаррет поднимается на четвертый этаж, проходя к уже родной двери. В общем кабинете свет не горит, только в старлеевском, и Уолси уже думает тихонько взять ключи и уйти, даже находит их ровно там, где оставил, как вдруг слышит смутно знакомый, но почему-то очень раздражающий голос:       – Герр Генцоллерн... Простите, что задерживаю вас... Я... хочу сказать, что восхищаюсь вами…       Гаррета как током пробивает. Амурчик из курилки таки признался?       Не понимая, зачем он это делает, Гаррет бесшумно подходит ближе, глядя сквозь полузакрытые жалюзи на освещенный только настольной лампой внутренний кабинет. Вулах стоит перед своим столом, опираясь на него. В этой вальяжной позе читается уверенность хозяина над ситуацией. Гаррет не часто видел его таким, в основном наблюдая собранность и скупость на движения, словно старлей постоянно готов к броску. На слова младшего лейтенанта он лишь медленно моргает, совершенно не удивленный этим сбивчивым признанием. Будто каждый день к нему поклонники приходят.       – Восхищаешься? – негромко переспрашивает он, предлагая объясниться поконкретнее. Присутствия Уолси Вулах не замечает. "Надо уйти", – думает про себя Гаррет и не двигается с места. В горле пересыхает, низ живота начинает слабо тянуть, а взгляд почему-то невозможно оторвать. Хочется смотреть на Вулаха, наблюдать, изучать, каким еще он может быть.       – Вы... Очень умны, герр. Рассудительны. Смелы. И... Красивы. Все ваши победы заслужены только вами, и я... – мальчишка краснеет, явно пытаясь сказать что-то вроде "люблю вас", но не может. – Я преклоняюсь перед вами, – выдыхает он, глядя на Вулаха блестящими от восхищения голубыми глазами. "Такой милый, аж скулы сводит", – думает Гаррет с раздражением. Неясная тревога маячит где-то внутри. Уолси ждет, словно проверяя, поведется на это Вулах или нет.       Тот выдержано молчит, позволяя тишине вызвать у младшего лейтенанта неловкость за искренность. Но прежде чем тот доходит до попытки извиниться, Вулах выдыхает:       – А что ты думаешь насчет слухов обо мне, что ходят по Инквизиторию? Они тебя не смущают?       – Это все неправда! – очень живо и искренне выдыхает малец. Гаррет стискивает зубы. Злость накатывает волнами и гудит в нервных окончаниях, вызывая желание что-нибудь сломать. Мальчишка тем временем испуганно продолжает, торопливо проговаривая слова, словно Вулах дал ему тридцать секунд на объяснение, и если оно не устроит ледышку, для амурчика все будет кончено:       – Я не верю что вы и Агент... Что между вами что-то есть, – малыш нервно сглатывает. – Даже что он вам помогает. У вас никогда не было никаких дополнительных ресурсов, вы всегда были одни, сами по себе. Может, он и... за-ин-те-ре-со-ван, – чуть ли не по слогам произносит амурчик, выдавливая из себя, и страстно добавляет: – Но вы точно нет!       – Я видел тебя прежде, – вдруг говорит старлей, заставляя сердце парнишки пропустить удар. – Замечал твое внимание. На фоне всеобщей завистливой ненависти и недоверия это было не сложно... Подойти-ка.       Младший лейтенант делает шаг вперед, едва ли не спотыкаясь из-за волнения на столь короткой дистанции.       – Тяжело оставаться сильным, когда все вокруг только и ждут моего провала. Даже моя команда. В особенности лейтенант Уолси, – Генцоллерн слабо усмехается.       Гаррет скрипит зубами, желая отвернуться, уйти или хотя бы разбить чертово стекло одним ударом. К злости примешивается непонятная досада. Хочется выть, но отвернуться попросту невозможно. Словно что-то держит его, вынуждая смотреть до конца.       – Я... я... – парнишка краснеет, и все его простые желания открыто написаны на юном лице. – Я люблю вас... – выдыхает он наконец, подаваясь вперед. Мучительно и нестерпимо Гаррету хочется ворваться в кабинет и помешать им, хочется выкинуть наглого мальчишку отсюда прочь, выпнуть из кабинета. Он уже почти жалеет что не разбил смазливое личико в курилке, тем более, что повод был, и какой! Но еще больше, еще отчаяннее хочется, чтобы Вулах прекратил это сам. И об это нелепое желание, как волны о скалу, разбиваются все остальные.       Но вопреки всем надеждам Гаррета, старлей улыбается в ответ на эти слова. Мягкая одобрительная улыбка в купе с жестом протянутой руки к лицу мальчишки плавит воздух в легких голубоглазого паренька и его дыхание учащается само собой.       – Я награжу тебя за твою смелость, – голос Вулаха ощутимо тяжелеет и насыщается оттенками туманной страсти этого обещания. Старлей привлекает не сопротивляющегося юношу к себе и целует его в губы уверенно и властно. Словно поистине выдает награду, от которой невозможно отказаться, невозможно не признать ее ценность.       