«Патрульный сторожевик "Рысь"» - ExtraHot

      Саммер никак не может понять — пьян он уже до изумления или трезв как стеклышко. На столе стоит только один стакан — наполовину опустевший, но какой он по счету, Саммер узнает только из счета, наверное. И дело вовсе не в алкоголе, дело в том маарлеанине, который сейчас танцует на тумбе посреди бара.       Невысокое, изящное, тонкокостное тело изгибается так, словно никаких костей в нем нет вовсе, а есть гибкие ветки или лозы. Саммер смотрит на то, как под бархатной белой кожей движутся удлиненные, нечеловеческого абриса мышцы, и воображение дорисовывает безумную картину сплетенного из побегов существа, лишь для маскировки натянувшего на себя кожу и десятки разлетающихся от любого движения тряпочек. Толстый, хоть и не слишком длинный, полосатый хвост чувственно оглаживает бедра, на мгновение позволяя Саммеру увидеть в разрезах одеяния чуть больше, чем остальным в этом баре.       Саммер не любит маарлеанские танцы — они слишком... наркотические. Но отвести взгляд уже не может: в каждом движении чужого тела ему слышится неявный вопрос. Намек, полуоформленный даже не в слова — в мысль. Саммер смотрит на тело маарлеанина, не поднимая глаз выше острых ключиц, видимых в вороте его одеяния. Думает, анализирует, не спеша снова поднести к губам стакан с нгутом.       У него два года — с самого выпуска из Академии — никого не было. Он зол, до красной пелены перед глазами зол из-за невозможности отремонтировать «Рысь» и свалить с Ринеи, закончив патрулирование. Он пьян. Он тяжелый и крупный, и явно сильнее хрупкого маарлеанина. Сумеет ли он сдержаться и не навредить?       Саммер поднимает взгляд, и Вселенная прекращает существовать, разлетается в медовой вспышке чужих глаз. Он не помнит, как оказывается рядом с помостом, запоминает только как по нему, словно по кряжистому стволу, легкой белкой соскальзывает почти невесомое тело. А вот тонкие длинные пальцы — цепкие, словно корни лиан, оплетают запястье и тянут сперва к стойке, где маарлеанин перекидывается парой слов на родном гудящем наречии с барменом, а потом по узкой лестнице наверх, в полутемный коридорчик с десятком дверей. Маарлеанин открывает дальнюю, зажигает настенный светильник, отчего комната тонет в полумраке, но Саммеру не нужен свет. Сейчас ему нужно только одно: снять с тонкого тела мешающие тряпки и удержать себя в руках достаточно долго, чтобы не сделать больно.       Его собственный комбез, хвала Космосу, расстегивается легко и просто, как и высокие сапоги, и выбраться из одежды и белья не составляет труда. Он слышит тихий взвизг, переводит взгляд на замершего маарлеанина и слегка хмурится: и без того большие глаза сумеречного существа становятся просто огромными. Тот разглядывает его член, гордо, несмотря на выпитое, нацеленный вперед, как таран, и под этим взглядом Саммер чувствует себя так, словно ему в кровь вливают лошадиную дозу возбуждающего. Член шлепает по животу, поблескивает в тусклом свете ниточка смазки, протянувшаяся от темной полоски волос к глянцевой, налитой головке.       — Прамать Древ! И это все мне? — маарлеанин облизывает узкие бледные губы, гибко наклоняется и лижет.       У него мягкий, прохладный язык, неожиданно широкий, так что проходится влажным шелком по уздечке и головке, почти обнимая ее. Саммер понимает, что если немедленно не сделает хоть чего-нибудь, позорно кончит. Он вздергивает маарлеанина вверх, пытается снять с него полупрозрачные тряпки и рычит, запутываясь в них, рычит, пытаясь то ли содрать их рывком, то ли разорвать. И получает по рукам хлестко и болезненно: на тонких пальчиках маарлеанина красуются довольно длинные ногти, заостренные к кончикам.       — Дикий какой, — хвостатый смеется с придыханием и повизгиванием, выворачиваясь из его рук, стягивает свою одежку сам, на пару секунд ослепляя белизной бархатистой кожи, темным пятнышком меха в паху, из которого лаково блестит остроконечный тонкий член, напоминая Саммеру стручок жгучего перца. Мысль остается только одна: «Потом обязательно попробую на вкус». Все остальное пропадает, когда в его сохнущий от желания рот впиваются прохладные губы, хищно и жадно, и за главенство в этом поцелуе приходится сперва побороться.       