Мост жизни

      Нил застыл, глядя на огромное разнообразие красок для волос перед собой и размышлял о немыслимом.       Он снова оказался в поле зрения общественности — все, кроме главной ветви и империи его отца, уже официально получили сообщение. Но и это не продлится долго, ведь слушание по делу Мясника о досрочном освобождении назначено всего через несколько месяцев. Вторая ветвь уже точно знала, кто он такой, и понимала, что за его спиной стоит ФБР, готовое вмешаться, если они перейдут черту или если Нил исчезнет надолго. Но они не знали, что Хэтфорды тоже притаились в тени, и Нил собирался сохранять это в тайне как можно дольше.       Тем не менее, у него было мало причин прятаться, ведь он мог использовать публичность себе во благо. Ему нужно было полностью обесцветить волосы, прежде чем он смог бы вернуть их к своему натуральному цвету — рыжему. Его рука дрожала, когда он взял с полки безобидную коробку с краской и положил её в корзину.       Чтобы развеять страх, он вновь прокрутил в голове выражение лица Рико, когда тот увидел его ожог на плече — отличительный след, по которому узнал его. Как быстро исчезло самодовольство с лица будущего короля, уступив место мертвенной тревоге. Как он резко отшатнулся, едва не упав на стоявшую сзади машину.       Если судить по этой сцене, Нил мог представить себе выражение Рико, когда он увидит призрака Мясника-младшего, входящего на банкет с рыжими волосами и ледяным взглядом на всеобщее обозрение.       Как бы Нил ни ненавидел тень Натаниэля, преследующую его на каждом шагу, он знал, что ему придётся принять эту сторону себя, если он хочет хоть какого-то шанса на пожизненное освобождение из-под влияния отца.       И разве это не было парадоксом само по себе?       Чтобы избавиться от Мориям и Мясника, ему нужно было стать именно тем, кем они всегда хотели его видеть — ради собственной выгоды.       Нил отогнал эти мысли, прежде чем окончательно увяз в них.       Это было не о них.       Это было о Эндрю. И о Ниле.       О Лисах. О Жане.       О жизни, которую он позволил себе захотеть; о жизни, за которую он выбрал бороться.       Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и направился к кассе.

****

      Нил взглянул на часы, поднимаясь по последнему пролёту лестницы к своему этажу.       Эндрю сказал, что у них есть планы на вечер. Планы выбраться из Башни хотя бы на пару часов, прежде чем начнётся длинная поездка на автобусе к зимнему банкету в Брекенридже. И Нил не собирался спорить.       Времени у него оставалось достаточно — чтобы привести себя в порядок и закинуть в сумку всё необходимое на ночь.       Он остановился в коридоре, удивившись громкому голосу и резкому грохоту, донёсшемуся из комнаты девушек дальше по коридору. Но, не задерживаясь, прошёл к себе и тихо закрыл за собой дверь.       Сет повернулся к нему, и Нил замер, наблюдая, как тот быстро скомкал бумагу и бросил её в мусорный мешок у ног.       Его взгляд скользнул по стене, где остались клочья от прежней временной шкалы. Он вопросительно приподнял бровь.       Сет пожал плечами:       — Мы все в каком-то смысле поломаны, правда ведь?       — По-моему, это и есть суть команды Лисов, — тихо отозвался Нил, подходя ближе, не понимая, куда Сет клонит на этот раз.       Тот продолжал неторопливо снимать со стены лист за листом, ненадолго задерживая на них взгляд, а затем бросал в мешок.       — А ты знал, что в этом городке есть обычная школа? — спросил он, не дожидаясь ответа.       — Целая команда сопливых школьников. Стоило им услышать, что я "тот самый Лис", как на лицах у них всё сразу написалось. Презрение, насмешка. Клянусь, я давно не получал такого удовольствия, как от того, что поставил их на место.       Он усмехнулся про себя, а затем добавил, уже тише:       — Но один из них подошёл ко мне и спросил: как я это сделал? Как получил спортивную стипендию? Рассказал, что у него с оценками не ахти — вроде и не заваливает, но и не блистает. Что в его семье никто никогда не поступал в колледж. А он поклялся себе, что станет первым.       Сет на секунду замолчал и перевёл взгляд на Нила. Нил лишь молча слушал, не зная, что сказать.       — Моя семья поставила на мне крест ещё до того, как я закончил школу, — продолжил Сет, нахмурившись. — Я понял этого пацана. По-настоящему понял.       