Счастье в простых вещах

Ты хочешь умереть во имя любви, но о смерти тебе известно так же мало, как и о самой любви.*

Он плывёт по бесконечному светлому мареву, неизвестное нечто обволакивает со всех сторон, ему тепло и удобно, что почему-то совершенно не способствует комфорту, смутная тревога нарастает в груди, он хочет вырваться отсюда, куда-то бежать, что-то делать, но не знает точно, что делать и куда бежать. Он слышит какие-то голоса, но не понимает, что они ему говорят. Да и ему ли? В памяти вдруг всплывает: «Оставлю, всё оставлю, всех оставлю, буду с тобой!». Но он здесь один, да и было ли когда-то иначе? «Люблю тебя, люблю с тобой, в тебе, люблю!» — нашёптывает пустота. Окунуться бы в это бескрайнее море, утонуть в нём, в этой любви и нежности, но он откуда-то знает, что это ложь. Всё это — вся эта любовь и обещания, всё это тепло и уют, — одна сплошная ошибка, обман, от этого надо бежать, как можно дальше и как можно быстрее. «Ещё пару минут» — просит пустота, — «не уходи», и он поддаётся, хотя и знает, что не должен, что должен немедленно выбираться отсюда. Он ощущает непонятную вину, неясно, за что, за любовь ли к нему, в которую совсем не верится, за любовь ответную, которой он совершенно точно не испытывает, за то, что не уходит, или за то, что не может разорвать этот порочный круг?

***

Вова открывает глаза и недовольно морщится, опять вставать в несусветную рань? Да сколько же уже можно? Он привычно выбирается из вороха подушек, чмокает в макушку лежащую на соседней половине кровати женщину, которая, не просыпаясь, бормочет: «С добрым утром», и спускает ноги на пол, по которому тянет утренним холодком. Обычный утренний ритуал, ничего не меняется, изо дня в день, из года в год. Впрочем, нет. Пару лет назад в постели с ним была другая женщина, а в спальню с утра вбегала дочка — папино счастье, мамина принцесса. Больше всего он жалеет именно об этом — не сумел, не справился, пошел на поводу у кризиса среднего возраста, а ведь совсем молодой ещё, и в то же время — достаточно мудрый, чтобы не верить всяким глупым сказкам о любви до гроба, о том, что «оставлю всё, оставлю всех, всегда будем вместе». Как вообще можно было быть таким наивным? Он ведь прекрасно знал, что всё это, сказанное в пьяном бреду «уедем в Канаду или в Штаты», «будем всегда вместе», «будем трахаться на кухонном столе, а вечером за ним же пить пиво и играть в карты», «будем путешествовать, заберём Эмилию и покажем ей весь мир», «ты — самое дорогое, что у меня есть», «я люблю тебя, люблю больше всего на свете» — всё это навсегда останется химерой, золотой, несбыточной мечтой, о которой хорошо просто думать, а в реальности ничего хорошего она не принесёт. Этому нельзя было верить, эта ядовито-сладкая ложь всё испортила, разрушила его семью, навсегда похоронила его отношения с Леной, оттолкнула от него его собственных детей, которых он так любил. Да и верил ли он? Вряд ли. Как и Саша, он отлично понимал, что они никогда не осмелятся так поступить, бросить всё, пойти против всех. И всё равно, так хотелось поверить. Наверное, правы были газетчики, страсти поулеглись, рано или поздно любая любовь проходит, и он решил, что если сменит её объект — спасётся от этого. Не спасся. Не просто не спасся, но и потерял единственное, чем по-настоящему дорожил, сможет ли дочь когда-нибудь простить его? Он бы сам, наверное, не простил. В зеркале отражается заспанный небритый мужик, но Вова отлично знает, что требуется совсем немного времени, чтобы он превратился во всем привычного симпатичного весельчака, и не особо переживает по этому поводу. Выдавливая зубную пасту на щётку, он размышляет, неужели Скичко так же себя чувствует, оставаясь в одиночестве? Терзают ли его те же сомнения? Жалеет ли о том, как врал, вдохновенно глядя глаза в