Птица дивная

Громкий стук в дверь оповестил Игоря, что к нему гости. Приоткрыв дверь, он обнаружил приплясывающую на пороге от нетерпения ведьму-журналистку. — Ну? Чего стоим, кого ждём? — Поинтересовалась девушка. Хмыкнув, Гром снял цепочку и пропустил гостью в квартиру. — Хороший ремонт и к тебе, товарищ майор, нагрянут репортёры выяснять, откуда деньги на пентхаус, — посмеивалась Пчёлкина, стягивая с ног кроссовки. — Отцовская, — пробурчал Игорь, махнув рукой в сторону кухонного закутка. — Чай будешь? — А есть? — Хохотнула Юлия, ворочая головой из стороны в сторону – интересно ведь было посмотреть, как живут современные полицейские. Выходило по сему что товарищ майор – приверженец скандинавского минимализма, американского лофта (половина квартиры щеголяла голой кладкой) и сурового советского дизайна, выраженного в висящем на стене репродукторе и кухонном гарнитуре из крошащегося ДСП. Гром неопределённо хмыкнул и принялся шерстить в шкафчиках. Старая банка, полная высохших чайных пакетиков ещё в первые дни была варварски выпотрошена Волковым, теперь в ней были пакетики из-под свежего, прямо из коробки, чая. Другое дело, что сей напиток пил лишь сам Олег. Игорь и Сергей предпочитали кофе или воду. Рядом с чаем обретался и запас сладостей – пачка печенья и кулёк карамели. Гостеприимный хозяин быстро схватил всё и поставил на стол, будто банка и мешок конфет жгли руки. Взгляд Юлии тут же уцепился за искалеченную кисть. — Не помню, чтобы у тебя была трёхпалая ладонь… — Треба за поиск. — Отозвался Гром, ставя чайник на плиту. Ведьма поджала губы. — А я ведь тоже с новостями. Направление поиска есть. Куда-то на юг, заброшенная деревня. Двое. — произнесла Пчёлкина, внимательно отслеживая реакцию майора. Игорь чуть вздрогнул, но искру щелчком пальцев. Значит Олег всё-таки жив. Медленно выдохнув вставший поперёк горла воздух, Гром спросил: — В сторону Москвы? Пчёлкина согласно промычала, хлюпнув чаем. — Я тоже жду ответа, — он потряс искалеченной ладонью. — Нашлись знакомцы, кто может помочь. Если объединим два результата, то может и отыщем. Разлив по кружкам кипяток, майор так и не отпил из своей. Он всё смотрел поверх плеча Юлии, за которым маячило лежбище сероволков. Разобрать его, упрятать одеяла и подушки рука не поднималась. — Тебя на службу-то с такой культяпкой пустят? — Хмыкнула Пчёлкина, выуживая из кулька конфету наугад. — Кто знает?              

***

       Пустая поленница в слабом солнечном свете казалась зевом причудливой животины, откуда несло сыростью и прохладой. Сарга, снимая подсушенные грибы и укладывая в нацепленный поверх одежды передник, нет-нет да посматривала на строение. И стайка пустая… Сейчас хоть одна бы корова или коза были б хорошим подспорьем в ожидании холодов. Не всё же на грибах, да рыбе им жить… Тяжко Волче Ондревич отходит от хворобы. Лишь пару дней как начал ходить по избе без посторонней помощи — тяжко шаркая, подолгу отдыхая. Но это ничего, думала княжеска девка, возвращаясь в дом, главное, что живой. — Не желаешь воротиться в опочивальню? — Ласково испросила она, погладив отрастающий ёжик волос. Олег поморщился, но прикосновение чужой руки стерпел. Всё его благополучие и дальнейшая жизнь теперь от этой ненормальной зависят. Угораздило ведь… Волколак с тоской посмотрел на стену леса, виднеющуюся за пожелтевшими занавесками и покосившимся забором. — Не хочу, все бока отлежал. Сарга клокочуще рассмеялась и бухнулась на соседний табурет. — Ах, Волче Ондревич, всё такой же… — жар-птица взяла в свои ладони чужие и принялась наглаживать. — А помнишь, как ты с мостца-то навернулса? Шкуру подрал, нос разбил, так ещё и в иле вымазалса! Она рассмеялась громче, заглядывая золотыми глазами в глаза напротив. — Ах, Волче Ондревич, славные годки были… — Сарга слезла с табуретки и опустилась на бёдра Олега и прижалась к нему. Даже сквозь слои одежды Волков ощущал исходящий от чужого тела жар. Пальцы Сарги нырнули за пояс штанов и Волков напрягся. Перемену эту она заметила тотчас. — Что, не мила тебе таперича? — Прошипела жар-птица в Волковское ухо. — Сама ответ знаешь. Вскочила на ноги княжеска девка, тряхнула рудой гривой да поджала губы, трясущиеся не то от подступающих слёз, не то бешенства. — Всё одно – моим будешь! — Взрыкнула она, выбегая из дома. Оставшись один, Олег выдохнул. Этого ему только не хватало – любви обезумевшей старухи. Мужчина вытянул малость затёкшие ноги и с удовольствием потянулся. Изображать слабость, когда в теле бурлила энергия, а мышцы аж чесались от желания поработать, было тяжело. Сарга ему в этом очень помогала – ослеплённая любовью, она охотно велась на плохую игру Волкова, с радостью ухаживая за «Волче Ондревичем». Такая умная и так желающая обмануться. Олегу было бы жаль жар-птицу, не займи она чужое место. Страшно не хватало Серого, его ласковости, да хотя бы фантика смятого, брошенного в лицо в минуты, когда волколак крепко задумывался. «Ну, Волч, чего ты?» — Серый бы подул ему в лицо, а затем с хитрой улыбкой засунул бы за шиворот фантик. Забитый, зашуганный пониманием, что разберут на запчасти в правительственных лабораториях, Серый редко когда позволял себе «оттаивать», предпочитая полумрак серверных и надвинутого до носу капюшона. Но когда игривость брала верх… Ох, Серый… Что-то сдвинулось с появлением майора Грома. Нет, Игоря. Первый на их памяти человек, отнёсшийся к ним не как к рабочему инструменту, но как к равным. С виду простоватый, «послушный пёс системы», а на деле мечущийся в сомнениях человек, делающий трудный выбор между «могу» и «надо». Как долго он сможет балансировать, Волков не знал. А что чувствует, узнав о мнимой смерти? Они похожи, а раз так, то пожирающая внутренности вина, подобная самой едкой желчи будет гнать его вперёд, возможно, в могилу. Олег высыпал в рот пригоршень подвяленной ягоды и медленно двигая челюстью, заглянул в мутноватое оконце через плечо, высматривая Саргу. Угораздило же… Последняя жар-птица и та с приветом. А ведь бабка предупреждала: — Огонь изначальный и греет, и губит смертно. Птица-жар суть блюстители пламени исконного, могущие изничтожить скверну упыриную. Но и те не глупцы, нашли способ убивати так, дабы птиц-жар боле не возвращались в мир наш. Коли птиц мало станет, то и тьма крепка зело, и бремя веков минувших на плечи остальным ложится тяжко. Каждая птаха жила и за себя, и за роды прежние. Да егда родов много вельми, то может статься лихое — птица-жар безумеет. Не зряче разницы меж былым да сущим, то страх велий есть. Ты, Лега, птицу-жар последнюю в свет явил, ты ж за ней и блюди. Аще взбесится, кровью мир весь зальёт, — он словно наяву слышал голос Авдотьи, чувствовал её руки на своей бедовой голове. Сергей ли, Сарга – его ответственность, судьба и скорее всего, гибель.