Иногда единственное, что у тебя остаётся — это желание доказать всем ублюдкам, что они ошибались. Одна лишь злоба и упрямство. Чтобы однажды посмотреть в зеркало и сказать: "Я сделал это. Я. Не кто-то за меня, не благодаря — а вопреки."       Вот это Нил знал на вкус. Он знал, каково это — бороться за то, что ты не имеешь права потерять. Что не позволишь себе отпустить.       Разве не каждый день он отстаивал своё право на выбор — в схватке с яростью отца, с вспыльчивостью матери? Только чтобы доказать себе, что он достоин — достоин заботы, достоин быть рядом с теми, кого любит.       — И что ты ему ответил? — тихо спросил он.       — Я сказал, что буду с ним работать, — в голосе Сета зазвучала твёрдая решимость. — Буду заниматься с этим малым каждую неделю, пока он не станет достаточно хорош, чтобы получить свою стипендию. Если он этого действительно хочет — я помогу ему добиться своего.       Нил не сдержал лёгкой улыбки, восхищённый огнём в глазах товарища.       — Ты собираешься тренировать школьника, чтобы он добился своей мечты? — переспросил он, едва заметно усмехнувшись.       Сет рассмеялся, неловко почесал затылок и с полуулыбкой бросил:       — Ага. Кто бы мог подумать, что я — с детьми?       Нил прикусил язык, чтобы не выдать ни одной из язвительных реплик, что пришли ему в голову. И всё же удивительно, но он действительно мог представить Сета в этой роли.       Огонь в нём всегда был. Просто теперь, когда его собственная цель — закончить колледж — уже почти в руках, ему нужно было что-то, ради чего стоило продолжать сражаться. И, может быть, помощь парням, оказавшимся на том же распутье, где когда-то стоял он сам, — это как раз то, что ему нужно.       — Тренер убедил руководство дать мне пробный срок, — сказал Сет с ноткой недоверия в голосе. — Поздравляю, ты сейчас смотришь на новоиспечённого помощника тренера в школьной команде Палметто — "Рейнджерах".       — Вот дерьмо, — рассмеялся Нил. — Кто, чёрт возьми, решил, что тебе можно доверить власть?       — Отвали, коротышка, — фыркнул Сет. — Никто твоего мнения не спрашивал!       Нил закатил глаза на это до боли знакомое перекидывание колкостями и кивнул в сторону стены с разобранной временной шкалой.       — И как всё это к ней привело?       Сет вздохнул, собрался с мыслями и медленно выдохнул, глядя на пустующую стену.       — Раньше я не понимал… — начал он медленно. — Тренер собрал нас всех, чтобы мы могли расти, меняться, двигаться вперёд. Его идея про вторые шансы и всё такое. Но всё, что случилось в последнее время, заставило меня многое переосмыслить. Например, то, что иногда, объединяя нас, он не столько помогает, сколько вытаскивает наружу всё самое паршивое. Мы повесили эту глупую штуку, якобы чтобы узнать тебя получше. Чтобы ты стал частью команды. А в итоге она только сильнее отдалила тебя от нас. Мы загнали тебя в угол, копались в твоём прошлом, выискивали слабости. Подбадривали друг друга, чтобы снова и снова цепляться к тебе, вместо того чтобы просто… пригласить тебя быть с нами. Я так привык к этой токсичной динамике. К вечной борьбе между мной и Элли. К тому, что мы срываемся друг на друга, а потом работаем слаженно только на поле. Я даже не задумывался, насколько это всё больное дерьмо.       Он провёл рукой по лицу и с тяжёлым вздохом опустился на диван. Нил поколебался, а потом всё же сел рядом, чувствуя, что разговор ещё не окончен.       — Я уже говорил, что не хочу больше так жить. Не после больницы, — голос Сета стал тише. — Но изменить это могу только я сам. И время пришло. Я расстался с Элли… Сказал, что на этот раз по-настоящему. Не потому, что не люблю её, а потому что мы вредим друг другу. Ты и Бойд в последнее время помогали мне справляться со своей хернёй. Теперь я хочу делать то же самое. Начать с себя. С признания, что мы сами порой ведём себя как мудаки — и нужно это менять.       Нил не сразу понял, что сказать. Но внутри у него появилось чувство… гордости. Гордости за то, что Сет наконец-то взял на себя ответственность.       — Мог бы просто сказать «прости», — пробурчал он с привычной язвительностью.       Сет усмехнулся, откинувшись на спинку дивана.       — Извинения полдела не делают. Я решил сразу перейти к делу — к тому, чтобы быть лучше.       И в этом Нил его понимал. Поступки всегда говорили громче слов. Он лёгонько пнул Сета по ноге.       — Всё равно ты мудак.       — Сам такой, — не задумываясь, огрызнулся Сет.