глаза, говорил о великой любви, как целовал, так, что за несколько мгновений Вова душу был готов продать (эх, где оно, то время, когда они, как подростки, использовали каждую минуту, чтобы позажимать друг друга во всех укромных уголках?), как шептал всякую матершинную чушь, будучи (о господи!) внутри, как отдавался сам, закусывая губу, чтобы не стонать? Жалеет ли, что не выполнил обещания, данного в хмельном угаре, что не бросил своих, что не увёз за тридевять земель, что они не сидят на берегу Гудзона, взявшись за руки, что не раскидывает свои вещи по их общей квартире? Вряд ли. Ведь и Вова не больно-то жалеет, скорее, злится, что столько потерял, а Саша со своей семьёй живёт и совсем на жизнь не жалуется. Сам виноват, конечно. Когда любовник обещает развестись и жениться на тебе, в девяносто девяти процентах случаев это — откровенное враньё, в одном оставшемся — означает, что теперь нелюбимым, опостылевшим супругом станет именно он. В таком возрасте не понимать этого — быть клиническим идиотом. Действительно ради этого мифического «и будем вместе» бросить всё — верх тупости. И всё же он так и сделал. Бросил всё, настроил против себя всех. Только зачем, непонятно. Не то чтобы ему так уж хотелось жить с Сашей, вряд ли при ближайшем рассмотрении он оказался хорошим соседом, уж точно хуже, чем Лена, которая заботилась и поддерживала его на протяжении последних лет. Нет, просто всё это случилось в то время, когда страсть ещё не угасла, когда они хотели быть ближе друг к другу каждую секунду, когда им вечно не хватало времени побыть наедине, когда они запирались в ближайшем кабинете, и набрасывались друг на друга, как долбанные спятившие кролики. Теперь всё было иначе, теперь они чинно пили кофе каждое утро, разговаривали ни о чём, да иногда один из них выкраивал несколько минут, чтобы добежать до другого, чтобы ещё немножко поизменять своим законным супругам. Секс тоже стал другим, каким-то более рутинным, что ли. Ушла первоначальная, так возбуждающая обоих, необходимость таиться, ибо самый простой способ скрыть правду — рассказать её всем. Он закрывает за собой дверь душевой кабины и запрокидывает голову, подставляя лицо обжигающим струям, вспоминая те совсем недавние дни, когда они были так нужны друг другу, что не могли и часа прожить без смс — коротких и длинных, важных и бессмысленных. Он кладёт руку на полувставший член, лениво проводит по всей длине, и под опущенными веками вспыхивают картинки трёхлетней давности. Прикосновения собственной ладони не обжигают, как обжигали тогда сашины руки, они тогда целовались яростно, отчаянно, стремясь перехватить друг у друга инициативу, и Вова сидел у него на коленях, и прижимался так сильно, что сбивалось дыхание. Как же он хотел его тогда. Казалось, никого и никогда так не хотелось, как Сашу, ни на кого так не стояло, ни от кого так сильно не вело. Как будто снова шестнадцать, как будто можно всё, и хотелось опуститься на пол, взять у него в рот, отсосать так, чтобы навсегда запомнил, чтобы ни на кого больше не смотрел, чтобы от одной мысли вставало. И помнилось, как Вова дёргал рубашку в бешенстве, как не поддавались пуговицы, как настолько же распалённый Скичко стягивал её через голову, как не хотели отрываться друг от друга, как упорно не хотела расстёгиваться пряжка ремня, как Вова шептал: «Плевать, давай так», как Саша его отпихивал и искал чёртову смазку, которую вечно прятал, лишь бы жена не увидела, как утыкался лицом в стену и срывал ногти о холодную штукатурку, как кусал ладонь, зажимающую ему рот, потому что больно, блин, больно до безумия, до крика, до судороги в ногах, и так нужно, просто необходимо, чтобы был в нём, как можно глубже, чтоб вбивался сильнее, чтоб потом ни присесть, ни бежать, чтоб весь день его в себе ощущать. Фантомные прикосновения на