Ярость смешивается с тягучим, ноющим отчаянием и ощущением страшной несправедливости в гулко стучащем сердце Уолси. В чем ее суть, Гаррет и сам не до конца понимает, но то, что происходящего на его глазах не может, просто не должно быть, он ощущает всем существом. Зависть захлестывает его, топит, уносит. Чувствуя отголоски чужих желаний с внутренней тошнотой, он ловит каждое прикосновение, отданное не ему, каждый взгляд, направленный не на него. Воздуха не хватает, словно что-то медленно стягивает глотку. Стекло, отделяющее их, вызывает ироничную усмешку. Невидимая стена между ними. А теперь еще и невинный Амур. Из всех, кого только можно было выбрать, он выбрал того, кем Гаррету не стать никогда, кем Гаррет никогда и не был. Завистливое, злое и тоскливое желание переполняет черные глаза, словно проклятые наблюдать за миром, в котором есть свет, из черной, густой темноты, и никогда не пересекать эту границу.       Действие же по ту сторону стекла разворачивается с растущей скоростью. Ставший горячим и влажным поцелуй, смазывается и прерывается. Младший лейтенант делает судорожный вдох, когда Вулах дергает чужой китель, распахивая его и с ходу стаскивая с худых плеч. Ладонь старлея скользит по обнаженной шее вверх, зарываясь в волосы и заставляя паренька наклонить голову, подставляя нежную кожу поцелуям. Сладкий стон звучит отчетливо и неожиданно громко, отражаясь от стен в тишине позднего вечера.       Ослабив галстук, пальцы Вулаха пробегают по пуговицам рубашки. Старлей отдается прелюдии с какой-то ненасытной жадностью. Ткань рубашки едва выдерживает нетерпеливый голод его рук, чего не скажешь о нежной шее, на которой уже видны темнеющие пятна засосов. Поставив очередную метку на плече мальчишки, Вулах отстраняется. Тяжелый взгляд проезжается по последствиям его действий, ласкает застывшее в сладострастном наслаждении лицо. Старлей сильнее сжимает пальцы на чужих волосах, заставляя партнера раскрыть рот. Медленно наклоняясь к чужим губам, Вулах вдруг замирает и бросает взгляд в сторону, прямо туда, где за стеклом замер, не в силах шевельнуться, Гаррет.       Ярость, обида, зависть, желание отражаются в черных глазах, застигнутых врасплох. И тут же вспыхивают ужасом осознания, что его заметили. В последнюю секунду Уолси кажется, что старлей все прекрасно понимает, даже лучше, чем сам Гаррет. Мир закручивает и уносит куда-то…       ...Гаррет вздрагивает, как от падения, и открывает глаза. Цветные пятна в темноте на мгновение складываются в усмешку старлея. Лейтенант с силой жмурится и моргает. Сердце колотится как бешеное. Колючая злость бежит по венам и желание сломать что-то нисколько не уменьшается. Даже несмотря на крепкий стояк.       Последнее открытие заставляет мужчину прижать к лицу подушку и взвыть. Сложно не понимать, с чем это связано. "Если бы только все это он делал со мной..." Можно не продолжать, телу хватает одной этой фразы, чтобы требовать разрядки. Почему? Почему снова? Ведь все это время не было ничего…       Гаррет садится и берет в руки телефон, проверяя время. Час сорок шесть. Здорово. Минут сорок на душ, потом в семь вставать. Если не приснится еще какое-нибудь дерьмо. Да с чего он вообще взял, что старлей по мальчикам. Может, он по женщинам. Или вообще, как хакер, против физических контактов. При здравом размышлении последнее верилось гораздо легче. Ведь проклятая ледышка не шатался по барам, не перекидывался лишним словом с людьми и никогда не появлялся в чьей-либо компании.       Вялые попытки думать о чем-то другом снова ни к чему не приводят. И Гаррет смиряется, впервые активно представляя, что было бы, если бы на месте амурчика был он. О, он бы не лежал, довольствуясь тем, что дают. Он бы брал в ответ, раздевал, ласкал, ставил засосы... Он бы сделал все, чтобы услышать, как стонет гребанный старлей, чтобы увидеть на его лице выражение жадного желания, или даже мольбы. А может быть, даже отсосал ему, чтобы он смотрел сверху вниз и плавился, жадно сжимая пальцы на волосах…       Последнее заставляет Уолси кончить, и только выровняв дыхание, он вдруг задается вопросом: когда это он начал хотеть ледышке отсосать?       Смириться со своими желаниями становится крайне непросто. Он осторожно перебирает в голове разные банальные фантазии, чувствуя, как живот сводит ровно тогда, когда в них появляется Генцоллерн. Черт бы его побрал! А ведь он может и не гей вообще…       Гаррет выходит из душа едва ли не в четыре, забываясь беспокойным сном только к пяти утра с мыслью, что так и с ума сойти недолго. Если он еще не сошел.