****

      — А что мы вообще планируем делать? — спросил Нил, когда Эндрю припарковал «Астон» у дома, где находилась их квартира, а не у Башни. — Сидеть на полу, умолять Ваймака или Стюарта одолжить нам тарелки и вилки?       Эндрю закатил глаза, доставая из багажника пакеты с продуктами.       — О, маловерный.       — У меня есть вера в тебя, Дрю, — возразил Нил с лёгкой усмешкой. — Но я думал, что "сбежать от всех" значит… ну, сбежать от всех.       — Так и есть, — парировал Эндрю, бросив на него взгляд, которым сразу дал понять: не спорь. — Все они сейчас в Башне — напиваются в честь окончания занятий. Нам не нужно возвращаться туда до самого утра, пока не сядем в автобус.       Нил хмыкнул, захлопывая багажник и догоняя Эндрю у лифта:       — А зачем нам вообще ехать на этот банкет? Я думал, после последней катастрофы они были бы только рады вычеркнуть нас из списка.       — Может, и рады бы, — задумчиво протянул Эндрю. — Но они не могут исключить нас, если мы прошли в весенний чемпионат. Даже если им этого очень хочется.       У Нила засияли глаза, и он не смог сдержать довольную улыбку — сама мысль о том, что они действительно прошли дальше, казалась почти нереальной.       — То есть… официально?       Он ещё не слышал, чтобы Ваймак это объявил, но по последним играм знал, что они уверенно обошли соперников. С тех пор, как победили Воронов, команда больше не была "последними Лисами".       — Объявят завтра, на банкете. Но Кевин уже три дня как помешан на подсчётах. Он и в лучшие времена не был многословен, но когда речь идёт о спорте — он никогда не ошибается.       — Он уже назвал наши рождественские планы пустой тратой времени и уговаривал Дэн заставить всех тренироваться в каникулы, — усмехнулся Нил, вспоминая выражения лиц Сета и Мэтта, когда Дэн пришла в их общежитие отчитывать Кевина за "палку в заднице".       — Вот почему ему лучше не знать о квартире, — Эндрю указал ему на дверь и пошёл следом. — Он бы заставил нас отказаться от Колумбии и остаться здесь на праздники, лишь бы каждый день бегать на корт. И только потому, что Эбби встала на сторону Никки, мы не зависли снова у неё дома. Хотя, если Кевин не получит свою дозу игры, это его не остановит.       — Не переживай, — сказал Нил, вытаскивая из кармана ключи от квартиры. Он остановился на секунду, покачал головой, сам не веря, сколько у него теперь ключей. — Уверен, что смогу убедить Кевина оставить тебя в покое на праздники… если соглашусь пару раз отвезти его на корт.       — Говоришь так, будто сам не одержим этим, — бросил Эндрю с прищуром.       Нил театрально прижал руку к груди, изображая глубокую обиду, и широко распахнул дверь квартиры. — Et tu, — начал он с напусканной драматичностью, но замер, не договорив, на этот раз от настоящего удивления.       Квартира больше не была той пустой оболочкой, какой он её запомнил. Теперь она была полностью обставлена мебелью — той самой, о которой Эндрю неделями переписывался с ним, вытаскивая на бесконечные обсуждения, сравнения, «а это точно тебе нравится?».       Ошеломлённый переменой, Нил в полусне вошёл внутрь. Вон те чёрные диваны — мягкие, уютные, в которые он однажды в шутку предложил провалиться навсегда — стояли полукругом около журнального столика из тёмного дерева, такого же, как и обеденный.       На полу под столом раскинулся плотный серый ковёр, достаточно большой, чтобы на нём можно было растянуться и дотянуться до основания всех трёх диванов.       Эндрю настоял именно на нём. Плитка, по его словам, слишком холодная зимой для босых ног. И он оказался прав. Всё это теперь сочеталось с глубокими синими стенами, наполнявшими пространство спокойствием и теплом — тем, чего здесь так не хватало раньше.       — Ты… ты всё это сделал сам? — выдохнул Нил, оборачиваясь к Эндрю, который всё так же стоял в дверном проёме, наблюдая за ним.       Тот кивнул — как будто вопрос и не требовал ответа, — и на его губах появилась редкая, тёплая улыбка.       — Добро пожаловать домой, Абрам.       Слова застряли у Нила в горле. Его захлестнуло чувство нежности, почти невыносимое — горячее, искреннее, живое. Он просто стоял, смотрел на Эндрю, и в этот момент всё, что было раньше, всё, за что он боролся, — вдруг обрело смысл.