коже тают, принося дежурную утреннюю разрядку, которая уже тоже — не более чем ритуал, уже давно Скичко так не целует, уже давно у них не было такого секса, уже давно всё, что у них есть — неловкие попытки тайно встречаться, испытывая друг к другу лишь совершенно гетеросексуальную симпатию. Они всегда рады увидеться и провести время вместе, рады пообщаться и выпить хоть кофе, хоть водки, но всё равно зачем-то говорят о любви, и каждый раз Саша обещает, что «ещё чуть-чуть, просто момент неподходящий», и они будут вместе. И каждый раз Остапчук охотно с ним соглашается, зная, что подходящий никогда не наступит. И не то чтобы его это сильно расстраивало. Гель для душа растекается по телу приятной пеной, и у Вовы мелькает предательская мысль вернуться в постель и поспать ещё хоть чуть-чуть. Это тоже совершеннейшая рутина, он хочет так сделать каждое утро и никогда не делает, через сорок пять минут он будет завтракать в кофейне с Сашей, а потому он просто ополаскивается, и, выкрутив кран в изначальное положение (Кристина любит регулировать сама), встаёт мокрыми ногами на холодный резиновый коврик и протягивает руку за халатом. Через несколько секунд телефон завибрирует и высветится сообщение вроде: «Ну что, пенсионер? Глаза уже продрал или опять спишь на ходу?», на которое он вышлет смайлик руки, демонстрирующей средний палец, и щёлкнет ключом от машины. Пора будет прогревать двигатель и одеваться, чтобы выскочить навстречу морозному утреннему Киеву. Но это будет не прямо сейчас, и у него ещё есть немного времени, чтобы лениво развалиться на диване, бездумно листая ленту Инстаграма. Когда-то там мелькали их фотографии, они были на них так близко, они улыбались друг другу, смеялись миру в лицо, это было в то золотое время, когда они безоглядно любили друг друга, или, по крайней мере, так считали. Наверное, через это проходят все, рано или поздно страсть угасает, и остаются тёплые воспоминания о былых чувствах, взаимоуважение и привязанность, подкреплённая браком, детьми или ещё чем-то столь же важным и совместным. Их страсть, выросшая из дружбы, вновь ею и обернулась, и потерять Сашу сейчас было бы для него трагедией, пережить которую было бы невероятно тяжело, как тяжело было расставаться с Леной, навсегда прощаясь с прежним укладом жизни. Три года назад Вова был так сильно в него влюблён, что готов был пойти на всё, чтобы провести с ним ещё хотя бы пару минут, чтобы ещё несколько мгновений обнимать его, не позволяя всему миру увидеть их тайное, запретное. Искушение было так сильно, что он перестал ночевать дома, а когда Скичко уехал на несколько дней, обнаружил, что похудел почти на два кило, зато приобрёл, по мнению Лены «очень интересное выражение лица». Конечно, она догадывалась, не могла не догадываться, лишь с объектом столь бурного романа немного промахнулась. Но в целом, положа руку на сердце, Вова не назвал бы её ревнивицей, скорее, она молча наблюдала, как он отчаянно пытается разрушить свою жизнь. — У тебя тут что-то, — жена поправляет ему воротник, и он с ужасом понимает, что она имеет в виду здоровенный засос, который он умудрился не заметить, когда брился. — Ты приедешь сегодня? — Лена смотрит спокойно, в её голосе нет намёка ни на злость, ни на начинающуюся истерику. — Да, я… Блин, сегодня опять прогон допоздна, а потом собирался с пацанами выпить. Не неделя, а жопа какая-то. — Они оба знают, что он сейчас несёт полнейшую ахинею, никакого прогона не будет, он даже работать сегодня не должен, но Саша обещал, что они проведут вместе целый день, и желание заняться с ним сексом ещё хоть один раз сильнее любых угрызений совести. — Хорошо. — Она кивает и отворачивается, собираясь отходить, по-прежнему невозмутимая и не собирающаяся устраивать ему сцен. Не заслужил ты такой жены, Остапчук, ох, не