Птица дивная

Ослепшее солнце било лучами в рваные тучи, то выныривая, то прячась от людского взора. Куда ни глянь – вместо снятых вершей — гниль чёрная да ссохшиеся стебли с остатками зёрен. Нагнувшись, сорвала Сарга мёртвый колос и попыталась перетереть промеж пальцев начавшие гнить зёрна. Будь то старый урожай, то в прах обратилась бы рожь и мгновенно бы его подобрал стылый ветер, унося в даль. Это бы значило, что давно не сеяли. Но зёрна были крепкими — значит, жатва лишь в эту осень не состоялась. Жар-птица прищурилась, вдали виднелись и дома, но не шёл из труб дым, не слышно было людской суеты. Мёртво всё. Отряд, озаглавленный княжеской девкой да боевым волхвом, двигался от Ржевки к Москве. Распоясались нонече чудища, сеют смуту и погибель. С запада пришли, из-за рек и гор, от соседей не разумеющих русской речи, пленённых обещанием жизни долгой и безбедной. Сарга хотела бы отмахнуться, то не её дело уму-разуму нехристей учить, да только полезла зараза на русскую землю, неся на себе страшную хворобу – теневую потраву. Уж сколько волн нечисти стерпело княжество, год от года теряя людей да земли, а такого повального мора ещё не бывало. От сего мора на её руках угас князь Симеон, прозванный Гордым за норов и желание править над всей Русью, сыновья его – наследники княжеского трона и многие-многие другие люди. Все хотели примерить на чело шапку Мономаха, да не всем было на роду написано править долго. Много смертей повидала на этом веку Сарга. Даже слишком много. И вновь теневая потрава подняла голову да начала снимать щедрый урожай человечьих жизней. В последний раз такое она видала, когда была ещё огнептицей Зораной, а Москва ежели и была, то мало кому известным городцом. Стали на Русь печенеги нападать: жгли деревни, уводили в неволю, поили землю кровью. Зорана в последнем сражении выжгла вражину с её предводителем – упырём, взявшим себе имя Бехти-хан. Сарга зажмурилась от довольства – славно упыриное мясо в первородном огне сгорает, быстро, да одно плохо — сажа остаётся жирная, едкая. Сарга поморщилась от неприятных воспоминаний. Бехти-хан… мерзость великая, не одно жар-птичье гнездо разоривший. — Не по нраву мне здесь, тётка Сарга, — шмыгнул рядом носом Ингварь Лютич, потомок Пересвета Бориславича Грома, от которого она взяла отчество, признавая волхва братом. Но то давно было… уж боле седмьдесяти лет как упокоился её боевой брат, оставив опосля немало потомков, но лишь Ингварь Гром наследовал ему по силе в Сарговом понимании. Не жёг его огонь жар-птицы, сияли холодным звёздным светом зарницы, становясь от присутствия Сарги лишь сильнее. Княжеска девка обернулась, да потянулась и хлопнула хлопца по высокой меховой шапке. Упала она ему на глаза, вызывая смешки в строю. — Не всё бывает по твоему хотению, отрок. Ингварь обиженно засопел – ему уж двадцать третий год, никакой он не отрок! Его в Москве жена дожидается, вот-вот разродится! — Не фырчи, соколик, — Сарга ласково потрепала молодца по плечу, замечая, как стоят «колом» волоски широкого воротника плаща от волховской силы зарниц. — Я и деда твоего была старше, а всё ж позволила ему зваться старшим братом. — Так куда путь держим, Сарга Бориславна? — Спросил пятидесятник. Оставаться ночевать в чистом поле не хотелось, но коли велика опасность теневую потраву подцепить, да привезти в Москву… Не хотелось стать причиной беды, а чуйка у княжеской девки больно хороша, ни разу не подвела за время их долгого пути. Ещё отец пятидесятника сказывал, егда служкой ходил, то видал Саргу Бориславну в свите княжеской. Не властны над ней ни годы, ни хвори. — Надо весь всё же навестить, — решила она и негромко, что лишь Ингварь услыхал, промолвила: — хоть и не хочется. А всё от того, что тревога терзала её нутро и чем ближе была вымершая деревня, тем крепчало чувство. То было не первое на её пути порушенное, умершее селение, но именно сейчас чутьё говорило ей: «Не лезь! Езжай подальше!». Сарга повела худыми плечами и знаком велела людям остановиться. Ей любая хворь ни по чём, а обычный люд поберечь стоило. Её гнедая кобылка отделилась от отряда и потрусила в сторону чёрных, бревенчатых домишек. Рядом раздался ещё конский топот – Ингварь. — Увязалса-таки, — поджала она губы, но более ничего не сказала. Не мать она ему, чтобы приказывать. Да и волхв покрепче людины будет, чай, не захворает. Лютов сын, будто её мысли читая, широко улыбнулся, страшно напомнив покойного прадеда. — А и кто быстрей до веси? — Блеснул серыми очами юноша, потирая ладони. Промеж их плясали искры будущей зарницы. Сарга фыркнула: вот ещё, на мальчишескую дурь вестись! Заметив то, пригорюнился Ингварь. Княжеска девка того лишь и ждала – вдарила в лошадиные бока и унеслась вперёд. Волхв возмущённо закричал и начал погонять своего скакуна, наглаживая круп нагайкой. Странной казалась княжеска девка Ингварю – с ранних лет помнит её частой гостьей в Громовском