Я не вступаю в безнадежный бой

— Не забывай, мы здесь по работе! — важно наставляет Нагиса, и Саяка едва сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. Знание, что они, в общем-то, наделены равной силой и ответственностью, не очень-то помогает, когда на тебя снизу вверх смотрит очень важный одуванчик. Или пушистый белый котёнок. — Да-да, — отмахивается Саяка и салютует. — Сама смотри не потеряйся в первом же супермаркете! Саяка действительно считает, что справится. Хомура, надо отдать ей должное, заботится о них, как только может: тут и неизменный ужин на столе с запиской от мамы, что снова работать в ночь, и нескончаемая заначка в шкатулке «на чёрный день», и двухъярусная кровать. У Саяки никогда не было братьев или сестёр, но Кёко то ли не интересуется, то ли из не пойми откуда взявшейся тактичности не спрашивает, только взлетает на верхнюю койку так, будто всю жизнь только этим и занималась. Неловкость и растерянность, с которой она иногда оглядывается, впрочем, быстро исчезают — мастерице иллюзий сложнее запудрить голову, но здесь Саяка даже готова помочь Хомуре: её в новой повседневности, в общем-то, всё устраивает. Кошмары досаждают только ночами, так что после школы они впятером вовсю дурачатся, разбиваются на парочки, тройки, ходят по магазинам и в караоке, убивают вечера на подготовку к контрольным, непременно скатывающуюся во внеплановое чаепитие… В общем, живут, как обычные японские школьницы, как никто из них на самом деле не жил. Да и что такое пара бессонных ночей в неделю для волшебниц? Саяка, большую часть жизни этой самой школьницей являвшаяся, не может отделаться от ощущения, что слишком много не успела. Этот месяц, карамелью растянувшийся между навсегда утраченными возможностями и неминуемым будущим, оказался сладчайшей пыткой, и мысль о том, что всё не так уж и плохо, всё чаще закрадывается в голову, дурманя, почти… Искушая. Так легко забыть, что всё это — не для них, что они тут вместо декораций. Квартира Мами, теперь слишком большая даже для семьи из трёх, но в самый раз для посиделок впятером, сама Саяка, всё ещё делающая домашнее задание, по старой дружбе дающая списать Мадоке и просто так — Кёко… Это рай для Хомуры и Мадоки, и про это не стоит забывать. Но Кёко видит кошмары, и Саяка ничего не может с собой поделать — кусочком силы, не своей даже, касается покрытого испариной лба. Поджимает губы, глядя на медленно разглаживающееся лицо — боги, ей хоть когда-то снятся хорошие сны? — и решая с утра заглянуть в кондитерскую. Днём никаких патрулей, потому что ни ведьм, ни демонов здесь существует, и они с Кёко шатаются по парку, пока не валятся на набережную, пьяные от свежего воздуха. Вечером чужая ступня нахально упирается в лодыжку, и смотреть фильм из-за ехидных комментариев ну просто невозможно, но в груди Саяки щемит счастье, острое и такое неправильное. Когда сказка заканчивается, Саяка не чувствует ни триумфа, ни радости от скорого освобождения той, кто старалась больше всех, только волнение Кёко, слышное через динамик мобильного. «Я всё объясню», — говорит теперь уже божественный секретарь, глядя на горящие в небе дирижабли, которые скоро разрушат их маленькую утопию. Саяка должна бы ободряюще потрепать Кёко по плечу, улыбнуться. Сказать: «Не отворачивайся от Мами». Напомнить о школе, торговых центрах и Хитоми с Кёске, которые вовсе не такие зануды, какими кажутся, попросить не сдаваться и жить, сражаться не во имя чего-то, а просто так. Надо бы ободрить, и с умным видом поведать о божественной милости, чтобы Кёко было не так больно. Но Саяка, эгоистичная всё же дурища, сжимает чужую ладонь и совсем не хочет отпускать.