заслужил. — Стой, Лен, ну ты чего, — он хватает её за рукав, и мягкий шёлк домашнего платья приятно скользит в его руке, на краткий миг возвращая ощущение реальности. — Выходные проведём вместе, ты, я и Эми, на набережную сходим, а? Или давай на шашлыки махнём? Одни? Мясо пожарим, покупаемся? Хочешь? — Одни? А что, Скичка взять не хочешь? — У неё дрожат губы, но Вова точно знает, что она не станет плакать, только не перед ним. Может, поэтому и продолжает вести себя как последняя сволочь. — Ему домой надо, — это, кстати, чистейшая правда. — К родителям. — Иди уже. — Лена пожимает плечами и в спешке начинает собирать раскиданные по полу игрушки — надо уже потихоньку приучать дочь к порядку. — На прогон опоздаешь. — Родная, ну ты чего, — он понимает, что зря это делает, что так нельзя, но он страшно зол на себя, и страшно не хочет возвращаться из своего блаженного мирка, который в эти тёплые летние деньки принадлежит только им с Сашей. — Я же ради вас стараюсь. Вы — моя семья, вы для меня всё. — Уйди с глаз моих, ради бога, — она выворачивается из его объятий, упорно продолжая складывать плюшевых зверей в яркую пластиковую корзину. Она на грани, но не плачет, не станет плакать, не проронит из-за него ни слезинки, она всё ещё любит его, и единственная возможность сохранить их отношения — не уронить своё достоинство в его глазах. — Ничего нет, всё хорошо, правда, — врать намного сложнее, когда они оба знают правду. — Я люблю только тебя. — Прошлой ночью он говорил это же, когда под ним лежал Саша, их пальцы переплетались, а Вова вбивался в него с такой силой, словно пытался отпечатать эти слова прямо в нём. — Не говори так. — Лена протягивает ему телефон. — Иди, тебя ждут. — На экране высвечивается: «Так хочу тебе отсосать». Очень романтично, Скичко, ничего умнее не придумал. От воспоминаний Вову отвлекает настойчивая трель телефона, оповещающая о том, что он уже на пять минут отстаёт от графика, ибо созваниваются уже перед самым его выходом из дома, поэтому приходится в срочном порядке одеваться, искать ключи, кошелёк и документы, на ходу приглаживая волосы, и, разумеется, как и бывает в подобных случаях, всё лежит не на своих местах, пуговицы на рубашке категорически не желают застёгиваться, права, очевидно, решили сменить место жительства на «под шкафом», вдобавок он с грохотом роняет на кафель обувную ложку, на что Кристина сонно кричит: «Какого хрена ты там делаешь?», и приходится громко извиняться, стоя в наполовину зашнурованных ботинках. Чертыхаясь себе под нос, Вова бежит к лифту, понимая, что забыл перчатки, но времени возвращаться всё равно уже нет, день расписан по минутам, и, если он задержится, у него будет всего полчаса на завтрак в приятной компании, а не сорок минут, как положено. Слава богу, лифт всё же не застревает, и он пулей вылетает в холл первого этажа, на ходу хлопая себя по карманам, чтобы отыскать вновь потерявшиеся ключи, хотя пешком было бы гораздо быстрее. Впрочем, учитывая его невезучесть этим утром, он бы скорее свалился с лестницы кубарем, переломав себе все кости. И он не знает, стоит ли задумываться над тем, что его вдохновляет такая перспектива, ведь она предвещает как минимум месяц заслуженного отдыха от этой бытовухи, которая мучила его в первом браке, и просто убивает сейчас. В машине холодно, в сиденье почему-то не включился подогрев, и теперь ему приходится ёрзать на нём, пытаясь поудобнее устроиться на этом кусочке кожаного айсберга, в который оно превратилось за ночь. Какой-то дебил запер его на парковке, и Вова тратит втрое дольше времени, чем обычно, чтобы выехать на улицу, одновременно пытаясь найти во всём этом хоть что-то хорошее, пора снова становиться самим собой, весёлым и добрым парнем, которого любят все (в последний год количество «всех» значительно поуменьшилось), и