тереме. Придёт, сядет в самом тёмном углу и зыркает оттуда жёлтыми очами. Высматривала что-то в детях, внуках, а после и правнуках Пересвета Бориславича. Опосля его смерти никто более в княжеский терем ратным волхвом не ходил, словно ушла с Пересветом сила повелевать зарницами. Егда сровнялось Ингварю семь годков, цапнула жар-птица его за руку. Что-то долго рассматривала одной ей ведомое в линиях детской ладони, следила по ним острым когтем. Надоело то отроку, разозлённый, щёлкнул он искрами по её пальцам, что волосы, выбившиеся из косы, дыбом встали. Заместо того, чтобы разозлиться, рассмеялась княжеска девка да подхватила его на руки и прижала к себе, целуя то в щёки, то вихрастую макушку. Игнварь до сих помнит запах от её душегреи: чернила, пыль талмудов и кострище. — Д’лго же аз чаяла есмь! — Расцеловала его в щёки жар-птица и наконец отпустила. — Наконец Пересветова кровь проснулас! Уморилас я с иноплеменниками знаться! Через три дня увели Ингваря на учёбу в княжеский терем. Стал он учеником ратного волхва Ставра Новиковича, с кем Сарга выходила нечисть изничтожать. Немолод был уже тот волхв, а двигался легко, как юнец – тем и любил бахвалящихся хлопцев по носу щёлкнуть. Много кто хотел победить его в поединке, да ни у кого не выходило. Молва ходила, будто Ставр крови волколачьей, от того в сорок семь лет лёгок на подъём, как хлопец молодой. — Аз отроков моея взрослыми зреть хочу, не молодею, да и раны старые дают о себе знать, — говорил Сарге Ставр. — А ты боле всего желала зреть подле себя Пересветова потомка, всё ждала, когда в ком-нибудь проснутся зарницы. — Твоя правда. — Ну дак, веди его. — Пожал плечами воин. Так, в неполные семнадцать годов стал Ингварь Гром, Люта сын, ратным волхвом при князе Василии Дмитриевиче. Вблизи весь казалась ещё больше заброшенной: уцелевших домов было немного, распахнутые ставни, тёмные провалы дверных проёмов, погоревшие дочерна избы, провалившиеся крыши с виду уцелевших домов. — Двери-то выбиты, — произнёс Ингварь, пригнувшись к луке седла, чтобы лучше видеть. — Вовнутрь воротины зрят да издраны, засовы порушены… — Твоя правда, соколик, — кивнула княжеска девка, спешиваясь. Ратный волхв последовал за ней. — Разделитися не будем, — повелела Сарга. Они двинулись в глубь веси и чем дальше продвигались, тем понятнее всё становилось. В стайках – обглоданная скотина, остатки мяса на белеющих костях кишели опарышами, а в домах – разодранные не звериными клыками мертвецы. Ингварь, сглотнув горькую слюну, перешагнул залитый давно загустевшей кровью порог и вдохнул стылого воздуха. Не голод и не мор выкосили людей, а упыри. То не первая на их пути весь, ставшая для чудищ едальней. Чем дальше от Москвы, окружённой барьером из защитных подкладов, тем больше попадалось разорённых селений. Где-то людей убивала теневая потрава, а где-то чудища, но всё одно – заразу на Русь принесли они, упыри. — Недавно были, с месяче, — пробормотала Сарга, вручая юноше поводья от своей лошади, начиная разоблачаться. В подставленный волхвом мешок летели сапоги, кафтан, портки. От бледной, усыпанной веснушками кожи поднимался пар. Оттолкнулась от земли княжеска девка да обратилась жар-птицею. Дождавшись, когда волхв покинет весь, она спикировала вниз, поджигая дома. Дружина подоспела к Ингварю и выставила копья наизготовку. Как чуяли: из огня полезли упыри, видать, собирались сделать деревню своим обиталищем. Серые, склизкие тела бросались на пики, пытаясь добраться до человеческой плоти. Подмёрзшую землю окропляла чёрная и алая кровь, вой умирающих чудищ сливался с криками раненных ратников. В наступающих сумерках зарево пожарища и синие зарницы были особенно яркими. Смердело подпалённым упыриным мясом и гарью, принесённой ветром. Гнездо было небольшим – чуть больше десятка тварей, но каждая стоила трёх, а то и пяти воинов. Ратный волхв утёр со лба едкий пот и осмотрелся – в их рядах были и павшие, и раненные. Кричащему от боли мужу перетягивали ремнями отгрызенную по локоть руку, другому споро промывали вином пустую глазницу, готовясь шить. Ингварь обратил взор на руки — перемазанные чёрным ладони потряхивало и пощипывало от скачущих с пальца на палец искр. Они очень утомились… в пути уже с полгода, всё едут и едут куда-то, а вокруг всё одно – запустение, чудища, мор и голод. Жар-птица, шелестя среди омертвевших колосьев, приблизилась к волхву, склонив голову на бок. От светящихся впотьмах перьев веяло жаром. — Хочу домой, – устало и как-то по-детски произнёс Ингварь, возвращая принявшей человечий облик Сарге одежду. — Рада вскорости разродится, а меня рядом нет. — Якой прыткай, — хмыкнула княжеска девка, разбираясь с застёжками. — Княже печали свои скажи, як воротимса. У нас на пути Тверь-град ещё! Сказала и осеклась, будто что-то вспомнила, а затем досадливо тряхнула головой, прогоняя неприятные думы. — Тверь так Тверь, — смирился Ингварь Лютич.