Я не вступаю в безнадежный бой

«Эти "странные значки", — смеётся Кёске, и солнце целует его улыбку, — отражают динамику в музыке. Она помогает понять, громче или тише нужно играть данный отрывок, и с ней мелодия оживляется, раскрывает свою гибкость и изменчивость. Этот, например, называется форте — "громко"». Саяка не привыкла ни молчать, ни хоть как-то подобающе девушке сдерживать рвущиеся наружу эмоции, поэтому её впечатления о таинственной новенькой слышат не только подруги, но и, наверное, весь фуд-корт. Мадока от новоявленной моэ ничуть не отстаёт, с почти таким же загадочным, но куда более потерянным видом лопочет что-то о своих снах, и всё это настолько похоже на дешёвое еженедельное аниме, что Саяка просто не может упустить возможность свести ставший неловким разговор в миниатюрный балаган. Тем более, если это заставит улыбнуться и правда какую-то бледную Мадоку, и в конец замученную своим расписанием Хитоми. Сколько себя помнит, Саяка была мальчишкой в юбке — упрямой, шумела за троих и пёрла напролом, а сейчас всё равно что полутень рядом с волшебницами: светлой, даже слепящей Мами и Хомурой, в темноте глаз которой клубится столько чертей, что мороз по коже. И всё же, пусть страшно, а тянет, как тянуло когда-то к сильной, блистающей уверенностью в себе матери Мадоки, как хотелось равняться на смелых рыцарей из мультиков и детских сказок. Сказка сказке рознь, и знание это отпечатывается в сознании с глухим падением обезглавленного тела и взрывами бомб, бессильных заглушить их с Мадокой рыдания. Это так страшно, так неправильно и несправедливо, что хочется кричать — и Саяка не отказывает себе в этом желании. Орёт от бессилия на Хомуру, посмевшую тронуть чужое Семя теперь воистину Скорби, закрывает собой Мадоку — и сама понимает, что всё зря. Как ни кричи, не обернётся чёртова косплеерша, провалиться бы ей вместе с этим Зерном! Не хватает голосу силы, словам — веса: не волшебница, и грош цена всем её голословным обвинениям. Руки сами собой сжимаются в кулаки, и, когда слёзы наконец-то заканчиваются, Саяка внезапно обнаруживает в себе всё крепнущую решимость. Нет у неё привычки молчать и оставлять всё как есть, и желание сохранить наследие Мами потихоньку оттягивает одну из чаш весов, в то время как Мадока только больше замыкается в себе. И правильно. Ей — не надо, ей ещё жить да жить, долго и счастливо, как полагается принцессам и школьницам; уж о «долго» Саяка позаботится. Хитоми не может понять их с Мадокой странную перемену в настроении и почти пугается непривычно затихшей Саяки, словно предчувствует скорую бурю. «Фортиссимо, — бархатный голос Кёске за плечом совсем не слышно из-за колотящегося аж где-то в ушах сердца, но Саяка упрямо следит за пальцем, ведущим по нотному листу, — значит "очень громко"». Саяке впервые приходится отвечать не только за себя — во всех смыслах, — защищая Мадоку и идеалы Мами. Стоящая за спиной Мадока не обуза ни в коем случае, без неё охота изрядно затянулась бы из-за позорной робости охотницы, но зудящий в подкорке страх потерять подругу явно не прибавляет резвости. Зато бравады теперь хоть завались, на всех хватит: и Хомуру на место поставить, как будто есть, что противопоставить пулям, и на рыжую незнакомку оскалиться, пусть и с двумя сломанными рёбрами. Теперь-то Саяка понимает, что за тяжесть на самом деле лежала на хрупких плечах её почившей наставницы, и приходит в ужас от осознания, что Мами приходилось сносить всё это в одиночестве. Саяке проще, Саяка улыбается остро и прячет волнение за шутками, смеётся в голос, немного нервно и не слишком-то по-девчачьи, и говорит, что всё в порядке. Потому что у неё, в сравнении-то, действительно всё хорошо: и дом, и семья, и подруга, пусть не сражается рядом — сложно её за это винить, — а всё же приходит, не смотрит, как на покойника. Всё чудно. Всё ещё снящаяся улыбка Мами, собственная душа-камень, чужое благое намерение, вымостившее дорогу к виселице — терпимо. Мами спасла множество жизней, и если не она сама, то идеи её всё ещё живут в Саяке, объятия Мадоки даже неживым телом ощущаются как спасение, а Кёко милостиво указала на грабли, на которые Саяка уж точно теперь не наступит. Просто не имеет права. Саяка заглушает рыдания и держится, держится из последних сил, сражаясь за чудеса, магию и любовь. «Ну нет, всё время "очень громко" у тебя не получится, как ни пытайся, — объясняет Кёске Саяке, словно ребёнку. — Здесь как с песней: петь на одной громкости и тяжело, можно голос сорвать, и звучит скучно. Всё равно придётся сбавить тон, хотя бы ради развязки и динамичности композиции». В конце концов струна рвётся — чувств становится слишком много. Они переливаются через край, и не разобрать уже, что болит, и болит ли на самом деле. Сломанные кости, разорванные мышцы заживают сами собой, а внутри барьера можно притвориться, что остальной мир попросту не существует. Остаться наедине с верным — теперь это не просто приевшийся эпитет — клинком и сражаться, исполнять свою единственную функцию, пока не закончатся ведьмы или сама Саяка. Она всё ещё улыбается, смеётся тихо и невесело, а что ей остаётся? Разве что взорваться и наконец-то затихнуть.