****

      Эндрю закрыл дверь, когда они вместе переступили порог своей полностью обставленной квартиры впервые. Выражение восхищения на лице Нила стоило всех усилий, которые он вложил в обустройство за последние недели — даже если ради этого пришлось отложить сюрприз.       Он отнёс пакеты на кухню и начал готовить ужин, пока Нил медленно бродил по квартире.       Эндрю наблюдал, как тот проводил пальцами по краю стола, который они выбрали вместе.       Аккуратно, почти благоговейно, он обводил вырезанные на поверхности узоры. Хотя Нил почти ничего не знал о своём происхождении, Эндрю сразу понял по выражению его лица — кельтские орнаменты на мебели отозвались в нём чем-то важным. Нил тогда сказал, что хочет, чтобы вещи вокруг имели характер — были живыми, настоящими, не такими, как в его прошлом. Эндрю только рад был это обеспечить.       Он сам всегда предпочитал деревянную мебель — тёплую, с историей — в отличие от холодного металла или дешёвого пластика. А резьба на столах и стульях придавала всему изысканности и чувства времени. Если бы Стюарт когда-нибудь заглянул к ним теперь, когда квартира по-настоящему стала их, он бы наверняка оценил не только денежную, но и эстетическую ценность этих вещей.       Не то чтобы Нил разбирался в эстетике. К счастью, Эндрю не дал ему испортить всё безвкусицей.       И даже если вкусы самого Эндрю склонялись к более дорогим вариантам… Ну, вот почему Нил и отдал ему карту, верно?       — Подожди, — окликнул он, когда Нил уже направился в сторону спальни, почти пройдя мимо одного из важнейших элементов, который Эндрю добавил в квартиру.       Нил остановился и бросил на него вопросительный взгляд, терпеливо ожидая, что тот задумал на этот раз.       Эндрю быстро вымыл руки, вытер их и подошёл к одному из кухонных ящиков, ближе к Нилу. Он достал оттуда прозрачную папку для документов и запечатанный круглый контейнер с кнопками. Положил их на край кухонной стойки, а затем кивком указал на большую пробковую доску, растянувшуюся вдоль стены в коридоре.       — У тебя работа, — бросил он в своём характерном стиле, и, не объясняя больше ничего, вернулся к готовке.       Он ждал, пока Нил перестанет сверлить его затылок взглядом, и только потом позволил себе бросить взгляд в его сторону — и едва заметно улыбнулся.       Нил перебирал содержимое папки с растущей улыбкой, осторожно доставая фотографии одну за другой, будто те могли исчезнуть, если бы он дотронулся неосторожно. А потом начал аккуратно прикалывать их к пробковой доске.       Эндрю ещё несколько недель назад забрал у него телефон, чтобы распечатать каждую фотографию, сделанную Нилом за всё время в Палметто. Потом взялся за свой, за телефон Никки, и даже сделал копии любимых полароидов из командной комнаты. В результате — десятки снимков, полных новой жизни Нила. Его новой семьи.       Он знал, как часто Нил борется с мыслью, что у него может быть настоящее. Будущее. Что он может быть кем-то. Даже сейчас, когда они за это борются каждый день. И каждый раз, когда перед ним появлялось физическое подтверждение — фотографии, следы, воспоминания — это его поражало. Если это и правда должен быть их дом, Эндрю хотел, чтобы Нил чувствовал: он здесь. Он настоящий. Он принадлежит этим стенам.       Пробковая доска — только начало. И то, что именно Нил прикреплял фото, было не случайным. Эндрю уже проделал всю скучную работу: выбрал мебель, покрасил стены, собрал всё до мелочей. Но теперь Нилу нужно было внести своё — оставить отпечаток, доказательство того, кто живёт в этих стенах.       Со временем, представлял себе Эндрю, они выберут любимые снимки — самые тёплые, самые значимые — и оформят их в рамки. Развесят по всем комнатам.       Вместе.       Когда оба будут готовы по-настоящему называть это место домом.