которого в нескольких кварталах отсюда уже ждёт лучший друг, чтобы вместе выпить кофе и просто немного посидеть вместе перед началом рабочего дня. Вова стоически выдерживает нескончаемый поток машин, поворачивающих налево, не желающий загораться зелёным светофор, какого-то идиота, видимо, мечтающего о смерти под колёсами Рендж Ровера, но пережить дорожные работы ему помогает лишь вид размахивающего какой-то папкой Саши, который, как обычно, улыбается ему своей самой обаятельной на свете улыбкой. Тот распахивает дверь и тут же оглушительно хлопает ею, с размаху приземляясь на сиденье. — Потише нельзя? Не в маршрутке, — теперь, когда они вместе, Вова выкручивает руль уже более плавно, успокаиваясь, до кофейни ехать минут семь, они вполне успевают, а если и нет, Саша уже всё равно здесь, а выпить кофе и съесть сэндвич с ветчиной и французским сыром можно и на работе. — Чого ти такий злий зранку? Жінка не дає? А я казав, не тре так скоро одружуватись, ти ще від попередньої не відійшов. — Он смеётся, запрокидывая голову, шапка совсем слазит на макушку, и Вова с трудом удерживается, чтобы не напялить её назад, натянув на глаза. Рядом с Сашей его всегда тянет на какие-то ребяческие выходки. — Це не я злий, це ти мені двері відірвати хочеш. — Он спорит по инерции, на самом деле уже начиная успокаиваться, ведь утро понемногу входит в свой привычный ритм. Они выруливают на шоссе, и Скичко кладёт руку на его ладонь, лежащую на переключателе скоростей. — Та заспокойся вже, схоже ніби тебе давно не їбали. Але я готовий це виправити! — Он снова смеётся, а Вова закатывает глаза, но руку не скидывает — привычка. — І що, навіть не цьомкнеш? Он притворно обиженно сдвигает брови и делает вид, что отворачивается к окну, и Вова, вздохнув, тянется, чтобы мазнуть губами по сашиным, стараясь придерживать руль, чтобы машину не повело в сторону. Саша отвечает, прихватывая его за нижнюю губу, но Вова быстро отстраняется, он прекрасно знает, что оргии в автомобиле во время движения — удел дешёвых боевиков с высоким возрастным цензом. — Як ти взагалі? Дійсно якийсь засмучений, — Саша тревожно смотрит на него, проводит пальцами по щеке, — щось із дітьми? — Та просто вже замахався в таку рань вставати, ще й кудись їхати, — он пожимает плечами. Это его обычное состояние, но Скичко постоянно делает вид, что волнуется. Он поворачивается и смотрит на Сашу, их взгляды на какую-то долю секунды пересекаются, и Вова пытается сказать ему, безмолвно выкрикивает то, что так его мучает, что он хочет расстаться с ним навсегда, и что расстаться с ним на неделю подобно смерти, потому что, чёрт возьми, никуда не девается обычная человеческая биология, и если вы выдержали три года быть любовниками, дальше всё равно будете связаны, пускай иначе, но это никуда не девается. Скичко улыбается ему, продолжая поглаживать руку, лежащую на рычаге. Нихрена он не понимает. Тянется к магнитоле, включает к радио, листает станции, и, остановившись на одной, откидывается назад на спинку сиденья: — Я просто покохав, та пізно зрозумів, — орёт, размахивая руками, принимаясь трясти Вову за рукав, — покличу я, і прийде та тільки з розуму зведе, а потім зникне, як дим, тарам-там, нема з ким! — Дурень, — Остапчук закатывает глаза и смеётся, вслепую нашаривает кнопки, собираясь сменить радиостанцию. — Ні, не треба, ти чого, — Саша отпихивает его руки и снова орёт во всё горло, — а, може буть, вона не та, або примарилась мені… — Да не буду я Павлика слушать, — хохочет Вова, — давай ещё что-нибудь поищем. — Мені бракує слів. Я просто покохав та пізно зрозумів. — Саша кладёт руку ему на колено, слегка сжимая. — Я тебе теж покохав та пізно зрозумів. — Вова вновь отворачивается, отчаянно пытаясь сконцентрироваться на дороге. Он не любит, когда Саша заводит эту тему. — Покличу