У маарлеанина в самом деле кожа — нежный бархат, и Саммер пытается давить в себе зверя, требующего пометить эту белоснежность. Поцелуй, сделавший тонкие сероватые губы припухшими и лиловыми, утолил жажду, и Саммер сглатывает лишнюю слюну, не в его привычках «собачьи» ласки. Но на узкой груди все равно остается влажная дорожка, приминающая коротенькие светлые волоски, темнеющие от влаги. У маарлеанина маленькие бледные соски без ареол, похожие на бесцветные родинки. Саммер на пробу касается одного языком и слышит еще один взвизг, чувствует, как напрягаются все мышцы этого худого, но по-своему ладного тела, как вплетаются в его коротко стриженые волосы пальцы, то ли пытаясь удержать, то ли прижать сильнее. Сжать губами скользкий от слюны сосок сложно, он слишком маленький и выскальзывает, и Саммер прихватывает кожу вокруг него зубами. В полустоне-полувизге маарлеанина не слышно боли и протеста, тот уже недвусмысленно выгибается и трется. Саммер исследует руками его тело, оставляя в покое испятнанную следами укусов грудь — под белой шерсткой отчетливо выделяются мигом лиловеющие отметины. Особенно громко хвостатый реагирует, когда Саммер добирается до его живота губами и до основания хвоста — руками. Под губами чувствуется дрожь, и Саммеру это нравится. Под руками — тоже, он запускает пальцы в мягкий длинный мех, обхватывая на удивление тонкий под всем этим меховым великолепием хвост, сжимает жестче, чем собирался, удерживая его на месте. В очередном взвизге различимы болезненные нотки, и Саммер шепчет в темный мех в паху хриплое «Прости», а потом извиняется действием, обхватывая губами все еще не обласканный член. У него в самом деле слегка острый привкус. И он легко проскальзывает в горло, не вызывая никакого неприятного рефлекса, даже учитывая степень опьянения Саммера, чего он, признаться, опасался. Легко, как леденец с привкусом перца, от которого рот Саммера наполняет слюна. Вкусно.       Он не знает, есть ли у маарлеанина под рукой смазка, и не уверен, что сможет сейчас внятно сформулировать, что ему нужно. Роняя любовника на постель, он медленно выпускает его член и рывком забрасывает длиннющие ноги себе на плечи. Отводит хвост и прижимается губами к подрагивающей под ними, плотно сжатой мышце. Кончик языка с усилием проходит внутрь, буквально разлизывая себе путь. Никаких неприятных ощущений или запахов — маарлеанин пахнет чистотой, немного потом, чем-то древесно-цветочным даже здесь. Саммер выпускает немного слюны, снова трахает его языком, слушая тяжелое дыхание и взвизги, крепко обхватывает обеими ладонями ладные, в чуть более густом и длинном пуху, ягодицы, разводя их, прихватывая пальцами края уже расслабленного ануса.       В голове с прибойным грохотом бьется пульс. Желание только одно: вставить уже и вытрахать из этого хрупкого тела душу. Саммер держит себя в руках так же жестко, как и предмет своей жажды. Мокрый, горячий... Два пальца проскальзывают внутрь легко, растягивают, исследуют. Саммер понятия не имеет, насколько физиология маарлеан отлична от человеческой. Но ему и не надо: хвостатый заходится визгом сразу, стоит провести по едва заметному круговому утолщению почти сразу за входом. И по еще одному чуть глубже. Оставив пальцы внутри, наклоняется, сгибая маарлеанина почти пополам. Голос хрипит и рычит, и Саммер не уверен, что выговорил свой вопрос внятно, а маарлеанин вообще понял его: тот выглядит как обдолбанный, и золотистой радужки в его глазах не видно совсем за расширенными зрачками. Но пару секунд спустя, когда он уже решает обойтись только слюной, хвостатый слепо шарит под подушкой и вытягивает узкий тюбик. На то, чтобы спокойно выдавить из него порцию смазки, Саммеру терпения уже не хватает — и без того мокрую шерстку под хвостом и между ягодиц украшает зеленоватая клякса щедро расплескавшегося чего-то с ненавязчивым травяным ароматом.       — Дер-р-ржись, хвостатенький, — предупреждает Саммер.       И медленно — на остатках силы воли — въезжает по этой скользкой хрени в узкую — спаси Великий Космос! — задницу, зато по самые яйца.       Где-то под самым сводом черепа проносится мысль, что весь бар уже в курсе, так громок его любовник... И пропадает. Саммеру слишком хорошо, чтобы думать о чьем-то чужом удобстве или приличиях. Его желание только подстегивает заходящийся, прерывистый визг, острая боль в плечах, за которые маарлеанин цепляется, чтоб не протаранить головой спинку кровати. Саммер заботится только о том, чтобы не наваливаться на любовника всем весом. Потом и вовсе выходит, переворачивает тряпично-легкое тело, бескостно гнущееся во все стороны, крепко берется за основание хвоста и ягодицу и снова натягивает на член. А если подхватить под живот, то можно почувствовать, как он движется внутри. И это просто охуенно. И хочется еще и еще. Удовольствие нарастает и взрывается в мозгу беззвучно, как подбитый строенным залпом бортовых орудий пират, когда по руке растекается горячее, а член сжимает так, что не вздохнуть.       Саммер падает в постель, не выпуская любовника из рук, целует в загривок, невнятно бормоча благодарности. И вырубается напрочь.       Утром, выставленный из комнаты маарлеанина с такой важной и редкой деталью, он думает почему-то совсем не о ней и возможности наконец улететь с Ринеи, а о том, что, как последний осел, не спросил имени своего любовника. И о том, что почти ничего не помнит о прошлой ночи.       «Нижний мозг», словно освобожденный от чрезмерного давления переполненных яиц, подсказывает: шанс вспомнить еще будет. Вот только до «Рыси» доберутся, фокусировщик проверят — и...       Упускать из рук то, что само в них упало, не в привычках капитана Саммера Стана.