****

      Нил боялся.       Это была глупая затея. Свидетельство его растущего самонадеянного эго и наивной веры в то, что он может быть в безопасности.       Вот так?       Как он мог быть в безопасности от своего прошлого — теперь?       То, что Рико знал его личность — было одно. Второму ответвлению пришлось бы ещё постараться, чтобы передать информацию Мяснику о том, где находится его сын. Их в криминальном мире не особо жаловали. Просто отростки. Гражданские связи. Слабые звенья, которых держали ради прикрытия.       Но выйти на публику? Там, где, конечно же, появятся фотографии. Где их быстро увяжут с теми, кто его ищет. Лола и Романо узнают его мгновенно. Отец поймёт, где он — и узнает имена каждого члена команды, с кем он работает, ещё до того, как пройдёт день.       Они начнут сжимать круг. Как акулы, учуявшие кровь.       С каждой секундой, пока он смотрел в зеркало, паника всё сильнее сжимала грудь. И тогда Эндрю схватил его за шею, вцепившись пальцами в кожу, и резко отвернул лицо от зеркала.       — Хватит! — резко бросил он.       — Это была ошибка. Я не знаю, о чём вообще думал, — пролепетал Нил, упрямо избегая взгляда в зеркало, откуда на него смотрело лицо отца.       — Ты — не он, — жёстко напомнил Эндрю, встряхнув его. Нил вцепился взглядом в его глаза, держась за них, как за якорь. — Ты — Нил Абрам Джостен.       Нил развернулся спиной к зеркалу и вцепился пальцами в край раковины. Он зажмурился и начал считать до десяти, замедляя дыхание с каждым числом.       Сначала — на английском.       Потом — на немецком.       Затем — на французском.       Четвёртый круг — на испанском.       И, наконец, — на итальянском.       Эндрю всё это время молча стоял рядом, медленно проводя пальцами по рыжим прядям Нила.       — Ты со мной? — мягко спросил он.       Нил медленно выдохнул и запрокинул голову, глядя в потолок.       — Я здесь, Дрю.       — Ты больше не собираешься срываться?       Нил слабо усмехнулся, устало, почти без сил:       — Ничего обещать не могу.       — Это была твоя идея, — тихо напомнил Эндрю, без тени упрёка.       — Я же никогда не говорил, что умный, — согласился Нил, бросив на него взгляд. Теперь он чувствовал себя немного увереннее.       Эндрю тихо хмыкнул, задумчиво потянув за прядь его волос.       — Мы не можем позволить тебе паниковать каждый раз, когда ты случайно увидишь своё отражение.       — Я знаю, — вздохнул Нил.       — Мне нужно, чтобы ты посмотрел в зеркало, Абрам, — сказал он осторожно. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, кого ты там видишь.       Нил глубоко вдохнул, собираясь с духом, будто снова готовился шагнуть в ту самую кроличью нору. И повернулся к зеркалу.       Он увидел… идеальное слияние черт: детское лицо Натаниэля и маску жесткости Мясника. От мягких щёк, смягчавших мамины глаза, не осталось и следа. Теперь в отражении были чёткие, резкие линии скул — наследие рода Веснинских. Единственное, что отличало его от отца — отсутствие щетины и морщин.       — Я вижу его, — признался он, ком встал в горле. — Я вижу… Натана.       Эндрю снял повязки, бесшумно бросил их на край раковины и обвил обнажённые руки вокруг талии Нила, прижимая его к себе.       — А теперь?       Нил на миг моргнул, отвлечённый внезапным прикосновением, и снова посмотрел на своё отражение.       — Эм… — произнёс он, пытаясь сосредоточиться.       