я — вона прийде, та тільки з розуму зведе, а потім зникне як дим! Он не хочет продолжать этот разговор, не хочет слушать дебильную попсовую песню, из которой, как выясняется, тоже можно извлечь какой-то смысл. Он не хочет думать о словах Саши, о том, как больно они режут по сердцу, как вспоминаются их, вроде бы совсем недавние, такие счастливые отношения. — Ну и нафиг ты меня сюда притащил? — Вова недоволен, на кой чёрт надо было вылезать из тёплой постели, где так приятно было снова и снова ласкать друг друга, не оставляя неисследованным ни миллиметра кожи. А теперь Скичко зачем-то заставил его идти в душ, который он не собирался посещать ещё часов двенадцать — благодаря неимоверным дипломатическим усилиям у них были почти целые сутки. Сутки, в которые Вова собирался категорически отрицать существование внешнего мира. — Сейчас увидишь, — Саша как всегда ослепительно улыбается, и вообще выглядит так, будто собирается сделать какой-то невероятный сюрприз. — Чёрт, да где же она? — Он роется в шкафчике под раковиной, недовольно выуживая оттуда бесчисленные баночки и крема. — Да что ты ищешь-то? — Вова присаживается рядом с ним, — скажи уже, конспиратор хренов! — Ось ти де! Від мене не сховаєшся, скотиняка така! — Он опять пародирует Ляшко, и Вова мрачно смотрит на него, он ненавидит, когда Саша так делает. — Я тебя сколько раз просил! Я и так с депутатом трахаюсь, а с «Радикалами» вообще не хочу дела иметь. Мне и в жизни политики хватает… — Он прерывает свою гневную проповедь на полуслове, осознав, что Скичко победно трясёт у него перед носом бомбочкой для ванн. — Да хватит тебе, — Саша встаёт и протягивает ему руку, тут же присаживаясь на край ванны, затыкает слив и выкручивает краны на полную. — Сейчас всё будет. — Зачем? Таким только женщины в кино занимаются, — Вова присаживается рядом с ним, принимаясь поглаживать по бедру, нестерпимо хочется вернуться в постель, но Саша неожиданно оказывается против, скидывая его руку. — Да подожди ты, сейчас наберётся и будем развлекаться, — он улыбается и смотрит на Вову так вдохновенно, словно сделал какое-то открытие и ждёт, чтобы его оценили. — Какого хрена? — Вова пытается притянуть его к себе, он чувствует себя мальчишкой, у которого в голове гуляет ветер, а мысли все только о том, как бы позажиматься с красивой девчонкой. А Саша ведь действительно красивый, просто охуительно красивый, это только слепой не заметит, это видят даже мужчины, спроси их, кого они считают красавчиком украинского шоу-бизнеса, большинство, не задумываясь, ответит «Скичко». — «Це єдине, що рятує наши сексуальні стосунки після дванадцяти років життя з дружиною», — он смеётся так, что чуть не сваливается в ещё не успевшую набраться ванну, и Вова вынужден подхватить его, одновременно изображая, как пробивает себе лицо мощнейшим фейспалмом. В ту пору ему ещё не нужны были игрушки и прочие ухищрения в постели с Сашей, их влечение друг к другу ещё не было на уровне «слезь с меня, футбол смотреть мешаешь», они и впрямь хотели друг друга. Не по привычке, не потому что когда-то было хорошо, а потому что действительно возбуждались, фантазировали друг о друге и ждали момента, когда можно было эти фантазии осуществить. И смс порнографического содержания тогда отправляли не потому, что было лень воплощать это всё в реальность, а потому что не было возможности, а чуть что, бежали друг к другу, выкраивали время, собирая по минутам, часам, шансы быть вместе и наслаждаться этой близостью. Это уже потом Саша поперетаскал на пробу десятки смазок с откровенно химическим запахом, пытался уговорить его засунуть в себя странный девайс непонятного назначения, предлагал приобрести какую-то особенную подушку для секса, на что Вова лишь громко фыркнул, увидев её цену. Ну не стоит обыкновенная ортопедическая