boar tusks

Давно ему не снился Ист-Спрингс. Так давно, что он и забыл, насколько его дом был сам по себе похож на сон — не кошмарный, но тягучий и бесконечный, тот, от которого просыпаешься спустя годы — Ист-Спрингс был комой, анабиозом, только изредка прерываемым слабыми проблесками сознания, маленькими происшествиями, легкими щипками повыше локтя. Здесь не было времени, и места самого, как такового, не было — игра, симуляция, счастливое детство. Километры, мили кукольных домиков — все разных цветов, разных форм, нет, кажется, двух одинаковых, а после них — акры бесконечных полей, переходящие резко и неправильно в слишком яркое, кислотно-голубое небо. Тем жарким вечером августа, когда солнце еще не успело зайти и светило жестоко, как никогда, оставляя на коже красные пятна, было ощущение, что их тут всего трое. — Скейт у тебя дурацкий. — На свой посмотри, — кидает Джордж, не поднимая глаз, сосредоточенно водит влажной тряпкой по разноцветной поверхности, отмывает, полирует. Моет так, будто не поедет сейчас кататься дальше — просто чтобы занять руки. Узоры перескакивают кузнечиками туда-обратно, идут волнами. На скейте надпись, но ее никак не прочесть. Буквы прыгают, меняются, отведешь взгляд, моргнешь — уже написано что-то другое. — Сапнапа не видно? — Пока нет, — Дрим откидывается назад, скрещивает руки за головой — трава щекочет голую шею, и он невольно улыбается. — Ему отсюда минут десять точно бежать. Потерпи уж. — Да терплю, куда денешься, — вздыхает, нахмурив брови. — О нет, Гоги обиделся, что приходится ждать больше минуты! Сам бы и шел тогда. — Ага. Дрим фыркает. Даже спор начать не получается. Скучно. Поворачивается на бок — закатное солнце бьет в прикрытые глаза, светит так сильно, что, кажется, сквозь веки просвечивают и травинки, обрамляющие лицо, и кукольные домики, и кислотно-голубое небо, от которого тошнит. Никуда не денешься. Лежи и смотри. Может, и глаза не закрыты на самом деле? — Гоги, — тянет издевательски, срываясь на почти детский фальцет. Выводит из себя. — Ага. — Ты мне нравишься. — Ага. — Эй! Ну а если я бы всерьез сказал? — Джордж поднимает глаза, делает небольшую паузу, оценивает. — Ага, — рука скользит по скейту с легким скрипом. Надпись опять перескакивает, игриво собираясь в спираль. — Всерьез тоже. — Ага-ага-ага, — Дрим передразнивает самым противным голосом, которым только может, и признается, наконец, уже, видимо, совсем от отчаяния: — Мне скучно. — Потерпи уж, — фыркает себе под нос, отводит скейт слегка в сторону — осмотреть получше. Закатное небо делает резкий кульбит, окрашиваясь во все цвета радуги, и повисает совсем низко. Дрим мотает головой, часто-часто моргает. Цвета рассыпаются по домам, по искусственно-яркому газону и исчезают совсем. — Давай без него поедем. — Нет, только если за ним. Но опять закончится тем, что мы поездим кругами и потеряемся. — Уж лучше так. — Правда. Дрим чувствует, как что-то еле заметно давит на переносицу, и раздраженно потирает ее. Голова болит от духоты и от жуткого солнечного жара. Буквы на скейте склеиваются в ярко-синий калейдоскоп. Весь мир на пару мгновений окрашивается в любимый цвет Джорджа и медленно, неохотно блекнет, возвращаясь обратно. — Гоги, а ты ведь отсюда первый уедешь. Ты думал? — Ага. Переживу уж. — Даже скучать не станешь? — Не до этого будет. Взрослая жизнь, все такое. — Врешь. Будешь, — Джордж поднимает взгляд — Дрим улыбается по-детски насмешливо, прищурив глаза. Ему пятнадцать — сегодня пятнадцать, и поэтому Джордж только вздыхает. Соглашается. — Буду, — улыбается тепло. — Куда денусь. Небо крупными каплями медленно стекает по линии горизонта, тягуче и долго, как плавленный сыр, смешиваясь с газоном, с домами, с полями, с белыми очками Джорджа — все застывает на секунду, и Дрим понимает, что и сам он тает, впитываясь в яркую траву, в кислотное небо, в серый асфальт под ногами. Ни голова, ни руки больше не болят, но жара душит, заставляя тошноту подступить к горлу — он ждет, когда все кончится.