Теперь это был не его отец. Не мог быть. Как это могло быть его отражением, если Эндрю стоял рядом? Эндрю не мог оказаться в одном мире с тем ублюдком, не то что в одном зеркале. Они не принадлежали одной реальности.       — Натаниэль, — сказал он тихо.       Мужчина в зеркале был Натаниэлем.       Натаниэлем Младшим.       Блудным сыном.       Извечным разочарованием, что осмелился вырваться из отцовских лап и показать судьбе средний палец.       Камнем преткновения в войне мафиозных кланов.       И тем, кто, пусть и невольно, стал причиной краха собственной матери.       Натаниэль — это сила и боль. Человек, навечно обречённый быть на поводке. На тысячи поводков — каждый со своей целью.       Руки Эндрю чуть сильнее сжались на его талии, будто на мгновение желая удержать его от падения — прежде чем полностью отпустить.       Нил отвёл взгляд от зеркала и перевёл его на Эндрю, который шагнул вперёд и теперь стоял спиной к нему.       — Руки, — потребовал Эндрю, поднимая свои и глядя в зеркало.       Нил удивлённо уставился на его профиль, прежде чем с растерянным «Зачем?» всё же протянул руки.       Эндрю не ответил. Он просто взял их и прижал ладонями к своей груди.       — Дрю?.. — снова спросил Нил. Он и не ждал ответа — просто замер, ошеломлённый тем, как Эндрю отступил назад, прямо в его объятия, пока их тела не соприкоснулись.       Теперь Нил обнимал Эндрю. Его ладони лежали у него на груди, и Эндрю сам направлял их, позволяя ему взять инициативу в свои руки.       — Это не будет проблемой всегда, — сказал Эндрю, продолжая смотреть в зеркало.       Понадобился момент, чтобы Нил понял, что тот говорит сразу о двух вещах: о том, как Нил воспринимает своё отражение, и о собственной, глубоко личной проблеме Эндрю — прикосновениях.       Нил провёл рукой выше, к сердцу, и положил ладонь на его грудь, ощущая ровный, спокойный пульс под пальцами. Потом мягко наклонился и поцеловал Эндрю в волосы. Тот закрыл глаза, словно позволяя себе расслабиться, и плотнее прижался к Нилу.       — А теперь скажи мне, что ты видишь, — тихо попросил он.       Нил моргнул, немного удивлённый, и взглянул в зеркало.       Он увидел Эндрю, прижимающегося к нему, с его руками, всё ещё лежащими поверх рук Нила, — и с закрытыми глазами. На его лице было выражение… спокойствия. Почти умиротворения. Нечто, что Нил никогда прежде не видел на нём.       — Нас, — прошептал он. И удивился выражению собственного лица — трепетному, полному чувства. Такого он ещё никогда не видел на себе.       — Я вижу себя, — добавил Нил с мягкой улыбкой, зарываясь носом в волосы Эндрю, а затем, облокотившись подбородком ему на плечо, чтобы лучше видеть их отражение. — Я вижу Абрама.       Эндрю тихо и довольно хмыкнул, позволяя Нилу не спешить, ещё раз взглянуть на то, кем он стал.       Отражение больше не казалось чужим. Это был он. Единственный он, которого он готов был отдать Эндрю. Друг. Защитник. Партнёр. Парень с будущим. С друзьями, которые действительно заботились о нём. С семьёй, что слетает через океан при первом зове, только чтобы его увидеть. Парень, достойный своего Дрю.       С каждой секундой Натаниэль и Натан исчезали, будто растворяясь. Он больше не принадлежал им. Он принадлежал этому отражению.       Своей жизни.       Своей реальности.       Своему настоящему.       А прямо перед ним — в его собственных руках — был его спасательный круг. Его самое ценное.        Его Эндрю.