подушка одиннадцать тысяч, ну вот хоть убейте. Скичко предлагал считать в долларах, а не в гривнах, но даже так выходило, что это совершенно излишняя покупка, относящаяся к категории «с жиру бесятся». Да и вряд ли что-то уже могло вернуть их туда, в самое начало отношений, когда Вова был готов трахать его не то что без подушки, его и полное отсутствие мебели в комнате не остановило бы. Но это было так давно, что будто не было вовсе. Теперь они сидят в одной машине, друзья, близкие, и в то же время достаточно чужие друг другу, чтоб поверять сокровенное, как бы ни старался Саша доказать обратное. Их время безвозвратно ушло, и сейчас они просто делают вид, что любят друг друга, хотя с куда большим удовольствием Вова отказался бы от этого спектакля и снова вернулся бы в статус друзей, выпивающих по выходным и обсуждающих своих жён и детей. Для них это не то чтобы запретная тема, но говорить об этом Саша по каким-то своим причинам не любит. — Иди сюда, — Скичко наклоняется, притягивает его к себе и целует, как только Вова заглушает двигатель, подъезжая к кофейне. Это уже не ощущается, как прежде, когда он готов был полжизни отдать за этот момент, уже нет чувства, будто они сливаются, соединяются, образуя единое целое где-то в нирване, нет, теперь он уже замечает, что побрился Саша сегодня не очень качественно, что перед выходом зачем-то сожрал мятную конфетку, и что губы у него обветренные и шелушатся. Вова старается как можно скорее покончить с этими дежурными обжиманиями, не потому что кто-то может увидеть (если честно, ему всё равно), но потому что это настолько рутинно, что он уже просто не выдерживает. И вдруг понимает, что Саша настойчиво пытается впихнуть ему что-то в руку, небольшое, не очень тяжёлое, но вполне ощутимое. Это оказывается старая, потрёпанная тетрадка, какие были ещё в его детстве, толстая, с тёмной клеёнчатой обложкой и жёлтыми страницами без полей. — Это ещё что? — Вова в недоумении вертит её в руках, пытаясь осмотреть и не находя ничего примечательного. — Нафига ты эту макулатуру припёр? — Это не макулатура, — взгляд у Скичко становится невероятно серьёзным, он закусывает губу, словно сомневаясь, можно ли доверить Вове такую ценность. — Экспонат. В прямом смысле слова. — Подожди, — Вова мотает головой, — ты меня совсем запутал. Что это такое? Зачем оно тебе? А главное, зачем оно мне? — Чёрт, — Саша принимается тереть виски, нервно поглядывая на тетрадь в руках Вовы. — Ладно, — говорит он, будто на что-то решаясь. — Помнишь, я говорил, Лиза занимается Чернобыльским музеем? Ищет разные истории, скупает вещи. Потом сама старается всё изучить, перед тем как выставлять. Это было в одной из коробок, которые привезли на выставку. Я наткнулся, когда помогал ей всё это разбирать. — И нафига оно мне? — Вова всё ещё ничего не понимает, зачем Саша что-то стащил из музейной коллекции? — Пусть бы и лежало на выставке. — Это нельзя на выставку. Это вообще никому нельзя показывать. И вообще хорошо, что это я нашёл, а не Лиза. Я… — Он отворачивается и долго смотрит куда-то в сторону, на улицу. — Я люблю её, но я бы не хотел, чтобы она это видела. — Это что, гостайна какая-то? — Вова отбрасывает тетрадь так, будто она его укусила. Мало ли, трогать вещи, побывавшие в Припяти — вообще так себе идейка, а если там ещё и что-то незаконное. — Лучше бы там была гостайна. — Саша бережно берёт тетрадь, рассеянно поглаживая по корешку. — Ничего такого, не бойся. Просто хочу, чтобы ты это прочёл. Хотя бы начало. Вова задумчиво смотрит на «экспонат». В самом деле, все тайны имеют свой срок хранения. Даже если и было там что-то секретное, что-то, что содержало в себе тайны великой державы, этой державы уже давно нет. Но что там такое, почему Саше это кажется таким важным? И почему так необходимо, чтобы Вова с этим ознакомился? Что там такого, что это не только нельзя показывать на выставке, чёрт бы с ней, Скичко не дал прочесть собственной жене, а это уже о чём-то да говорит. — Ну хорошо, — примирительно отвечает он, собравшись с духом, — если так нужно, я посмотрю. Но не прямо сейчас. Пошли, мы пожрать не успеем. — Нет. — Скичко категоричен. — Прочти прямо сейчас. Потом, если захочешь, я отдам тебе, посмотришь остальное, прочти хотя бы пару страниц, потом решишь. Вова тяжело вздыхает. Он никогда не любил с ним спорить. Саша — это страсть, энергия, живой огонь, дыхание самой жизни. Жизни, которой ему так не достаёт теперь, он задыхается без неё, ему душно в огромном городе, и хочется назад, в Торонто, но и расстаться с ним он тоже не может. Приходится вновь брать тетрадь, и осторожно, еле касаясь хрупких страниц, открыть в самом начале. Привіт, Льоню! Сподіваюся, в тебе вистачило терпіння дочекатися вечора, і скоро ми знов побачимось. Я зайду за тобою о 22.30, підемо разом, як зазвичай. Дуже радий, що ми це зробили, деякі речі я не можу казати вголос, я б дуже-дуже хотів, але я просто не можу. Нас ніхто не зрозуміє, ти ж знаєш. Знаю, що я дурень та боягуз, але поки твоєї доброти вистачає на це, не все втрачено. Дякую за минулі вихідні. Це єдине, що я можу тобі сказати, бо тільки ти можеш бути настільки добрим та відданим, щоб не звертати увагу на все це. Я не буду згадувати її ім’я, мабуть, тобі це неприємно, але я вдячний тобі за все, що ти робиш для мене та моєї родини. Скажу лише, що завдяки цьому, я ніколи не матиму проблем через те, що хочу провести час із тобою. Це ж на краще, так? Я сподіваюся, що хоч це може тебе заспокоїти, бо нічого іншого запропонувати, на жаль, не можу. Мені дуже соромно казати це навіть так, але, будь моя воля, я б кричав про це на весь світ. Я знаю, що це ти вже чув, що ти б хотів більше, але я можу сказати тільки: я кохаю тебе, я роблю все, щоб бути поруч з тобою якомога більше і частіше, я робитиму це й далі. Але досить цих балачок. Ти заслуговуєш на щось набагато більше, я знаю. Щодо аспірантури, мені ця ідея не здається хорошою. Керівництво завжди женеться за показниками, але насправді там немає нічого, за чим було б треба вертатись до тієї столиці. Ми з тобою — люди практики, хай науковці самі там щось вигадують, поки ми працюватиме та робитиме щось дійсно важливе. Принаймні наша діяльність несе користь прямо зараз, а не «теоретично» та через двадцять років. Але ти мене з цього приводу не слухай. Я просто не хочу, щоб ти кудись їхав, щоб залишав мене тут самого, бо, сам розумієш — ступінь означає роботу десь поблизу від великих міст, точно не тут. Якщо поїдеш, сюди ти вже не повернешся. Тобі треба дбати про себе, тож, якщо вважаєш, що це — твоє, я буду радий за тебе, але буду сумувати за тобою. Отже, десь так виходить. Я не хочу нічого драматизувати, але й прощатися із тобою не хочу. Ти ніколи не був та не будеш для мене чужим. Завжди пам’ятай, де б ти не був, що б і з ким не робив — ти можеш звернутися до мене. І я завжди буду поруч, щоб підтримати тебе. До зустрічі. Якщо ти все ж не витримав та прочитав це перед тим, як спати — на добраніч. Точніше, на добрадень. Скоро побачимось. Саша. Вова поднимает глаза, встречаясь взглядом со Скичко, напряжённо сидящим в ожидании. Действительно, он был прав. Это нельзя показывать никому. Более того, Вова абсолютно уверен, что тот, кто это писал, сам бы прыгнул с этой тетрадкой в открытый реактор, если бы знал, что её когда-нибудь найдёт кто-то, кроме того, кому это было адресовано. Такие вещи люди во все времена предпочитают скрывать. Но если Вове раскрытие их тайны грозит лишь бесконечными пересудами и хейтом в социальных сетях, которые у него и так, в общем-то, имеются, то чем всё обернулось бы для этих людей, он даже знать не хотел.